Kitabı oxu: «Июльские розги»

«Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына;

а кто любит, тот с детства наказывает его» .

Притчи 13:24

ГЛАВА ПЕРВАЯ

– Как же ты вытянулся за эту зиму, – улыбается пани Фелиция, разглядывая Марека. – Как возмужал! Да ты уже совсем взрослый, Марек!

Пани Фелиция не может удержаться, тянется через стол и ерошит племяннику волосы.

– Ну что вы тетушка, право, не нужно, – хмурится Марек и откидывает назад упавшую на глаза челку.

На столе горит лампа с апельсинового цвета матерчатым абажуром с бахромой. Из сумрака в круг света выходит Грася со старым медным самоваром фабрики Ферже, украшенным гербом с орлом и оттисками. К цветущему жасмину примешивается вкусный запах древесного дымка, и Мареку сразу вспоминаются другие летние вечера за этим застеленным льняной скатертью просторным столом в доме пани Фелиции. Ему вспоминается, как Грася в темном платье по щиколотку и белом фартуке с кружевной отделкой так же, как сейчас вносила на вытянутых руках медный самовар, а за окнами догорал вишневый закат, или стучал по кровле дождь, а бывало к оконным стеклам так плотно прилегал туман, что не было видно ни соснового бора, ни самой ограды палисадника.

С конфорки самовара Грася снимает фарфоровый заварочный чайник и сперва наливает в чашки густой и черный, как деготь, пахнущий мятой и чабрецом чай, а после разбавляет его кипятком из самовара.

– Спасибо, душечка, – благодарит горничную пани Фелиция.

– Я сию минуту пирожки принесу, – говорит Грася и неслышно уходит.

В большом доме пани Фелиции обычно служат две горничные. Но час уже поздний, и другую горничную, Алишу, тетушка велела не будить.

Створки всех трех окон в гостиной распахнуты наружу, в густой сиреневой темноте подле дома стоят кусты жасмина, в палисаднике трещат цикады, ситцевые занавески на окнах ходят туда-сюда от легкого движения ночного воздуха.

Марек придвигает по скатерти чашку ближе к себе. Берет щипцами колотый сахар из сахарницы, роняет в чашку и размешивает мельхиоровой ложкой. Сдувает в сторону пар, осторожно отхлебывает из чашки, конечно, обжигается и ставит чашку обратно на блюдце.

От Торуни до Картузов он добирался на электричке, потом ехал на автобусе до поворота на Маженье, а дальше шел пешком через село, по мосту через речку, по светящейся в сумерках дорожке через сосновый бор до самого дома пани Фелиции. Марек чувствует себя помятым и уставшим с дороги. У него слипаются глаза. Марек думает, что попьет с тетушкой чая, уйдет во флигель, ляжет на кровать и уснет раньше, чем его голова коснется подушки.

– Ксения должна была передать с тобой письмо, – напоминает пани Фелиция.

– Да, верно, – говорит Марек, – я совсем позабыл.

Он тянется к дорожной сумке, которая стоит на пустом стуле подле него. Марек до последнего надеялся, что тетушка не вспомнит о письме. Он знает, что ничего хорошего его старшая сестра Ксения пани Фелиции писать не станет.

Когда Мареку было двенадцать, его родители уехали работать по контракту в Перу. Работа горных инженеров в Перу оплачивалась в разы лучше, чем в Европе, правительство активно инвестировало в нефтяную отрасль. Но брать Марека с собой мама побоялась. С тех пор он жил в Торуни у старшей сестры, а летом приезжал погостить к тетушке Фелиции в Маженье. Так незаметно пролетело шесть лет, и этой весной Мареку исполнилось восемнадцать. У него карие глаза и курносый нос. Волосы у Марека темно-русые, они немного вьются и вечно лезут в глаза. Мареку следовало бы почаще стричься, но он терпеть не может парикмахеров. Что о нем сказать еще? Как и отец, Марек невысокого роста, но хорошо сложен. И если вы прогуляетесь с Мареком по улицам Торуни и станете спрашивать у встречных панночек, хорош собой молодой человек или нет, то десять панночек из дюжины, вам ответят, что Марек определенно хорош собой, и они будут рады с ним познакомиться. Сам же Марек давно про себя решил, что он совсем не красавец, но как будто и не урод и больше к этому вопросу не возвращался.

Марек достает из сумки письмо и протягивает пани Фелиции. Тетушка ножом для бумаг открывает конверт и достает сложенный в несколько раз лист писчей бумаги. У Ксении крупный неровный почерк, Марек со своего места видит, как строчки письма наползают друг на дружку. Пани Фелиция торжественно вынимает из футляра очки в толстой роговой оправе и водружает их на нос.

Скрипят половицы. Долговязая Грася с длинной перекинутой через плечо косой выходит из сумрака и ставит на стол блюдо с пирожками. Пани Фелиция читает письмо Ксении и хмурится. Сам не заметив как, Марек съедает пирожок с ревенем и тянется за другим.

– Спасибо, Грася, – говорит Марек. – Какие же вкусные у тебя пирожки!

– Я с утра напекла, как знала, что гости будут, – улыбается горничная и тоже садится к столу.

– Ксения пишет, что ты скверно учился в этом году, – замечает тетушка, глядя на Марека поверх сидящих на кончике носа очков. – Я поняла из письма, что ты завалил экзамены?

– Да, тетушка.

– И аттестата об окончании школы ты не получил?

Марек молча качает головой. Он старается не смотреть на тетушку.

– Позволь узнать, – спрашивает пани Фелиции. – По каким предметам ты не добрал баллов?

– По физике и литературе, – отвечает Марек, разглядывая льняную скатерть на столе.

– Я тебя знаю, Марек. Ты же умный мальчик, – говорит тетушка, обиженно поджав губы. – Тебе просто напросто лень учиться! Пожалуй, мне придется найти для тебя репетиторов на лето. Вот, не было печали!

Пани Фелиция складывает письмо и прячет в конверт. Она сидит за столом, подперев кулачком подбородок, и задумчиво смотрит на Марека.

– А еще Ксения пишет, что с тобой никакого сладу нет. Что ты совсем отбился от рук. И тебя нужно драть, как сидорову козу.

Марек краснеет и едва не давится пирожком с ревенем. Грася тихо смеется. Она сидит с краю стола в темном платье, глаза горничной поблескивают в электрическом свете, льющемся из-под матерчатого абажура с бахромой.

– А еще Ксения пишет, что выходит замуж, – продолжает пани Фелиция. – И переезжает в Варшаву, к жениху.

– А я его видел, – кивает Марек. – Такой рыжий с бородкой, в клетчатом пиджаке. Всю весну за сестрой таскался… Ну надо же, а она мне ни слова не сказала! Что же получается, Ксения уезжает в Варшаву, а как же я?

– Поживешь у нас в Маженье, – пожимает плечами пани Фелиция, она складывает очки и прячет в футляр. – Ты, наверное, будешь сильно скучать по Торуни?

– Это вряд ли. Ничего хорошего я в этой Торуни не видел. Да и Ксения меня терпеть не может.

– Зря ты так говоришь! – возражает тетушка. – Ксения тебя любит.

– Наверное, любит, – не спорит Марек. – Только отчего-то вечно меня шпыняет.

