«Парни по соседству»: 12 американских классиков
Специально для «Литрес» американист и книжный обозреватель «КоммерсантЪ Weekend», эксперт «Горького» и «Полки» Владимир Максаков написал тексты о ключевых, по его мнению, писателях США.
Субъективность неизбежна. Её диктует не только вкус, но и формат. В тех же самых США распространена традиция текстов в жанре «введение в чтение», или «читательский гид», которые только начинают появляться в России. Мои заметки, если можно так сказать, это «введение в введение в чтение» самой влиятельной литературы XX века. С шеф-редактором «Литрес» Екатерины Писаревой мы согласовали список, ориентируясь в том числе на предпочтения российских читателей, а моей задачей было показать, почему эти писатели, при всей их несхожести, так важны сегодня. Кто-то из них перепрочитывается, кто-то стал классиком – в каком бы смысле ни использовать это слово, кто-то изменил наш взгляд примерно на всю мировую литературу. А кто-то просто пишет бестселлеры. Объединяет их одно: это авторы прозы высочайшего качества, и если с кем-то из них вы ещё не знакомы, то сейчас самое время. Итак, в добрый путь!
Эдгар Аллан По
Первый американский писатель, не просто открытый и оценённый Европой (его переводил на французский сам Шарль Бодлер), но и опередивший Старый Свет. Создатель канона рассказа ужасов, изобретатель жанра детектива, гениальный поэт, творец одного из самых удивительных автобиографических мифов – в своих великолепных текстах о медленно приходящих в упадок домах (и зданиях, и семействах) открывший особенную, непохожую на европейскую, древность США. Умный ироник, он первым почувствовал опережающую модернизацию США, от которой хотел убежать в воображаемое прошлое. А нам оставил целую картинную галерею жутких образов – чем страшнее, тем лучше они запоминаются.
Герман Мелвилл
Герман Мелвилл был автором не только первого большого американского романа. Его «Моби Дик» вышел далеко за рамки национальной литературы. Американский писатель впервые обратился к тому, что критики и литературный канон его времени называют «общечеловеческими проблемами» (или «ценностями»). При том, что, по иронии истории, американцы были далеко не главными китобоями и всегда уступали по крайней мере датчанам. «Моби Дик» – роман большой в самых разных смыслах: по объёму, по темам и проблемам, по прошивающим его насквозь цитатам и аллюзиям. Наконец, по вопросам читателя, остающимся без ответа.
Сегодня он много критикуется за жестокость и чрезмерную натуралистичность описаний (есть даже и адаптированные издания), ключевой же спор идёт вокруг отсутствующей в нём американской идентичности. Пожалуй, именно в «Моби Дике» американцы предстают как народ и культура, которых ещё только предстоит создать. И не случаен «плавильный котёл» из разных национальностей на борту обречённого корабля «Пекод» (американский критик Гарольд Блум вообще считал, что именно китобойное судно – главная метафора романа). Не самый известный факт: первый импульс к созданию легендарных и ужасных «Челюстей» Стивен Спилберг получил, перечитывая «Моби Дика».
Писатель обращался к глубоко архаичным и даже рудиментарным пластам культуры на фоне «прогресса» XIX века. Если сам Моби Дик и служит аллегорией природы, то далеко не прирученной природы.
Как это часто бывает в читательском восприятии, одна книга заслонила собой другие. Между тем Герман Мелвилл написал несколько прекрасных приключенческих повестей, проложивших дорогу Джеку Лондону. Он был и во многом недооценённым поэтом, создавшим стихотворные миниатюры о Гражданской войне в США.
Глава о его литературной репутации в самой последней истории американской литературы называется «Мелвилл в тени». И это отчасти верно: важнейшее событие эпохи – отмена рабства – как будто прошло мимо него. Впрочем, уже сейчас понятно и другое: он предвидел великое множество трудностей в построении равного для всех общества и поэтому не разделял оптимизм современников. Время показало, что, к сожалению, он был прав.
Амброз Бирс
Амброз Бирc соединил в своём творчестве две главные темы: войну и ужасы. Впрочем, корень у них один: война ужасна и страшнее, чем самые невообразимые жуткие истории. О войне будущий американский классик писал как никто до него. К примеру, в пытающегося сбежать разведчика-южанина из рассказа «Случай на мосту через Совиный ручей» целятся из новой скорострельной винтовки – и одна эта деталь полностью меняет оптику авторского взгляда и сам способ письма. Страшные рассказы, мастером которых был Амброз Бирс, посвящены тому, что полвека спустя с лёгкой руки Лавкрафта стало называться странным (weird) – скорее причудливое, чем чудесное, с оттенком жуткого. Это может быть встреча с пантерой или с призраком, предание о забытом городе – или даже размышление об утрате идиллии. Свой след – причём весьма немалый и неуютный – его творчество оставило даже в первом сезоне «Настоящего детектива». Пересмотрите его и обратите внимание на Каркозу и Красного короля. Первые американские читатели были поражены тем, что в военных рассказах Амброза Бирса не просто нет ничего героического: там нет героя, совершающего подвиг, – без чего нельзя было себе представить всю предшествующую литературу о войне. Другой реформатор военного рассказа – Лев Толстой – описывал ежедневный незаметный подвиг простых солдат. Но даже этого у великого и горького насмешника из США нет. Война ужасна от начала и до конца.
