Kitabı oxu: «Психологические основы развития ребенка и обучения (сборник)»

Şrift:

Серия «Живая классика»

Редактор-составитель серии

доктор психологических наук Д.А. Леонтьев

Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 08-06-16118д

Под редакцией

Д.А. Леонтьева, А.А. Леонтьева

© Д.А. Леонтьев, 2009

© Издательство «Смысл», 2009, оформление

Суть духовного, психического развития ребенка состоит в том, что он как бы богатеет богатством, накопленным предшествующими поколениями людей. Он наследует подлинно человеческое, но не биологически, не в порядке простого созревания его организма, а социально, то есть в ходе развитая его жизни в условиях общества. Можно сказать, что ребенок в момент рождения лишь кандидат в человека, но он не может им стать в изоляции: ему нужно учиться быть человеком, а он может это сделать только в процессе активной деятельности, связывающей его с окружающим миром человеческих явлений, в общении с людьми.

Вся история свидетельствует о том, что границы и, в частности, возрастные границы развития мышления, являются в высшей степени подвижными. Ведь то, что какие-нибудь триста-четыреста лет тому назад составляло достижение мысли лишь наиболее крупных представителей человеческой культуры, в наши дни стало достоянием всякого достаточно образованного человека. В самой природе человека не заложено никаких ограничений в отношении возможностей его психического развития, а значит также и в отношении темпов и возрастных уровней этого развития.

Метод обучения от 7 до 17 лет не может оставаться однотипным. Он должен жить, развиваться, меняться. От передачи разжеванного знания нужно веста учащихся, этап за этапом, к активному познанию н к активному применению добытых знаний. Иначе говоря, уже начиная со средней шкалы, мы должны готовить человека так, чтобы он мог идти в ногу с ускоряющимся научно-техническим прогрессом, а этого нельзя сделать, не активизируя самого процесса учения, не воспитывая по-настоящему познавательных, теоретических интересов.

Алексей Николаевич Леонтьев

Именно A.H. Леонтьев, Д.Б. Эльконин, А. В. Запорожец создали концепцию психического развития в культурно-историческом подходе. Эта концепция развиваться, является одной из самых перспективных и эврнстичных теоретических моделей развития. В золотой фонд детской психологии вошла идея деятельности как движущей силы развития.

О.А. Карабанова

Вопросы развития и обучения в трудах А.Н. Леонтьева

Тексты и идеи Алексея Николаевича Леонтьева, столетие со дня рождения которого несколько лет назад отмечала вся российская (и не только российская) психология, продолжают оставаться крайне актуальными – гораздо более современными, чем «свежие» по времени написания, но не такие свежие по духу публикации многих работающих сегодня ученых. Однако не только это обосновывает актуальность издания данной книги. Неоднократно писалось о том, что в архиве А.Н. Леонтьева осталось немалое количество неопубликованных текстов – рукописей, конспектов и стенограмм, – заслуживающих внимательнейшего прочтения и добавляющих немало к его уже хорошо известным текстам. Количество посмертных книг А.Н. Леонтьева, во многом состоящих из архивных, ранее не публиковавшихся работ, уже сравнялось с количеством прижизненных. Да и если посмотреть на публиковавшиеся тексты – многие ли психологи читали что-то из работ А.Н. Леонтьева, помимо двух классических книг «Проблемы развития психики» и «Деятельность. Сознание. Личность»? Многочисленные разбросанные публикации доступны активно ищущему, но выпадают из массового интеллектуального оборота.

Поэтому несколько лет назад была сформулирована задача тщательного издания научного наследия А.Н. Леонтьева в нескольких ненумерованных томах, построенных по смешанному хронологически-тематическому принципу. Первый том, который включал ранние работы 1920—30-х гг. и несколько поздних статей с ретроспективным взглядом на психологическую науку этого периода, вышел несколько лет назад1. Теперь при поддержке Российского гуманитарного научного фонда подготовлен второй том, построенный уже по тематическому принципу; в него вошли работы разных лет, посвященные одной из центральных сквозных линий работы Алексея Николаевича – детской и педагогической психологии. Данное издание не соответствует критериям академического собрания сочинений, требующего такого объема работы и таких ресурсов, которыми мы не располагаем, однако в некоторых отношениях мы стремились к нему приблизиться, рассматривая в качестве приоритета тщательность текстологической подготовки и точность библиографических ссылок. Эти задачи не были решены полностью, однако, думается, удалось поднять подготовку текстов А.Н. Леонтьева на новый уровень.