– В Маженье есть школа. Пойдешь осенью учиться… Вот что я подумала, одна моя знакомая пани Бажена прошлым летом брала учеников. Так я с ней поговорю. Пускай подтянет тебя по литературе. А вот где мне найти репетитора по физике, ума не приложу!

– А как же пан Лисовский? – спрашивает Грася.

Коса у горничной длинная, почти по пояс, она лежит на груди у Граси словно змея, а панночка поглаживает ее рукой.

– Это какой же Лисовский? – переспрашивает тетушка. – Тот, что учит в сельской школе?

– Тот самый. Шимон Лисовский.

– А он разве ходит по ученикам? Вот не знала! Для такого лентяя, как Марек мне лучше репетитора и не найти!

Тетушка улыбается своим мыслям и прихлебывает из чашки остывший чай. Нынешним летом, в июне пани Фелиции исполнится тридцать пять. Это высокая дородная женщина, у нее миловидное округлое лицо, широкие брови и большой мясистый нос, который, стоит сказать, нисколько её не портит. Глаза у пани Фелиции тоже карие, только заметно светлее, чем у племянника. Свои густые и черные как смоль волосы тетушка обычно собирает в большой пучок на затылке и скрепляет старой латунной заколкой в виде бабочки.

– Тетушка, а Катаржина никуда не уехала? – спрашивает Марек.

– Здесь твоя Катаржина, куда она денется, – тетушка отодвигает от себя по скатерти пустую чашку. – Я её встретила на днях. Говорит, что нашла работу в Картузах… Грася, душечка, принеси мне портмоне.

Грася поднимается из-за стола, проходит по гостиной к серванту, выдвигает ящик и приносит тетушке портмоне. Пани Фелиция достает из портмоне злотый и протягивает Мареку.

– Раз ты завтра все равно пойдешь в село, зайди в лавку и купи дисциплинарный журнал. Сам знаешь, какой.

– Пани Фелиция…

Тетушка с усмешкой смотрит на Марека.

– Я тоже думала, что ты повзрослел, и мы сможем без этого обойтись, – говорит пани Фелиция. – Но Ксения на тебя жалуется… Что же, поживем-увидим. Без нужды я не сделаю ни единой отметки в этом журнале. Ты же знаешь, Марек, я никогда напрасно тебя не наказывала.

– Да, тетушка.

Марек знает, что пани Фелиция души в нем не чает, но это не мешает тетушке воспитывать его в строгости. И он должен признать, тетушка всегда поступала с ним справедливо.

– Ну, нечего полуночничать, – пани Фелиция поднимается из-за стола. – Поцелуй свою любимую тетушку и отправляйся спать. Я велела Граси постелить тебе во флигеле.

Марек поднимается, обходит стол и целует пани Фелицию в щеку. Как он ни вытянулся за эту последнюю зиму, пани Фелиция все равно выше его на полголовы.

– Доброй ночи, тетушка.

– Доброй ночи.

ГЛАВА ВТОРАЯ

У Катаржины яркие васильковые глаза, лукавые и смешливые, нос «уточкой», длинные русые волосы оттенка выгоревшей на солнце пшеницы. Когда Катаржина улыбается, на её щеках появляются две симпатичные ямочки. Она худенькая, стройная и легкая. Марек идет за ней по сосновому бору и не может налюбоваться на панночку. В голове у Марека стоит какой-то веселый звон. Вот Катаржина останавливается и садится на корточки, чтобы обобрать землянику с куста. Марек присаживается рядом. Катаржина говорит ему что-то и смеется, но он не слышит ни слова. Марек смотрит в её яркие васильковые глаза. Он не может удержаться и быстро целует панночку в испачканные земляникой губы. Панночка сперва отвечает на его поцелуй, а потом словно спохватившись, отталкивает Марека и поднимается на ноги.

– Я по тебе с ума схожу, – говорит Марек тихо.

– Марек, – говорит Катаржина строго, – не лезь ко мне целоваться, а иначе я пожалуюсь твоей тетке! И не распускай руки.

Она не спеша идет по тропинке и ищет землянику. Сегодня на Катаржине короткий по колено голубенький сарафан. Марек идет следом и разглядывает стройные, смуглые от загара ножки Катаржины. Его взгляд скользит от пяток и узких щиколоток панночки вверх по гладким икрам к ямочкам под коленками. У Марека сладко ноет низ живота. Сноп белого солнечного света валится промеж сосновых крон на тропинку. Пшеничные пряди волос, рассыпанные по плечам Катаржины, горят на солнце. У Марека кружится голова, он останавливается и прислоняется спиной к стволу. Он чувствует, как его член твердеет и поднимается в штанах.

– Катаржина… – говорит Марек негромко.

Панночка оглядывается и смотрит на Марека лукавыми смеющимися глазами.

– У меня, между прочим, есть жених, – говорит панночка.

– Жених? – недоверчиво переспрашивает Марек.

– Его зовут Зденек, – рассказывает Катаржина. – Он офицер. Зденек сейчас в полку на учениях, но скоро должен вернуться. Вот. А в конце лета мы сыграем свадьбу… Марек, что с тобой? У тебя такое лицо…

– Зуб заболел, – врет Марек и пинает ногой сосновые шишки.

Неожиданно он принимается смеяться.

– Ты же меня дурачишь, – говорит Марек. – Я вспомнил, ты прошлым летом рассказывала мне ту же самую байку. Только я позабыл, что за жених у тебя был в тот раз. То ли полковник, то ли кадет из училища. Нет, не вспомню, но точно военный. И я тогда купился. Нет у тебя никакого жениха!

– Нет, есть! – говорит Катаржина и смотрит на Марека исподлобья.

– Говоришь, его зовут Зденек?

– Да, Зденек.

– А где он служит, твой жених? В кавалерии? Или в танковых войсках? А может, он летчик? – продолжает допытываться Марек.

– В кавалерии, – неуверенно отвечает Катаржина, а потом сама себя поправляет. – Нет, он летчик!

– А учения где? Наверное, в Верхнеплюевке?

– Да, как раз там.

– Как же так, – говорит удивленно Марек и чешет затылок. – Там ведь нет военного аэродрома. Да и самой Вернеплюевки тоже нет, я ее только сейчас выдумал.

– Дурак, – говорит Катаржина, поворачивается к Мареку спиной и быстро идет по тропинке.

Марек усмехается и бежит следом.

– Знаешь, – рассказывает Марек, нагнав панночку. – Я теперь круглый год буду жить в Маженье. Моя сестра Ксения выходит замуж и переезжает в Варшаву. Так что в Торунь я больше не вернусь.

– Тебе здесь будет скучно, – говорит Катаржина. – У нас такая глушь, просто самый настоящий медвежий угол. А Торунь все-таки город.

– А мне здесь нравится. И теткин дом нравится, и эти сосны. А в Торуни все какое-то серое и бесприютное. И летом там податься некуда. И потом, теперь я смогу видеть тебя каждый день.

– Опять ты за свое, – вздыхает Катаржина. – А что ты будешь здесь делать? Пани Фелиция еще не нашла для тебя работу?

– Я еще аттестата не получил, – немного смущаясь, признается Марек. – Завалил выпускной экзамен по двум дисциплинам. Так что с осени я буду ходить в здешнюю школу.

– Знаешь, Марек, у нас в школе учат по старинке, – говорит Катаржина и смотрит на Марека лукавыми глазами. – В классах до сих пор стоят козлы для порки.