Джек Лондон
Метаморфоза, произошедшая с Джеком Лондоном, поражает. Сегодня его ценят совсем не за то, за что он был в моде больше 100 лет назад. Один из открывателей экологической прозы, создатель мужественных героев-одиночек, которые предстают выгоревшими и сломленными, – он стал едва ли не первым писателем, показавшим тупик сексистской маскулинности. Главное же то, что победа в его обострённых до крайности конфликтах даётся слишком высокой ценой. В литературном каноне США он уже давно и глубоко перепрочитан, а в России остаётся одним из неизменно любимых американских писателей. «Железная пята», среди прочего, актуальна как никогда.
Говард Филлипс Лавкрафт
«Если жизнь – это русские горки, то что же такое смерть?» – иронически вопрошал Говард Филлипс Лавкрафт под одним из псевдонимов. К его посмертной судьбе эти слова относятся как нельзя лучше. Почти неизвестный при жизни, долгое время считавший главным своим делом редактуру таких же малоизвестных, но сейчас ценящихся на вес золота журналов, неудачник в личных отношениях, последние годы живший почти отшельником – и стоически переносивший боли от раковой опухоли... Но ещё и джентльмен до мозга костей, гордившийся тем, что не оставил ни одного из десятков тысяч писем без ответа, помогавший дельными советами и правивший тексты десятков же молодых авторов. А после смерти – самый влиятельный мифотворец XX века, оказавший чудовищное (простите невольную игру слов) влияние на всю мировую культуру, автор абсолютно культовых образов, разошедшихся на мемы. В его намеренно старомодной и немного вычурной прозе сейчас видят граничащую с гениальной стилизацию.
Самое же главное, что Лавкрафт оказался, к сожалению, пророком: человечество ничему не научилось, кроме создания оружия, способного уничтожить его самого, христианство не победило язычество, а для потусторонних (и совсем не христианских) сил человек всё равно что плесень. Трудно уйти от впечатления, что примерно так же относятся к человеку и власти мира сего: неслучайно проза Лавкрафта пронизана отвращением к политике, стоицизмом в философии и горьким разочарованием в человеческих идеалах. Если вам кажется, что вы уже переросли его ужасы, проведите хотя бы один вечер дома за чтением «Дагона», «Цвета из иных миров» или «Грёз в ведьмовском доме». С приглушённым светом. Впечатление гарантировано.
Уильям Фолкнер
Если в жизни одним из главных «любимых противников» Хемингуэя считался Фрэнсис Скотт Фицджеральд, то в литературе им был Уильям Фолкнер. И при этом, как часто бывает, они были сильны в том числе своими «противоположными» качествами: Хемингуэй не так прост, Фолкнер не только сложен. Его место в американском литературном каноне определяется непреложным фактом: он первым написал полномасштабную (в европейском духе) сагу, посвящённую США. Йокнапатофа, маленький вымышленный округ в штате Миссисипи, словно в миниатюре отразил все главные конфликты американской идентичности – и сделано это было на высочайшем художественном уровне с использованием всех без исключения достижений европейского модернизма. Американская литература возвращала долги. Может, именно поэтому творчество нобелевского лауреата открыли сначала в Европе и только потом у него на родине. Другим важнейшим открытием Уильяма Фолкнера стала «история, которая никогда не кончается»: с каждым новым поколением она продолжает участвовать в создании народа силой исторической памяти. Романы, повести и рассказы о Йокнапатофе вместе составили единый художественный космос, посвящённый маленьким городкам и его обитателям. С этой темой, оказавшейся невероятно плодотворной, будут работать классики уже XXI века: Стивен Кинг, Ричард Руссо, Кент Харуф и другие любимцы в том числе и русского читателя.