Еще в 1980-е гг. планировалось издание многотомного собрания сочинений А.Н. Леонтьева в ФРГ на немецком языке. Над этим проектом в течение ряда лет работали редакторы настоящего издания вместе с Б.М. Величковским и коллегами из Западного Берлина Г. Рюкримом и А. Мессманом. Этот проект тогда не был реализован, но в ходе его подготовки было сделано немало. В частности, замысел тома, который бы собрал все основные работы по детской и педагогической психологии, возник уже тогда. И хотя сам состав этого издания претерпел определенные изменения, прототипом этой книги, как и предыдущей, служит неосуществленный немецкий проект.

Первоначально мы хотели, решая проблемы внутренней структуры издания, выделить разделы, посвященные вопросам психологии развития, с одной стороны, и педагогической психологии, с другой. Однако мы столкнулись с тем, что в большинстве текстов эти две области рассматриваются нераздельно, как две части одного целого. Поэтому в конечном варианте разделение книги на три части носит достаточно условный характер и привязано больше к хронологическим периодам. В первую часть включены работы предвоенных лет, в которых А.Н. Леонтьев впервые ставит вопросы и дает первые ответы, касающиеся взаимоотношения и взаимодействия развития и обучения. Во вторую часть включены в основном работы по детской психологии 1940-х гг., а также два текста, опубликованные позднее, но примыкающие к ним по существу. В третью часть включены работы начиная с середины 1950-х гг. и до середины 1970-х, посвященные преимущественно вопросам образования и воспитания, опять же, не отделимых от вопросов психологии развития. В целом содержание этого тома, как нам кажется, дает объемное представления о взглядах А.Н. Леонтьева на вопросы развития, обучения и воспитания в их движении.

* * *

Напомним вначале некоторые биографические вехи, важные для понимания включенных в эту книгу текстов2. Алексей Николаевич Леонтьев родился в Москве 5 (18) февраля 1903 года. Он учился в реальном училище, а затем на факультете общественных наук Московского университета. В 1924 году, окончив университет, он стал научным сотрудником Психологического института и некоторое время работал под руководством А.Р. Лурии над предложенной им тематикой, касающейся аффективных процессов. Как раз в эти месяцы в институт был принят на работу молодой ученый из Гомеля Лев Семенович Выготский. Выготский, Лурия и Леонтьев быстро сблизились, и Выготский стал лидером этой группы. Именно он предложил ту программу совместных исследований, которая стала позже известна под названием «культурно-исторической теории». Если Выготский пришел в институт с готовой и совершенно оригинальной программой, если за спиной у Лурии, несмотря на его молодость, уже было множество опубликованных работ, то Леонтьеву, по сути, тогда еще нечего было предъявить. Он формировался как психолог в первые годы совместной работы с Выготским и Лурией.

Мысли и позиции Выготского и его школы были чужды тематике и интересам Института психологии и его директора К.Н. Корнилова. Поэтому основное место работы всех членов школы переместилось в другие учреждения. Леонтьев вместе с Лурией почти целиком перешли в Академию коммунистического воспитания, работая также в других местах.

К 1930 г., а особенно после него, тучи над советской гуманитарной наукой заметно сгустились. Началась массированная критика инакомыслящих в науке – они попадали или в «механицисты» (правый уклон), или в «меньшевиствующие идеалисты» (левый уклон). Особенно старательно истребляли педагогов. Закрывались институты, закрылась и АКВ, в газетах были популярно разъяснены троцкистские ошибки ряда сотрудников ВГИКа. И вот как раз в это время Наркомздрав Украины решил создать в Украинском психоневрологическом институте, который находился в тогдашней столице республики – Харькове, сектор психологии. Для его создания в Харьков пригласили Выготского и его учеников.