– Ну уж дудки, – смеется Марек. – Второй раз я на твои байки не куплюсь.

– Можешь не верить, дело твое, – Катаржина пожимает плечами.

Они молча идут по тропинке. Белый полуденный свет валится в просвет между сосновых крон и печет, и обжигает Мареку шею и руки. Где-то возле реки кукует кукушка.

– Знаешь, а мне частенько доставалось, – вспоминает с улыбкой Катаржина. – Я та еще лентяйка.

Она откидывает упавшую на лицо соломенную прядь и останавливается в том месте, где тропинка начинает спускаться вниз с косогора к мосту. Сквозь стволы сосен видна медленная речка с зеленоватой сверкающей под солнцем водой, утопающее в зелени садов село на другом берегу, и в стороне от села, возле самой дороги на Картузы – одноэтажное здание сельской школы, обшитое досками и выкрашенное скучной зеленой краской.

– Физику в старших классах преподает Шимон Лисовский, – вспоминает Катаржина. – Так вот, пан Лисовский, словно откуда-то знал, что я поленилась выучить урок, и именно в этот день вызывал меня к доске. Кончалось тем, что я ложилась на эти кошмарные козлы, а пан Лисовский снимал с крючка ротанговую трость, – Катаржина смеется и качает головой. – Какой ужас! Но вот странное дело… Сейчас я понимаю, как мне не хватает этих регулярных выволочек. Я такая несобранная, просто кошмар! Я ленюсь, валяюсь до обеда в постели. Хотела ухать в Варшаву, поступить в университет, но так не смогла подготовиться к экзаменам. Попусту потеряла год. Устроилась на работу в Картузы, но на третий день проспала, и меня уволили…

– Тетушка хочет, чтобы я все лето занимался с репетиторами, – сообщает Марек. – Она говорила про какую-то пани Бажену и Шимона Лисовского. Ты думаешь, это тот самый пан Лисовский?

– А у нас только один пан Лисовский. Во всей округе.

Катаржина звонко смеется и сбегает по тропинке вниз с косогора, Марек бежит следом. Они выходят из тени соснового бора и по мосту переходят речку. Ниже по течению на реке сделана запруда и там, на дамбе в кустах ивняка стоит водяная мельница. Сколько Марек помнит, мельница стоит брошенная и пустая.

– А давай завтра прокатимся на Лисью гору, – предлагает Катаржина. – Оттуда такой чудесный вид! Я на Лисьей горе не была, наверное, с детства, а одной ехать скучно. У Иренки нет велосипеда. А Людмила, ну ты должен ее помнить, такая глупая гусыня… Так вот, Людмила, та вообще не умеет кататься на велосипеде!

– А где эта Лисья гора? – спрашивает Марек

– Ты уже, которое лето приезжаешь к тетке, а не знаешь, где Лисья гора, – удивляется панночка. – Это в той стороне, за бором, за лесом. Говорят, там раньше местные ведьмы устраивали шабаш, а может, и сейчас утраивают. И называлась эта гора не Лисья, а Лысая.

– Какие еще ведьмы? – вздыхает Марек.

– Самые обычные ведьмы, – пожимает плечами Катаржина и спрашивает. – Так мы поедем завтра на Лисью гору?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Марек провожает панночку до дома, а потом заходит в лавку со всякой всячиной. Это старая изба в три окна, сложенная из потемневших некрашеных бревен. Марек поднимается на покосившееся крыльцо, толкает дверь и сразу попадает в перегороженную прилавком горницу. В лавке полно всякой всячины, кажется, здесь есть все от садового инструмента и гвоздей до книжек и письменных принадлежностей. Вдоль стены выстроились шеренгой новенькие лопаты, грабли и вилы. На полках стоят жестянки с маслом. По углам свалены какие-то мешки, может с удобрением, а может, с цементом. За прилавком у стены – пара шкафов с распашными застекленными дверцами. Подле одного шкафа стоит хозяйка лавки и что-то расставляет на полке. Сколько хозяйке лет Марек сказать не берется. Пани не молода, но еще не старуха. У нее костистое недоброе лицо, глубоко запавшие тусклые глаза, острый подбородок и повязанная на голове косынка.

Колокольчик на двери звякает, и хозяйка оборачивается к вошедшему в лавку Мареку.

– Доброго денечка, – говорит вежливо Марек.

– Что пану угодно? – спрашивает хозяйка, недобро ухмыляясь тонкогубым ртом.

Молодой человек останавливает возле прилавка.

– Мне нужен дисциплинарный журнал, – говорит Марек и чувствует, что краснеет.

Его взгляд сквозь застекленную дверь шкафа быстро пробегает по полкам. Марек надеяться, что дисциплинарного журнала в лавке нет, но замечает на средней полке знакомый коленкоровый переплет.

– Ты, верно, племянник пани Фелиции? – спрашивает хозяйка, не спуская с Марека пристального взгляда.

– Да, пани, – кивает Марек.

– Привет ей передавай, – хозяйка открывает дверцу шкафа и достает со средней полки журнал в черном коленкоровом переплете.

Она кладет книжицу на прилавок, и Марек узнает эту обложку с тисненой овальной рамкой и надписью в рамке – Дисциплинарный журнал.

Марек хочет побыстрее расплатиться, забрать журнал и уйти, но хозяйка зачем-то открывает журнал посредине. Страницы аккуратно разлинованы и поделены на три столбца. Над первым столбцом жирным курсивом напечатано – дата, над вторым столбцом – характер провинности, а над третьим – мера наказания. Марек ежится, вспоминая пару серьезных выволочек, на которые он напросился прошлым летом.

– Этот журнал? – спрашивает хозяйка, поглядывая на Марека все с той же неприятной усмешкой.

– Да, пани, спасибо, – Марек чувствует, как у него пылает лицо.

Он расплачивается и, взяв журнал, выходит из лавки.

Сельская лавка стоит на берегу запруды, совсем недалеко от старой дамбы. Марек смотрит на реку из-под руки. Солнце сверкает в воде, и мост вдалеке кажется черным и будто сложенным из горелых спичек. Возвращаться к мосту Мареку неохота, и он решает перейти через речку по дамбе. День, однако, выдался жарким.

– Помню, там было чудесное местечко, чтобы окунуться, – думает про себя Марек, разглядывая другой тенистый берег реки.

Дорожка, идущая по дамбе, почти заросла, справа и слева стоят кусты и высокая Мареку по грудь крапива. У брошенной мельницы дурная слава, и местные редко ходят этой дорогой. Но что с мельницей не так, Марек не знает и каждый раз забывает спросить у тетушки. Над ним вьются слепни и то и дело садятся на мокрую от пота рубашку. Марек отмахивается от слепней сорванной с куста веткой. Вскоре он проходит мимо брошенной водяной мельницы. Это сложенная из камня постройка в два этажа, похожая на башенку. В оконных рамах поблескивают осколки стекол, ворота распахнуты настежь. Внутри мельницы темно, в луче солнечного света, падающем сквозь узкий оконный проем, виден разный сор, валяющийся на каменном полу. Марек был бы не прочь заглянуть за ворота, посмотреть, что там и как, подняться на второй этаж, если лестница еще цела, но тетушка просила не опаздывать к обеду. Пообещав себе непременно вернуться на мельницу, Марек проходит по тропинке мимо, и каменная башенка пропадает за кустами ивняка.