Эрнест Хемингуэй
Есть прекрасная байка о поездке в Ленинград Джона Стейнбека. В какой-то момент американский классик напился, его задержала милиция, и на вопрос, чем он занимается, он ответил: «Я американский писатель». Милиционер отпустил его со словами «Ваше творчество очень ценят у нас, товарищ Хемингуэй». Конечно, это прекрасная выдумка – за исключением имевшего место в реальности визита Джона Стейнбека и феноменальной популярности Хемингуэя в Советском Союзе. Сегодня он уже в такой мере стал частью русской речи, что сквозь десятилетия почти невозможно понять другой меры – его успеха среди советских читателей. Сейчас подвергается пересмотру и его место в американском каноне. Как любой настоящий писатель, он гораздо больше всех определений и рамок, которые ему пытаются навязать. Он не был женоненавистником – как не был профеминистом. Рыбалка и охота, которым он уделял так много времени и сил, почти всегда были сопряжены с риском для жизни – нередко смертельным (ловил он в основном атлантического голубого марлина – рыбу весом в полтонны). Алкоголизм не мешал писать каждый день минимум по пятьсот слов. И даже за маской этакого своего в доску «бати Хэма» скрывался не только утончённый интеллектуал, читавший примерно всех своих современников, но и выдающийся ценитель искусства, собравший одну из лучших частных коллекций. Таким же двойственным было и отношение Хемингуэя к войне – проклинал он её столь же искренне, сколь всегда старался попасть на фронт на самый опасный участок. Разделяя идеалы гуманизма, он с трудом принимал их в личной жизни. Неслучайно мужчины из его рассказов и романов оказывались слишком сильными и в какой-то момент ломались. Хемингуэй присутствует в американской прозе, так сказать, по умолчанию: практически любой писатель (далеко не только американский) в какой-то момент пробует для себя его легендарный телеграфный стиль. Последняя на сегодня теория предлагает рассматривать жизнь и творчество Хемингуэя (и его безусловно великий автобиографический миф) как попытку определить американскую идентичность в XX веке. Несмотря ни на что – или вопреки всему – именно Хемингуэй остался самым американским из американских писателей для неамериканских читателей.
Сол Беллоу
Американо-еврейская литература – тема интересная, важная и сложная, как и история евреев в США. Я мог бы назвать множество писателей первого ряда (среди них два лауреата Нобелевской премии по литературе и великого множества других наград), составляющих одну из незыблемых опор современной американской классики. Однако из тех, кто недавно ушёл, я решил выбрать Сола Беллоу.
Он был первым писателем, который в XX веке осмыслил параллель между евреями и американцами: для обоих народов очень важна идея мессианство – не только избранность, но и ответственность. Он писал о евреях, которые чем дальше, тем больше выходили в большие города и покидали традиционные районы своего проживания. Писатель называл это «вторым исходом из гетто» и вновь размышлял об идентичности, которая только формируется. Одно из интервью после вручения Солу Беллоу Нобелевской премии по литературе было в шутку названо «Евреи тоже люди» – классик много писал о двойном одиночестве, преследующем человека даже по национальному признаку. Как и почти все американские писатели, Сол Беллоу был выдающимся мастером рассказа – и написал при этом один из главных антивоенных романов своего времени, «Между небом и землёй». Собственно войны как таковой там нет: герой мучительно ждёт отправки на фронт и в какой-то момент понимает, что чем быстрее это случится – тем лучше. Ужасная логика войны, делающая тревогу невыносимой и пробуждающая желание умереть.
Джером Сэлинджер
Джером Дэвид Сэлинджер был главным затворником американской литературы, и, возможно, его лучшие тексты мы так и не увидим – если не случится какого-то чуда. За этим исключением он был ещё одним великим мастером американского рассказа – и уже с этой точки зрения стал классикой. «Над пропастью во ржи» перевернуло представление об условно подростковой литературе (неслучайно сегодня этот текст относят к young adult) и поставило множество вопросов без ответов: об отношениях между родителями и детьми, о том, что по-настоящему понять ребёнка в прошлом может только взрослый в будущем, – но важнее было чувство безысходности. Перекочевало оно и в не такие известные «Повести о Глассах», где с философской (и даже несколько отстранённой) точки зрения подчёркивалась абсурдность жизни.
Так, сам того не замечая, Сэлинджер открыл два тупика современной ему американской реальности: детство и интеллектуализм. В советское время его проводили по разряду критиков буржуазного общества, но сейчас понятно, что дело сложнее. Опережая своё время примерно на полвека, Сэлинджер заглянул в бездну пустоты, с которой пытаются совладать писатели наших дней. Ему повезло и не повезло с переводами на русский. Прекрасный с художественной точки зрения перевод Риты Райт-Ковалёвой бесконечно далёк от оригинала (непросто угадать, что Холден Колфилд просит не «булочку с котлеткой», а гамбургер). Сглаженное переводчицей сквернословие героя, наоборот, воспринимается как отчаянный крик о помощи, который не был услышан – и эхо которого звучит во всей американской литературе до сих пор.