Сам Выготский не принял этот подарок судьбы, и пост заведующего сектором был предложен Лурии. Но и он в Харькове не прижился, и руководителем сектора стал Леонтьев. Вместе с ним переехали А.В. Запорожец, Л.И. Божович (вскоре она переселилась в Полтаву), часто приезжал ленинградский ученик Выготского – Д.Б. Эльконин. А в самом Харькове в состав этой группы ученых, вскоре ставших называть себя «Харьковской школой» или «Харьковской группой», влились П.Я. Гальперин и группа молодых питомцев местного пединститута во главе с П.И. Зинченко. Расцвет харьковской психологии приходится на 1931–1934 гг., как раз то время, когда там был Леонтьев, впрочем, и после возвращения в Москву оставшийся бесспорным лидером «харьковчан».

Харьковская группа, хотя кое в чем расходилась с Выготским, оставалась частью его школы. Если Выготский в те годы подчеркивал роль слова, общения, речи в формировании сознания, то харьковчане делали акцент прежде всего на роли практической деятельности. Если Выготский придавал исключительно важное значение единству интеллекта и аффекта, мышления и переживания, то харьковчане его недооценивали. Тем не менее, во-первых, мысли харьковских психологов о роли деятельности восходили к позициям самого Выготского, высказывавшимся в 1929–1930 гг. Во-вторых, они довольно быстро осознали перспективность подхода Выготского к проблеме аффекта и интеллекта и не только вернулись в этом пункте к нему, но и развивали этот подход дальше (А.В. Запорожец, А.Н. Леонтьев). Как говорил Леонтьев в одном из своих докладов 1970-х гг., «альтернатива 30–31 гг. оказалась не альтернативой, а необходимой линией движения психологического исследования. Не или-или, а обязательно и-и!». Научные контакты Выготского с харьковскими психологами не прерывались. Харьковчане часто бывали в Москве, он то и дело наезжал в Харьков. И наконец, продолжали существовать, несмотря на отдельные научные расхождения, довольно тесные личные отношения между Выготским и Леонтьевым3. Именно в работах харьковского периода, большая часть которых была опубликована в книге «Становление психологии деятельности», Леонтьев экспериментально нащупывает и формулирует основы своей теории психического развития.

Первый вариант наброска этой теории представлен в сжатых тезисах «Психическое развитие ребенка и обучение», опубликованных в Харькове в 1938 году. Буквально в нескольких строчках Леонтьев формулирует принципиальнейшие положения, в частности, о том, что систематическое обучение решительным образом влияет на процессы развития ребенка, причем влияет не столько тем, что оно поставляет ему новые знания и умения, сколько тем, что ставит ребенка в новые отношения к окружающему. Леонтьев вводит здесь очень важное понятие жизненных отношений и формулирует идею о воспитательном значении обучения, сказывающемся прежде всего на личности.

Вторая половина 1930-х гг. была одним из самых трудных периодов в жизни А.Н. Леонтьева. В апреле 1936 г. после обвинений в идеализме, закончившихся разбирательством в Московском комитете партии и увольнением из Всесоюзного института экспериментальной медицины, где он с конца 1934 г. после смерти Выготского заведовал лабораторией генетической психологии, Леонтьев остался вообще без работы. К тому же летом 1936 г. вышло печально знаменитое постановление ЦК ВКП(б) «О педологических извращениях в системе наркомпросов», в результате чего произошел разгром не только самой педологии (комплексной науки о развитии ребенка), но и детской психологии. Главными оруженосцами педологических идей были объявлены Л.С. Выготский, М.Я. Басов (оба к тому времени умершие) и П.П. Блонский. Учеников Выготского принуждали заклеймить ошибки их учителя, что все они, за исключением Л.В. Занкова, отказались сделать. С 1936 по 1940 г. А.Н. Леонтьев опубликовал всего 7 работ. Кроме указанных кратких тезисов, это были две статьи в «Большой советской энциклопедии», две статьи в «Учительской газете», глава «Речь» в вузовском учебнике психологии и статья «Психология и педагогика» в журнале «Советская педагогика».