С дамбы Марек сворачивает на проселочную дорогу, идущую по берегу речки. Сосны стоят выше по косогору, а здесь у воды растет ива, ольха и березки. Отвесные солнечные лучи падают в прорехи в лиственном своде и россыпями монеток лежат под ногами.

Марек едва не пропускает то местечко, где прошлым летом несколько раз купался. Он сходит с дороги, пролезает между кустов и сбегает с невысокого обрыва на крохотный песчаный пляжик.

Марек стаскивает через голову промокшую от пота рубашку. Он стряхивает с ног ботинки и чувствует, как нагретый на солнце песок жжет ступни. Марек расстегивает пуговицу на поясе и снимает и бросает на песок брюки, потом оглядывается по сторонам, но проселочной дороги за кустами почти не видно. Тогда Марек стаскивает трусы и голышом забегает в речную воду. Дно быстро идет под уклон, он не удерживается на ногах и падает, поднимая кучу брызг.

Марек выплывает на середину речки, оглядывается по сторонам и видит каменную башенку мельницы, стоящую вдалеке за кустом ивы. За рекой на высоком косогоре стоит село. В этот послеполуденный час село кажется вымершим, Марек не видит ни одного живого человека, стоящего подле забора или идущего куда-нибудь по улице. Бултыхаясь в воде, Марек оглядывается назад. В ложбине между невысоких холмов желтеет под солнцем песок, на песке лежат его вещи. Налетает ветерок и раскачивает зеленые ветви, и шумит в листве, крапчатые тени ходят по берегу туда-сюда. Марек висит в зеленоватой речной воде, едва перебирая ногами. Ему кажется, что неподалеку от маленького песчаного пляжа среди осинок кто-то стоит. Марек как будто видит фигуру в темном платье неподвижную в подвижной тени деревьев. От испуга Марек забывает бултыхать ногами, уходит под воду, захлебывается и тут же выныривает, отплевываясь водой. Он быстро плывет к берегу, выскакивает из воды, но сколько ни всматривается в тень, никого не видит среди стоящих поодаль осин.

Немного успокоившись, Марек ложится ничком на горячий песок. Солнце жжет ему спину и белые незагорелые ягодицы и вытапливает из-под кожи речную прохладу. Лежа на песке, Марек смотрит, прищурясь, на другой берег и пытается найти среди зелени огородов дом Катаржины. Его мысли сами собой сворачивают к панночке. Марек вспоминает, как шел за Катаржиной по тропинке, и солнце светило сквозь ее сарафан. Марек вспоминает стройные загорелые ножки панночки и эти чудесные ямочки под коленями. Внизу живота снова сладко тянет, его член наливается кровью и становится похож на горячий немного изогнутый огурец. Марек с тревогой оглядывается по сторонам. Ветер снова налетает и шумит в листве.

Марек садится на песке, стискивает в руке эрегированный член.

Стоит ему только прикрыть глаза, как он видит Катаржину, её соломенные волосы, рассыпанные по плечам, улыбку и ямочки на щеках. Царапину на смуглом колене панночки и её тонкие щиколотки… Эрегированный член дергается в его руке и выстреливает семенной жидкостью в песок. Марек стонет и медленно валится на бок. На одно крошечное мгновение он умирает и тут же воскресает, а после на него наваливается истома. Марек думает, что надо бы уползти в тень, но только у него нет никаких сил, глаза сами собой закрываются и он проваливается в лиловую темноту.

Марек приходит в себя от того, что кто-то на него смотрит. Он чувствует чей-то пристальный и жадный взгляд. Марек вскакивает на ноги и стоит голый на этом маленьком пляже и озирается по сторонам. Ему страшно, мурашки бегут по спине. Налетает порыв ветра и раскачивает стоящие поодаль осинки. Мареку кажется, что там, в густой тени стоит фигура в темном платье, словно сама вырезанная из тени. Марек как будто различает среди осинок зеленоватое и неподвижное как маска лицо.

Он срывается с места и как был голый забегает на холмик и останавливается среди деревьев. Там нет ни души, только шумит в листве ветер, и ходят под ногами лиственные тени. С ветки срывается птица с длинным хвостом, оперенье у птицы черное, но её бока и кончики крыльев окрашены белым. Неторопливо махая крыльями, сорока летит над речкой, пока не пропадает из вида.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

– Сколько раз я просила тебя не опаздывать, – выговаривает Мареку пани Фелиция. – Ни к обеду, ни к ужину! Будь любезен научись следить за временем!

– Простите, тетушка.

– Вот, пан Лисовский, полюбуйтесь, это мой беспутный племянник Марек, – представляет тетушка молодого человека своему гостю.

По случаю жаркой погоды обеденный стол накрыт на свежем воздухе в беседке неподалеку от дома. Подле беседки стоят яблоньки, а от крыльца в траве протоптана тропинка. Тетушка и Шимон Лисовский расположились в теньке за круглым столом. На обед сегодня капустняк с пшеном, который Марек просто обожает. Посреди стола поблескивает квадратная бутыль с ржаным самогоном, рядом стоит миска с маринованной черемшой.

– Меня зовут Шимон Лисовский молодой человек, – говорит тетушкин гость, поглядывая на Марека маленькими хитрыми глазками.

Марек кланяется, садится за стол и украдкой разглядывает Шимона Лисовского.

Пану Лисовскому, наверное, лет шестьдесят или около того. У него бритая голова, кустистые брови, рыжеватые усы и бородка. Пан Лисовский крепкого сложения, коренастый с округлым и весьма поместительным животом. Несмотря на жару, пан одет в костюм с жилеткой и белую рубашку.

– Ты купил дисциплинарный журнал? – спрашивает тетушка.

Марек молча протягивает пани Фелицию книжицу в коленкоровой обложке.

– Молодой человек, – обращается пан Лисовский к Мареку. – Пани Фелиция попросила подтянуть вас по физике. И я обещал ей, что к осени вы будете знать предмет. А я, молодой человек, слов на ветер не бросаю. Да-с…

– Я полагаю, вы будете заниматься в доме, в гостиной, – замечает тетушка. – Там вам никто не будет мешать.

– Чудесно, – кивает Шимон Лисовский. – Я начну заниматься с вашим племянником сегодня. Только сперва мы отобедаем.

Горничная Алиша открывает супницу и наливает половником капустняк в тарелку Марека. Запах квашеной капусты и свежей зелени щекочет Мареку ноздри. Он понимает, что изрядно проголодался и решительно придвигает к себе тарелку.

– Пан Лисовский, у вас не будет ручки? – спрашивает тетушка.

– Одну минуту, пани, – гость ищет кармане ручку, наконец, находит, щелкает кнопкой и протягивает тетушке. – Пожалуйста.

Пани Фелиция открывает дисциплинарный журнал на первой странице и ставит в первой графе сегодняшнюю дату. Вытянув шею, Марек следит, как пани Фелиция, обиженно поджав губы, что-то пишет в дисциплинарном журнале.

– И я нисколько не сомневаюсь, пани Фелиция, – говорит Шимон Лисовский, возвращаясь к прерванному появлением Марека разговору, – что Халина Подлещ самая настоящая ведьма.

И сделав это довольно-таки странное и спорное заявление, пан Лисовский берет со стола рюмку с ржаным самогоном.