Филип Рот
Великий завершитель великой традиции. Он описывает американских евреев и их реалистичное отношение к жизни столь иронично, что хочется пошутить, что это главное качество еврейского народа – если бы это не было стереотипом. Американские евреи Филипа Рота образованны, начитанны, но при этом погружены во множество мелких склок и ссор. Конечно, они религиозны, хотя и не так, как их предшественники. И ещё они страдают от огромного количества комплексов, описанных с юмором – не всегда добрым. Это сочетание даёт Филипу Роту возможность создавать, пожалуй, одни из лучших характеров в современной американской прозе – и возвращаться, казалось бы, к давно уже изжитым бытовым сценкам. Он не устаёт задавать вопрос о том, кем являются американские евреи сегодня, – и вместе с тем выступает мастером блестящей политической сатиры. Роман «Американская пастораль» во многом подводящий итоги, написанный с оглядкой на историю второй половины XX века – и, к сожалению, оказавшийся пророческим.
Кормак Маккарти
Кормак Маккарти – наверное, самый влиятельный автор в современной литературе США. Рассуждать о нём очень сложно, и хочется посоветовать просто читать его книги – тем паче, что на русский они переведены прекрасно. Слова о том, что ключевая тема его творчества – насилие, стали во многом общим местом. В своих безукоризненных стилистически романах он исследует сюжеты, связанные с Диким Западом и с недавней историей США. Его герои – ковбои, которые охотятся за скальпами или пересекают границу с Мексикой как бы в качестве обряда посвящения в мужчины. Но главное, они сталкиваются с жестокостями или сами совершают их.
Американский классик не устаёт показывать: стоит только соскоблить патину цивилизованности, как под ней разверзается адская бездна. Как мало кто из современных авторов, он показывает человека в движении – и прежде всего, со знанием дела, на лошади.
Альтернатива миру жестокости – природа. Кормак Маккарти описывает её, замедляя действие и позволяя насладиться этим медитативным, словно дзен-буддистским пейзажем (привет прозе битников из шестидесятых). Его герои в своих поездках всегда одиноки, единственный важный диалог они ведут с собой – и с той самой природой. Читатель ждёт, что у них появится какая-то альтернатива этой кажущейся бесконечной поездке. Но почти всегда это ожидание будет обмануто. Ещё один ключ к его творчеству – огромное количество библейских цитат, буквально пронизывающих его романы. Некоторые из них очевидны, чтобы понять другие, надо обратиться к тексту Писания. Всё вместе это создаёт удивительно плодотворный контекст, где размышления Кормака Маккарти об истории и насилии становятся особенно важными сегодня.
Стивен Кинг
Стивен Кинг стал уже такой важной частью и мировой, и русской культуры, что писать о нём как о чисто американском писателе почти невозможно. Он не просто вывел ужасы на пик популярности, с его подачи длящийся до сих пор. Почти в каждом своём романе он в хорошем смысле обманет читателя, оказавшись гораздо сложнее, чем мы думаем. Написать о нём что-то новое почти невозможно. Но мы попробуем.
Ключевой образ американской культуры, с которым он работает, – маленькие городки. Для него они, конечно, не только место действия, но и целый комплекс политических, религиозных и расовых противоречий. Если у Лавкрафта ужас вертикален (где-то далеко наверху и глубоко внизу существуют боги, а посередине – в виде случайного нароста – человечество), то Стивен Кинг решает свои задачи как бы по горизонтали, объявляя, что у всего в этом мире есть своя страшная подкладка. Суперспособности (телекинез Кэрри и телепатия Даддитса из «Ловца снов»), желание творчества (призрачный ужас «Сияния») и даже дружба («Оно») необходимы для борьбы со злом. Этот ряд можно продолжать почти до бесконечности, но важно помнить, что писатель оставляет главным полем битвы человеческую душу. И в этом смысле его творчество не только глубоко психологично, но и реалистично. Его произведения насыщены невероятным количеством знакомых и узнаваемых деталей.
Феноменален Стивен Кинг и своей продуктивностью – и даже в чём-то автобиографическим мифом: история американской мечты, борьбы с алкоголем и наркозависимостью. В глубине всего этого – нормальная (так и хочется сказать, почти общечеловеческая) протестантская этика веры в добро. Но и постоянный взгляд в бездну. Люди у него всегда служат только проводниками зла, само по себе оно сверхъестественное, хотя и совершенно жуткое, должно облечься в какую-то человеческую форму. Даже антихрист у него человек – Рэндалл Флэгг из «Противостояния».
Мастерство рассказывания историй Стивен Кинг прошел до конца, доказал всё, что надо, и даже больше, раздвинув наше представление о границах соотношения жизни и литературы. Возможно, самая недооценённая часть его творчества – это реалистические рассказы и повести: «Последняя перекладина», «Всё, что ты любил когда-то...», «Четыре сезона» уже давно стали хрестоматийными. Однако он не устает напоминать нам: зло – впрочем, как и добро – может проникнуть в мир только через людей. К сожалению, зла все ещё очень много. Если вы забыли об этом, перечитайте, к примеру, «Человека в чёрном костюме».