Последняя статья являет собой результат столкновения трагической эпохи и личности А.Н. Леонтьева. Она представляет собой обязательный для Леонтьева, как и для многих ученых в ту пору, отклик на постановление «О педологических извращениях в системе наркомпросов». Вот он и откликнулся этой статьей, глубокой, серьезной, совсем не конъюнктурной. В ней проявился выработанный А.Н. Леонтьевым и неоднократно применявшийся им впоследствии стиль лавирования между дамокловым мечом идеологических требований, не всегда одинаково грозным, но всегда одинаково настойчивым и прямолинейным, и собственными научными убеждениями, предать которые его не могли заставить даже в 1937 году, которым датирована эта статья. Результат типичен для леонтьевского стиля подобных статей: достаточное количество ритуальных ссылок на постановления партии и правительства и на бесспорные банальности, изреченные текущими вождями, неодобрительные возгласы в сторону «буржуазной науки», а под всеми этими «побрякушками» – серьезный концептуальный анализ, в котором Леонтьев упорно гнет свою линию. Да, в этой статье многократно неодобрительно поминаются «буржуазная» педагогика и психология, но без подобных выражений не могла выйти тогда ни одна статья, причем критика А.Н. Леонтьева была абсолютно серьезна, конкретна и предметна. Да, в статье не одна сноска на не имевшие по большому счету отношения к науке сочинения наркома просвещения А.С. Бубнова, который непосредственно осуществлял искоренение педологии, но в статье при этом не критикуется ни один советский педолог! Единственный критический абзац адресован В.Н. Колбановскому, действительно написавшему явную глупость; в критическом контексте упоминается и Блонский, но тоже совсем не как педолог. Редакция журнала, правда, в духе того времени вписала в текст статьи Леонтьева (о чем он сделал пометки на своем экземпляре журнала) не слишком острый критический пассаж в адрес К.Н. Корнилова и фразу об «извращениях» у Лурии, Корнилова, Колбановского и самого автора. Но главное, в статье действительно дается серьезнейший анализ соотношения между педагогикой и психологией через призму выдвинутого Леонтьевым нового понимания отношения между развитием и обучением.

Развитием этой темы стала развернутая статья «Педагогика и психология», опубликованная в апреле 1941 г. и посвященная преимущественно критике демагогической ретроградной педагогики. Главный пафос этой дискуссионной по духу статьи направлен против интеллектуализации проблем образования в традиционной педагогике, за понимание учебы в более широком контексте жизненных отношений (как и в предыдущей статье, Леонтьев прямо употребляет здесь это понятие). Леонтьев также открыто критикует руководство Психологического института (где он по совместительству работал) и учебник психологии под редакцией К.Н. Корнилова, Б.М. Теплова и Л.М. Шварца, одновременно поддерживая учебник «Основы психологии» С.Л. Рубинштейна.

* * *

Хотя публикации того периода были крайне немногочисленны, работа не прерывалась, и в архиве А.Н. Леонтьева сохранилось немало работ, написанных в этот период, большая часть которых была опубликована уже после его смерти. Теперь мы можем добавить к их числу ранее не публиковавшуюся объемистую рукопись «Психологическое исследование детских интересов во Дворце Пионеров и Октябрят». На ее анализе стоит остановиться подробнее.

Эта статья была написана во второй половине 1930-х гг., ориентировочно в 1936–1937 гг., уже после статьи об исследовании деятельности и интересов посетителей ЦПКиО в Москве4, на которую она похожа как по идеям, так и стилистически, но до первых обобщающих схем теории деятельности в рукописных записях «Основные процессы психической жизни», «Методологические тетради» и лекции «Генезис деятельности». В этот период А.Н. Леонтьев бывал в Харькове лишь наездами (в 1936 г. у него родился сын), но это не мешало ему с помощью большого числа остававшихся там сотрудников проводить серьезную работу.