– Позвольте спросить, с чего вы это взяли? – удивляется тетушка.

– Я просто так говорить не стану, не такой я человек, дражайшая пани Фелиция, – веско замечает пан Лисовский, посматривая поверх рюмки своими маленькими хитрыми глазками на тетушку.

Одним глотком Шимон Лисовский выпивает самогон, довольно крякает и проводит рукой по усам и бороде.

– У пани Подлещ нелегкий характер, тут я с вами согласна, – говорит тетушка. – Но отчего сразу ведьма…

– Халина Подлещ – самая настоящая ведьма, – повторяет Шимон Лисовский. – Её дочь Иренка училась у меня физике. Девица она смышленая, но ленивая и училась из рук вон плохо. Да-с… Как сейчас помню, на экзамене, я поставил Иренке «посредственно». Хотя, положа руку на сердце, скажу, что панночка и на этот бал не знала предмет. Так что же вы думаете, её мать Халина явилась в школу и стала со мной ругаться. Эта пани хотела, чтобы я переправил в аттестате её дочери оценку по физике с «посредственно» на «хорошо». Вы можете себе такое представить, пани Фелиция?

Полюбовавшись на сделанную в журнале запись пани Фелиция закрывает книжицу.

– И что же? – спрашивает она.

– А вы послушайте, что было дальше, – продолжает пан Лисовский. – Я сказал пани Подлещ, что «посредственно» я поставил её дочери исключительно по душевной доброте. И ни о каком «хорошо» не может быть и речи. И тогда Пани Халина так на меня взглянула… Взгляд у нее был такой тяжелый и недобрый, как сейчас помню, и сказала, что напрасно я с ней ругаюсь, и что корова сейчас стоит недешево.

– Какая еще корова? – удивляется пани Фелиция. – Причем здесь корова?

– Вот и я сперва не понял, – вздыхает пан Лисовский и отодвигает суповую тарелку в сторону. – Дело в том, пани Фелиция, что я очень люблю парное молоко, и ряженку, и творог, и для этих надобностей держал корову. Звали её Анжелика. Чудесная была животинка. Такая умница, все на свете понимала, разве что не говорила.

– Так что же случилась, пан? – спрашивает его с беспокойством тетушка.

– А случилось вот что, – продолжает пан Лисовский. – На другой день моя Анжелика, ни с того ни с сего занедужила и к вечеру околела. Такая вот история, пани Фелиция. И не говорите мне потом, что Халина Подлещ не ведьма. Я точно знаю, это она погубила мою Анжелику. Наслать на скот мор для ведьмы плевое дело.

Он тянется к бутыли с ржаным самогоном, стоящей посреди стола, но в последний момент одергивает руку и берет с блюда маринованную черемшу.

– Самовар подавать? – спрашивает тетушку Алиша.

Мареку кажется, что горничная поглядывает на него. Он поднимает голову от тарелки с капустняком и встречается с Алишей взглядом. У панночки широкое скуластое лицо, маленькие яркие губы и внимательные темные глазки. Черные коротко остриженные волосы лежат на голове Алиши, словно шлем. Она невысокого роста, крепко сбитая, а кожа у Алиша такая смуглая, словно она все лето работала в поле.

– Жарко сегодня, – говорит тетушка, обмахиваясь рукой. – Принеси лучше кваса из подпола.

Алиша собирает со стола пустые тарелки и уносит в дом.

– Насколько мне известно, пан Лисовский, – говорит задумчиво тетушка. – Вы педагог с солидным стажем. У вас большой опыт.

– Ваша правда, пани Фелиция. Я преподаю физику в здешней школе без малого четверть века. Да-с, четверть века.

– А скажите, – не отстает от Шимона Лисовского тетушка. – Как по-вашему, можно ли научить молодого человека наукам без розог?

– Я полагаю, дражайшая пани Фелиция, что решительно ничему нельзя научить без розог, – отвечает Шимон Лисовский, глядя из-под кустистых бровей на Марека. – Человек по своей природе ленив. А учение – это труд.

От разговоров, что тетушка и пан Лисовский ведут между собой, у Марека портится аппетит. Сидя за столом в беседке, он оглядывает яблоневый сад и замечает Грасю в темном платье. Горничная срезает садовыми ножницами длинные прутья с молодой березки и тут же очищает их от листьев.

По дорожке от дома с запотевшим графином в руках идет Алиша. Марек замечает, что молоденькая горничная босая. Пани Фелиция тоже следит за Алишей взглядом. Неожиданно её глаза округляются. Тетушка поднимается из-за стола, ее губы дрожат, она силится что-то сказать, но не может. И тут Марек понимает, что пани Фелиция смотрит не на Алишу, а на садовую дорожку. А по этой дорожке к беседке, поблескивая чешуей в солнечных лучах, ползет змея.

– Что с вами, пани Фелиция? – спрашивает тетушку пан Лисовский.

– Там змея, – говорит тетушка и показывает рукой на дорожку. – Вот она, ползет… Сделайте же что-нибудь! Она сейчас непременно меня укусит!

– Успокойтесь, дражайшая пани Фелиция, змеи обычно не нападают на людей, – пытается успокоить тетушку Шимон Лисовский.

– Алиша, осторожнее, там змея! – кричит тетушка горничной.

Мареку кажется, что с пани Фелицией сейчас случится истерика.

Алиша останавливается на садовой дорожке и разглядывает змею, потом ставит кувшин с квасом в траву.

Пани Фелиция стоит, вцепившись руками в спинку стула. Она тяжело дышит, ее округлое доброе лицо побледнело.

– Это гадюка! – говорит тетушка дрожащим голосом. – Алиша, что ты делаешь! Она тебя укусит…

Горничная, не обращая внимания на тетушку, проходит к змее и, наклонившись, быстро берет ее за шею. Маленькая серая змейка со светлым брюшком извивается в её руках.

– Это уж, – говорит Алиша. – Я отнесу его за ограду.

– Разве это не гадюка? – спрашивает пани Фелиция.

К Алише подходит Грася с садовыми ножницами и прутьями в руках.

– Пани Фелиция, это ужик, не бойтесь, – говорит Грася.

– Ох, – вздыхает тетушка и устало садится за стол. – Будьте так любезны, пан…

Она подвигает по столу рюмку и Шимон Лисовский, ни о чем не спрашивая, наливает ей ржаного самогона.

– Дело в том, что я до смерти боюсь змей, – объясняет тетушка Мареку и пану Лисовскому. – А здесь, я знаю, водятся гадюки. У нас сад за домом идет по уклон. Там за оградой есть болотце, и гадюк там полным-полно.

Она выпивает самогона и кашляет, на ее щеки возвращается румянец.

– Но пани Фелиция, – говорит медленно Шимон Лисовский. – Может быть, вы не знали, но укус гадюки для взрослого человека не опасен.

– Говорю же вам, стоит мне увидеть змею, как я от страха схожу с ума и ничего не могу с собой поделать, – начинает сердиться тетушка.

– У вас герпетофобия, – уверенно говорит пан Лисовский. – Что означает боязнь змей. Однако, мы заболтались. Марек, вы готовы заниматься физикой?