В статье подробно описывается поисковое, качественно-феноменологическое по своей сути исследование, сочетавшее констатирующие и формирующие, развивающие методы. Основные идеи выводятся автором из данных наблюдения, которые он рассматривает как эмпирические факты. Для подтверждения формирующихся ad hoc гипотез применяются психотехнические приемы организации средовых условий и деятельности детей, в которых фиксируется возникновение новых феноменов в соответствии с теоретическими гипотезами. Пожалуй, ни в одной другой работе А.Н. Леонтьева феноменологическая «ткань» исследовательской работы не прописана так подробно.

Вместе с тем данная работа представляет особый интерес и как «недостающее звено» становления теоретических построений деятельностного подхода, хотя в ней нет теоретического анализа отдельно от объяснения феноменологии, наблюдаемых эмпирических фактов. Сам предмет исследования формулируется как отношения ребенка к среде и деятельности, в которых возникает отношение к делу и другим людям. Здесь еще нет термина «личностный смысл», но по сути именно он и является главным предметом изучения. Теоретическая задача исследования касается факторов формирования и динамики детских интересов, причем в качестве критериев интереса выступают поведенческие признаки вовлеченности или невовлеченности в то или иное занятие. Речь идет от октябрятах, младших школьниках, конкретно – второклассниках. Характерно, что в работе ставится задача не формирования определенных, заданных интересов, а нахождения общих средств и закономерностей, позволяющих стимулировать естественный процесс формирования активного, вовлеченного отношения к разным видам деятельности.

Леонтьев разводит ситуации формирования краткосрочных и долгосрочных интересов, говоря об их разных психологических механизмах. Феноменологический анализ показывает, что интерес к определенным занятиям обусловлен их включенностью в структуру значимых для ребенка отношений, как предметно-инструментальных, так и социальных. Так, ожидание, включенное в структуру распределенных между детьми действий, воспринимается спокойнее и не так фрустрирует, как ожидание, не включенное в эту структуру, причем предметы, связанные с деятельностью, вносят в ожидание дополнительный позитивный смысл. Мотивация соревнования также придает заданию дополнительный смысл.

Отдельный интерес представляют наблюдения А.Н. Леонтьева, связанные с выбором одного из нескольких занятий. Время, затрачиваемое на выбор «в уме», как оказывается, не зависит от количества альтернатив, а время, затрачиваемое на выбор из набора реальных вещей, увеличивается вместе с увеличением их количества. Действительно, для их сравнения необходимо каждую оценить, пощупать, прикинуть, чего не происходит при выборе в воображении.

Далее формулируется вывод о том, что отношение к вещам изменяется в процессе деятельности и связано с местом этой вещи в структуре деятельности, т. е. характере ее связи с целью. Подробному анализу подвергается многообразие типов отношений между средством и целью и вытекающие из этого следствия, касающиеся использования различных средств для формирования интереса к деятельности.

В седьмой главке рукописи, посвященной социальным отношениям в связи с предметными действиями детей, появляется понятие мотива. Это «внешняя самой деятельности (т. е. целям и средствам, включенным в деятельность) движущая причина деятельности». А.Н. Леонтьев обнаруживает здесь несовпадение мотива с целью феноменологически, через факты, показывающие, что действиям ребенка с предметом придает устойчивость и вовлеченность что-то другое, нежели интерес к самому содержанию действий. Поэтому понятие «мотив» употребляется здесь как обозначающее исключительно внешний мотив, не совпадающий с целью.

Часть 1
На подступах к проблеме развития и обучения

Психическое развитие ребенка и обучение

1. Процесс психического развития ребенка есть процесс стадиальный. В основе различных стадий этого процесса лежат различные по своему содержанию жизненные отношения ребенка.

2. Переход ребенка к систематическому обучению, совершающийся на известной возрастной ступени, связан с переходом к качественно новой, своеобразной стадии психического развития, которая характеризуется существенно новыми отношениями ребенка (возникновение нового типа мотивации, выделение познавательной задачи, изменение взаимоотношений с окружающими и т. д.).

3. Эти изменения в жизненных отношениях ребенка-школьника являются необходимой предпосылкой наступающих сдвигов в мышлении, памяти, внимании и т. п., отвечающих требованиям, предъявляемым к ребенку дальнейшим обучением.

4. Научное исследование развития психической деятельности ребенка в процессе и под влиянием обучения невозможно поэтому иначе, как при условии раскрытия воспитательного значения обучения, выражающегося в вызываемых им у ребенка глубоких личностных изменениях.

Психология и педагогика

Постановление ЦК ВКП(б) «О педологических извращениях в системе Наркомпросов», разоблачившее антимарксистскую педологическую «науку», поставило перед работниками педагогического фронта задачу – раскритиковать до конца педологические взгляды, проникшие в теорию и практику нашей школы.

Понятно, что осуществление этой задачи не сводится только к критике и разоблачению собственно педологии. Эта задача – значительно шире. Нам необходимо критически пересмотреть в свете этого постановления все разделы знаний, которые занимаются вопросами детства и, в первую очередь, – так называемую детскую и педагогическую психологию. Ведь именно с этими науками в их буржуазном извращении была непосредственно связана педология, ведь именно из этих наук черпала она свое главное содержание.

Это не значит, конечно, что на этом основании мы должны полностью отказаться от всякой вообще психологии ребенка: игнорирование особенностей детской психики и пренебрежительное отношение к научному исследованию этих особенностей было бы непростительной ошибкой. Нам, однако, нужно полностью и решительно, без всяких колебаний, без всякого примиренчества и половинчатости критически пересмотреть наши психологические знания о ребенке с тем, чтобы окончательно преодолеть влияние реакционной буржуазной психологии и таким образом расчистить пути для дальнейшего полноценного развития науки.

Для этого недостаточно одних общих теоретических деклараций; каждая конкретная проблема, каждый отдельный вопрос должен быть здесь тщательно и подробно проанализирован. Мы поэтому не ставим перед собой задачи дать в настоящей статье общую критику детской и педагогической психологии, а ограничимся рассмотрением только одного вопроса, который является, по нашему мнению, одним из важнейших, а именно вопроса об отношении между психологией и педагогикой.

1. Критика буржуазной педагогической психологии

Наличие теснейшей связи между психологией и педагогикой является фактом совершенно неоспоримым.

Вопрос о конкретных взаимоотношениях психологии и педагогики обычно решался буржуазной наукой в форме вопроса о содержании так называемой педагогической психологии. Действительно, существует ли вообще педагогическая психология, является ли она особым разделом психологии или же она входит в состав педагогики, каков ее предмет, каковы ее методы, цели и задачи, целиком зависит от того, как понимается принципиальное отношение психологии к педагогике. Поэтому мы должны будем прежде всего подвергнуть критике те теоретические основы, на которых строилась буржуазная педагогическая психология.

Не имея возможности заниматься на страницах этой статьи подробным историческим обзором, мы ограничимся кратким анализом под углом зрения поставленного нами вопроса лишь тех взглядов на педагогическую психологию, с которыми мы встречаемся в наиболее распространенной у нас педагогической и психологической литературе. Так как эти взгляды встречаются у отдельных авторов в самых разнообразных сочетаниях и переплетениях, то мы по необходимости должны будем вести наш анализ, предварительно вычленив их из облекающих их теоретических систем.

Прежде всего мы сталкиваемся с тем широко известным пониманием педагогической психологии, которое связано с почти полным слиянием ее с экспериментальной педагогикой. В основе этого понимания лежит, как известно, идея «эмпирической» педагогики, идея, которая выражается в попытке построения педагогического процесса на основе изучения тех «фактических условий, которые только и могут служить отправным пунктом при создании норм» (Мейман). В своей наиболее яркой форме эта идея представлена, пожалуй, у Клапареда, который формулирует ее следующим образом: «Подобно тому, как садоводство покоится на изучении жизни растения, так и педагогика должна основываться на изучении психики ребенка»10. Почти тождественное с этим положение развивается и Э. Торндайком: «Как садовник, – говорит этот автор, – чтобы. вырастить растение, должен действовать в согласии с законами ботаники, или инженер, строя мост, должен сообразоваться с законами механики, или врач, чтобы побороть болезнь, должен действовать согласно законам физиологии и патологии, – точно так же учитель, чтобы сделать из своих учеников умных, полезных и благородных людей, должен основывать свои действия на законах человеческой природы»11.