– Да, пан Лисовский, – отвечает Марек и поднимается из-за стола.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Утро выдалось солнечным и ветреным. По небу плывут белые башни облаков, ветер раскачивают верхушки сосен и крапчатые тени ходят из стороны в сторону по присыпанной сосновыми иголками земле. Марек и Катаржина катят на велосипедах через бор, вскоре дорожка приводит к озеру. На лесном озере ни души, неподвижная прозрачная вода кажется черной, и в этом гладком черном зеркале отражаются сосны и линялое летнее небо с облаками.

– А теперь куда? – спрашивает Марек, подъезжая к Катаржине и соскакивая с велосипеда на берег.

Панночка поднимает шишку с земли и бросает в озеро. По черной воде расходятся круги.

– На той стороне должна быть тропинка, по ней мало кто ходит, – Катаржина отводит в сторону прядь пшеничных волос и пытливо смотрит на Марека.

– Ну как, познакомился вчера с паном Лисовским?

– Угу, – отвечает Марек, а сам ищет глазами тропинку на другом берегу озера.

Ему неловко говорить о вчерашнем уроке с Катаржиной. Пан Лисовский дважды брался за розги. Первый раз, потому что Марек невнимательно его слушал и не смог повторить за паном Лисовским первый закон термодинамики. А второй раз, когда Марек уже в самом конце урока неверно решил задачку. Шимон Лисовский стегал его прутьями в вполсилы, и боль от розог можно было терпеть. Просто молодому человеку было стыдно и обидно до слез. Стоя подле высокой конторки в углу гостиной со спущенными до колен брюками, Марек пообещал себе, что это не повторится, и оба параграфа, которые пан Лисовский отметил в учебнике, он вызубрит к следующему уроку, так, что от зубов будет отскакивать.

Глядя на хмурое лицо Марека, Катаржина не может удержаться от смеха. Определено у панночки сегодня чудесное настроение.

– Можешь зубрить сколько угодно, – замечает Катаржина, словно читает его мысли. – Пан Лисовский все равно найдет к чему придраться и отходит прутом. Такая уж у него педагогическая метода.

Они снова садятся на велосипеды и объезжают озеро. Катаржина уверенно сворачивает на узкую тропинку, едва заметную среди кустов и тесно стоящих осинок. Тропинка идет под уклон, сосновый бор уже кончился, и вокруг тянется смешанный лес. Лес на глазах редеет, справа и слева от тропинки промеж тонких деревцев поблескивает черная жижа торфяника, и Марек понимает, что они заехали на болото. Дальше через болото идет старая гать. Приходится везти велосипеды по полусгнившим бревнам, уложенным в трясину. Воздух над болотом звенит от комариного писка. Марек, то и дело оскальзываясь, быстро идет по гати и видит, как на стройные ножки Катаржины пикируют комары, и нет им числа. Панночка молча хлещет себя по ногам рябиновой веткой.

– Они нас живьем сожрут! – жалуется Марек.

Зато сразу за болотом начинается замечательный солнечный березняк. Комары с неохотой отстают. Ветер раскачивает стволы высоких берез и шумит в листве.

Из березняка Марек и Катаржина выезжают на заросшую бурьяном пустошь. Покатый склон Лисьей горы начинается от самого края леса. Тропинка бежит по пустоши и наискосок поднимается на плоскую вершину с россыпью поблескивающих под солнцем валунов. Над верхушкой Лисьей горы медленно плывут белые башни облаков.

– Ну как? – спрашивает Катаржина. – Не жалеешь, что поехал?

Ветер задирает сарафан панночки и треплет ее длинные волосы. Катаржина смеется и прижимает подол сарафана к коленям.

– Давай заберемся на самый верх, – предлагает Марек. – Оттуда, наверное, такой вид, с ума сойти!

Вскоре тропинку, по которой Марек и Катаржина катят друг за дружкой, пересекает старая проселочная дорога. Дорога идет куда-то вниз по краю леса, пока не пропадает в бурьяне. Марек замечает, что дорожные колеи стали уже зарастать травой.

По тропинке они доезжают до маленькой березовой рощи на склоне горы. Посреди березок стоит вросший в землю обломок скалы. Из трещины в камне тонкой струйкой бежит прозрачная вода, и капает с каменного козырька.

Марек соскакивает с велосипеда и набирает в ладонь ледяной родниковой воды.

– Не надо, не пей, – говорит Катаржина, останавливаясь рядом.

– Это еще почему? – удивляется Марек.

– Это ведьмин источник. Говорят, из этого родника пьют ведьмы, когда приходят на шабаш.

– Я что, в козленочка превращусь?

Но Катаржина смотрит на него серьезными строгими глазами. Марек хочет сказать Катаржине, что все это деревенские сказки, но решает не ссориться с панночкой из-за ерунды и выплескивает родниковую воду из ладоней.

– Пить хочется, – говорит он с сожалением.

– Мне тоже, – вздыхает Катаржина. – Нужно было взять фляжку, а я, дура такая, не подумала. Знаешь что, давай на обратном пути заедем к Иренке. Она с матерью живет на хуторе, это отсюда недалеко.

От родника тропинка довольно круто поднимается в гору, и Марек с Катаржиной уже не садятся в седла, а идут рядом и катят велосипеды по траве.

– Ты же это не всерьез говорила про ведьм? – не может успокоиться Марек.

– Почему не всерьез? – удивляется Катаржина. – В нашем медвежьем углу всегда жили ведьмы.

– А ты сама знаешь хотя бы одну самую настоящую ведьму?

– Может, и знаю.

– Вот и пан Лисовский вчера рассказывал тетушке, что у него ведьма любимую корову извела… Постой! Я сейчас вспомнил, пан Лисовский говорил, что эта ведьма Иренкина мать. Ну точно, Халина… Халина Подлещ? Так её зовут?

Катаржина давится смехом, она сгибается пополам и роняет велосипед в траву.

– А что я такого сказал?

– Халина – ведьма? – хохочет Катаржина. – Ой, держите меня… Значит, Халина любимую корову пана Лисовского потравила? Вот это история! Я непременно Иренке расскажу…

Марек раздумывает, стоит ему обижаться или нет. Он стоит подле возле Катаржины, опершись на руль велосипеда, и смотрит на далекий лес внизу, из которого они выехали полчаса назад.

Катаржина, наконец, вытирает выступившие от смеха слезы.

– А знаешь, очень на то похоже, что Халина ведьма, – говорит она Мареку. – Её даже Иренка побаивается.

Марек молча идет вверх по тропинке и толкает перед собой велосипед.

– Не обижайся, – говорит панночка. – Просто я Иренку и ее мать знаю с самого детства. Короче, сам решишь, ведьма Халина или нет.

Шаг за шагом они поднимаются на треугольное немного покатое плато на верхушке Лисьей горы. Марек замечает черную выгоревшую проплешину в траве и подходит ближе. Это старое кострище, подле кострища лежит березовое бревно и закопченный, перевернутый кверху дном котел.

Марек с усмешкой оглядывается на Катаржину.

– Опять скажешь, что это ведьмы здесь костер жгли?

– А кто же еще, – в тон ему отвечает панночка. – У них же здесь шабаш. Они всегда на Лисьей горе собирались и на Юрьев день, и на Вальпургиеву ночь, и на Ивана Купала…

У Марека гудят ноги после подъема, и он садится на лежащее в траве бревно.

– А что делают ведьмы на шабаше? – спрашивает он Катаржину.

Катаржина пожимает плечами.

– Всё как обычно. Пляшут голыми возле костра и варят лягушек вот в этом самом котле.

– Ну да, – соглашается Марек. – Я так примерно и думал.

Катаржина садится рядом с ним на бревно.

– Наверное, им просто нужно встретится в укромном месте и посплетничать, – говорит панночка. – Я так и вижу, как здешние ведьмы сидят ночью возле костра, пьют из кружек чай и перемывают односельчанам косточки. Наверное, они берут с собой на шабаш пирожки или бутерброды в корзинке для пикников.

Мареку надоело спорить и пытаться поддеть Катаржину, к тому же панночка никак на это не реагирует.

– А что они умеют, эти твои ведьмы? – спрашивает Марек. – Ну, кроме того, как извести у пана Лисовского любимую корову.

– Далась тебе это корова.

– Расскажи, мне, правда, интересно. Я не стану смеяться, – обещает Марек.

– Мне про ведьм рассказывала бабка, – вспоминает Катаржина. – Она говорила, что ведьмы могут летать по воздуху на метле. Они могут обернуться зверем или птицей. Могут наслать на человека порчу, а могут вылечить любую болезнь. А еще моя бабка говорила, что ведьме под силу воскресить покойника. Нужна только живая и мертвая вода.

Марек недоверчиво качает головой, но не спорит с Катаржиной. Они сидят на самой верхушке Лисьей горы, а внизу лежит огромный летний мир, этот мир кажется пустым и незаселенным, словно все люди куда-то разом исчезли, и они остались здесь вдвоем. По небу летят облака, похожие не то на далекие горы, не то на башни, и их тени скользят по полям и зеленой губке леса. У самого горизонта поблескивает нитка железной дороги, и Мареку кажется, что он различает в мерцающей солнечной дали электричку, подходящую к Картузам.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Кажется, только что было утро, и они с Катаржиной ехали на велосипедах через сосновый бор, и Марек любовался стройными ножками панночки. На болоте их едва не съели заживо комары, а потом они поднимались по солнцепеку на Лисью гору и, наверное, целую вечность сидели вершине, на маленьком плато возле старого кострища. Мареку кажется, что стоит только протянуть руку и коснешься этих мгновений, но вот они уже катят на велосипедах по проселочной дороге вдоль леса, и Марек с удивлением замечает, что солнце вот-вот опустится за горизонт, и этот чудесный летний день того гляди кончится.

– А вот и хутор пани Подлещ, – оглядывается Катаржина. – Я же говорила, здесь недалеко.

Из-за стоящих вдоль проселка чахлых деревьев появляется большая изба с крытой дранкой крышей. Рядом с избой Марек замечает баньку и немного поодаль коровник. На веревке, протянутой от угла дома к столбу с фонарем, развешено для просушки белье.

– И не страшно им жить на отшибе? – спрашивает Марек.

– Халина никого не боится, она же ведьма, – смеется Катаржина. – А потом, от хутора до Маженьи доплюнуть можно. Я покажу тебе потом одну тропинку…

Катаржина соскакивает с велосипеда и ставит его к ограде. Она толкает калитку и идет по дорожке мимо грядок с зеленью, посматривая по сторонам.

– Иренка, здравствуй! – звонким голосом кричит Катаржина.

Они проходят между кустов смородины и останавливаются возле коровника.

– Привет, подруга, – отвечает невесело Иренка.

На панночке короткое выцветшее на солнце платье, а на руках брезентовые рукавицы. Этими рукавицами Иренка держит пучок крапивы. Крапива растет тут же, на краю огорода, высокая, где-то по грудь Иренке с жирными ярко-зелеными листьями.

– Привет, – кивает панночке Марек.

С Иренкой Подлещ его познакомила Катаржина прошлым летом. С тех пор он встречал панночку пару раз в селе и видел однажды, как она купается голышом на озере. Иренка худенькая, ростом ниже Марека, её можно принять за подростка, но Марек знает, что она на год старше его и уже закончила школу.

– А мы на Лисью гору ездили, – хвастается Катаржина.

– И что вы там забыли, – ворчит Иренка.

Тяжелый и тусклый диск солнца низко стоит над поросшим бурьяном полем. Его красные лучи тянутся через весь огород, стена коровника залита закатным светом, словно выкрашена терракотовой краской.

– Что у тебя опять приключилось? – спрашивает Катаржина.

Мареку скучно, он оглядывается по сторонам и с удивлением замечает, стоящий на подножке возле крыльца мотоцикл. Это «Сокол» с темно-синими лаковыми крыльями и белой вставкой с логотипом завода на бензобаке.

– Я на танцы ездила в Картузы, – отвечает тихо Иренка. – Ну, ясное дело, вернулась, за полночь. Что я ей, маленькая что ли!

Катаржина ничего не говорит, только горестно вздыхает.

– Ты же знаешь, какая она, слово поперек не скажи, – жалуется Иренка. – мол, явилась среди ночи, совсем совесть потеряла… Я, наверное, уеду отсюда в Варшаву, найду работу.

– А жить где будешь? – спрашивает Катаржина.

– В общежитии, где же еще? Все равно мне здесь жизни нет.

– Я тоже хотела податься в Варшаву, только боязно.

– Знаешь, как она чешется потом! Да и жжется так, что сил нет, – со слезами в голосе говорит Иренка, и Марек не сразу понимает, что она это про крапиву.

– Принеси нам воды, пожалуйста, – просит Катаржина. – У меня в горле все пересохло, да и Марек пить хочет.

Иренка кладет пучок крапивы на скамью возле коровника и идет к крыльцу.

– А чей это мотоцикл? – спрашивает Марек.

– Пани Подлещ, чей же еще? Они здесь вдвоем с Иренкой живут.

– Что, Халина Подлещ ездит на мотоцикле? – не может поверить Марек.

Иренка с ковшиком в руках быстро спускается с крыльца и идет по огороду к коровнику. Покуда Катаржина пьет колодезную воду из ковшика, панночка стоит рядом и тоскливо смотрит мимо Марека куда-то за дом. Красный закатный свет освещает половину ее лица. Легкий ветерок треплет пряди её вьющихся рыжих волос.

Катаржина протягивает Мареку ковшик. Марек делает первый глоток и только сейчас понимает, как же ему хочется пить. Он жадно выпивает всю воду до дна и протягивает ковшик Иренке.

– Спасибо, – говорит Марек. – Какая же у вас вкусная вода!

Тут дверь в избу открывается, и на крыльцо выходит Халина Подлещ. Это высокая худощавая женщина лет сорока. У нее узкое смуглое от загара лицо с россыпью веснушек. Рыжие, как у Иренки волосы собраны в конский хвост. На пани Подлещ песочного цвета брюки с накладными карманами и клетчатая рубашка с подвернутыми рукавами.

Заметив, что Иренка в огороде не одна пани Подлещ удивленно поднимает тонкую изогнутую бровь и спускается по ступенькам.

– Здравствуйте, пани Халина, – говорит Катаржина, когда пани Подлещ подходит к коровнику.

– Здравствуй, Катаржина. А кто это с тобой?

– А это Марек. Племянник пани Фелиции.

– Добрый вечер, пани Халина, – здоровается Марек.

Халина Подлещ откровенно разглядывает молодого человека, кривит в усмешке красивый рот, а потом оглядывается на Иренку.

– Нарвала?

– Да, маменька, – тихо отвечает Иренка, опустив голову.

– Мы, пожалуй, поедем, – торопливо прощается Катаржина. – А то сейчас темнеть начнет, а нам еще по лесу ехать.

Когда они выходят за ограду, Катаржина останавливается посреди проселка и спрашивает Марека,

– Ну что, похожа Халина на ведьму?

– Ну, какая же она ведьма, – отвечает Марек рассудительно. – Я никогда не слышал, чтобы ведьмы ездили на мотоцикле. А ты слышала?

– Нет, и я не слышала.

Катаржина садится на велосипед и едет вдоль ограды, поглядывая на стену коровника с маленькими окошками.

– Давай поглядим? – предлагает панночка Мареку.

Глаза у Катаржины становятся совсем шальные. Не дожидаясь, пока Марек ответит, она останавливает велосипед, перелезает через ограду, сколоченную из длинных кривых жердей, и быстро идет к коровнику. Марек идет следом.

В сложенной из потемневших бревен стене не очень высоко прорезаны маленькие окошки. Встав на цыпочки, Катаржина заглядывает сперва в одно окошко, потом в другое. Мареку становится любопытно, он подходит ближе и тоже заглядывает через окошко в коровник.

В коровнике стоит коричневый сумрак. Вечерний свет льется внутрь через распахнутые ворота. Марек видит два пустых стойла и белую с рыжими пятнами корову, стоящую в третьем. Корова помахивает хвостом и неторопливо и вдумчиво подъедает свежее сено из кормушки. Возле пустого стойла стоит Халина Подлещ с пучком крапивы в руке. На руках у пани надеты брезентовые перчатки.

У Марека в голове не укладывается, что Катаржина позвала его смотреть, как пани Подлещ будет наказывать Иренку крапивой. Марек чувствует смущение, ему становится неловко и хочется тотчас уйти, но он стоит и смотрит, как Иренка стаскивает через голову короткое линялое платье. Стройные ножки Иренки светятся в сумраке коровника. Марек разглядывает узкие белые трусики, плотно сидящие на маленькой круглой заднице панночки. У Иренки совсем нет груди, только темные, как шоколад ореолы сосков.

– Рот закрой, а то муха залетит, – шепчет на ухо Мареку Катаржина и больно пихает его локтем в бок.

Её жаркий шепоток волнует Марека не меньше всего прочего. Бросив на Катаржину быстрый взгляд, он замечает, как азартно блестят у панночки глаза.

Иренка вешает платье на ограду стойла и оглядывается на пани Подлещ. Она стоит босая, в одних только узких трусиках на засыпанном старой соломой земляном полу коровника.

– Ну, и чего ты ждешь? – спрашивает пани Подлещ.

– Маменька, честное слово, на станции в Картузах автобус сломался. Я, наверное, час прождала, пока следующий не пришел… Я обещаю, я вам клянусь, ни за что на свете я не стану возвращаться так поздно…

– Не желаю слушать твое бесконечное вранье, – раздраженным голосом говорит Халина Подлещ. – Не испытывай мое терпение, Иренка! Живо!

Иренка всхлипывает и смотрит на пани Подлещ большими испуганными глазами. Потом медленно поворачивается к Халине спиной. Панночка делает один шажок к толстому, покрытому паутиной столбу, подпирающему крышу коровника. Иренка прижимается к столбу и крепко обнимает его руками.

– Не смей являться среди ночи, как гулящая девка, – говорит пани Подлещ и хлещет пучком крапивы по голым плечам Иренки.

Иренка шипит сквозь зубы и переступает с ноги на ногу подле столба.

– Жжется? – спрашивает с усмешкой Халина и сама себе отвечает. – Жжется, еще как жжется.

Халина хлещет крапивой по пояснице и ляжкам панночки, а та пританцовывает и приседает возле столба. Марек чувствует, как его охватывает странный азарт. Он видит, как на белой коже Иренки проступают волдыри от ожогов.

– Маменька, хватит уже! – просит Иренка. – У меня вся спина горит! Я вам клянусь… Я никогда-никогда… Ай!

– Ты и в прошлый раз клялась всем на свете, – качает головой пани Подлещ и хлещет крапивой по голым ногам Иренки. – Ты меня за дурочку держишь? Нет тебе больше веры, Иренка.

Марек замечает, что на щеках Иренки блестят слезы. Он понимает, что не на шутку взволнован этой сценой в коровнике. С удивлением Марек чувствует растущее возбуждение. Его член твердеет, поднимается в штанах и упирается головкой в ширинку.

– Маменька, миленькая, жжется сил нет! – кричит Иренка.

Катаржина наблюдает за наказанием, улыбаясь и кусая губы. Панночка часто и взволнованно дышит. Внезапно она оборачивается к Мареку и жадно целует его в губы. Марека словно бьет молнией. Совсем близко он видит яркие, сверкающие глаза Катаржины.

Корова в стойле ни с того ни с сего поднимает голову и протяжно мычит на весь коровник. Катаржина истерически смеется и отшатывается от окна. Они бегут в тусклых закатных лучах прочь от коровника. Перелезают через ограду, запрыгивают на велосипеды и катят в темнеющему вдалеке лесу.

По поляне плывет серый сумрак. Красное, как угли закатное небо поблескивает там и сям между стволов.

– Давай передохнем, – говорит Катаржина.

– Ладно, – соглашается Марек.

У него сумятица и неразбериха в голове. Эрегированный член по-прежнему стоит торчком, всю дорогу до леса головка члена терлась о раму велосипеда.

Катаржина ставит велосипед к березе и обходит полянку. Панночка искоса посматривает на Марека и смущенно улыбается.

– Если я попрошу, ты сделаешь для меня одну вещь? – спрашивает Катаржина, и Марек слышит, как ее голос дрожит от волнения.

– Все, что попросишь, – отвечает Марек. – Ты же знаешь, я от тебя без ума.

Он чувствует, как волнение панночки передается ему.

– Пообещай, что сделаешь, – просит Катаржина. – И пожалуйста, не спрашивай, зачем мне это нужно. Просто сделай, как я прошу.

Панночка смотрит на него шальными глазами и кусает губы. Её щеки розовеют от смущения.

– Обещаю, – говорит Марек, а сам теряется в догадках.

Катаржина выламывает из куста длинный прут и очищает его от листьев.

– Мне немного неловко тебя об этом просить, – говорит панночка, подходя к Мареку все ближе.

И тут с ветки дерева с пронзительным криком срывается большая птица. Она пикирует вниз, прямо на Катаржину, и Марек успевает заметить черные с белыми кончиками крылья и длинный хвост. Катаржина испуганно вскрикивает и пытается закрыть лицо руками, но сорока налетает на нее и бьет крыльями, а потом облетает поляну по кругу и исчезает среди темных деревьев.

– Да что с ней такое? – удивляется Марек.

– Чертова птица мне щеку разодрала, – жалуется Катаржина. – Больно как…

В слабеющем свете Марек видит капельки крови, выступившие на щеке панночки из неровной царапины, оставленной когтями птицы.

– Так не бывает, – говорит Марек. – Сороки не бросаются на людей. Это какая-то ерунда. Знаешь, я уже где-то видел эту птицу…

– Здесь полно этих несносных сорок, – злится Катаржина.