Таким образом, то, что обычно называют педагогической психологией, есть в понимании этих авторов не что иное, как детская или возрастная психология. Такое понимание педагогической психологии исходит из двух главных идей. Первая и центральная из них заключается в том, что именно психика ребенка служит главным и даже единственным основанием для построения педагогического процесса. Верховными законами для педагогики являются, с этой точки зрения, сами «законы человеческой природы». Конечно, эти законы мыслятся Мейманом, Торндайком и другими как совокупность тщательно эмпирически устанавливаемых возрастных особенностей ребенка и, прежде всего, экспериментально исследуемых закономерностей его психики. Итак, именно психика ребенка служит тем главным основанием, на которое опирается построение процесса обучения и воспитания.

Педагоги, стоящие на этой точке зрения, рассматривают разработку детской психологии как центральную задачу самой экспериментальной педагогики. «Первой и важнейшей областью, которую должна разработать экспериментальная педагогика, – пишет Мейман, – является изучение душевного и телесного развития ребенка в период его школьной жизни. Изучение развития ребенка мы должны рассматривать как фундамент всей педагогики…» «Мы должны установить периоды этого развития…» «Мы должны выяснить зависимость между телесным и душевным развитием ребенка…» «Установить, какие уклонения от среднего типа встречаются у отдельных детей» и т. д12.

То обстоятельство, что Мейман требует разработки всех этих вопросов в педагогике, а не в психологии или в уже оформившейся в те годы педологии, понятно: ведь отдать, с точки зрения такого понимания роли психологических данных, вопросы детской психологии другой дисциплине – значит обеднить педагогику, значит оторвать от нее ее собственный «фундамент». Но, конечно, вопрос о том, к какой науке мы отнесем изучение детской психики, есть второстепенный вопрос, ибо суть дела от этого не меняется. Само такое понимание отношения психологии к педагогике остается одинаково ложным, где бы мы его ни находили – у психологов или у педагогов. Совершенно правильно поставлен этот вопрос тов. Бубновым в его критике первого варианта новой педагогической программы. Тов. Бубнов говорит: «…если из психофизиологических особенностей ребенка сделать такой вывод, что именно они, эти особенности, являются тем основным элементом, который чуть ли не целиком и полностью определяет собой направление характера и содержания педагогической деятельности учителя, то это значит впасть в крупнейшую ошибку, повторить, в сущности говоря, самую худшую из всех ошибок, которую можно только сделать после разгрома Центральным комитетом партии псевдонауки – педологии, так как это значит фактически попасть во власть тех лженаучных “законов”, которыми оперировала нынешняя педология»13. Суть дела и заключается именно в том, что при таком понимании отношения данных психологических исследований к педагогике педагогика неправильно подчиняет себя этим данным, а то обстоятельство, излагаются ли эти данные в педагогике или в психологии, хотя и не является безразличным, но, несомненно, все же не имеет решающего значения; поэтому простое перемещение материала из одной дисциплины в другую не должно нас обманывать. Мы должны сказать со всей ясностью, что всяческие попытки – безразлично, идут ли они со стороны психологии или со стороны педагогики – рассматривать психологические или психофизиологические данные, имеющие отношение к обучению, как главное основание, из которого выводится теория и практика педагогического процесса, являются в корне порочными.

Это решение вопроса является порочным прежде всего потому, что исходит из мистифицированного буржуазной наукой понимания психики как проявления метафизических способностей, которые развиваются по своим внутренним, независимым законам и которые в ходе обучения могут лишь развертываться или подавляться, специализироваться или извращаться. Как бы ни вуалировалось, как бы ни прикрывалось буржуазными теоретиками это понимание психики, но именно оно лежит в основе признания возможности прямых педагогических выводов из данных психологических исследований. Если, в самом деле, допустить, что память, мышление, воображение и другие так называемые «психологические функции» являются постоянными по своим законам, независимо от того, что запоминается, что мыслится, что занимает воображение, и от того, в каких конкретных условиях происходит запоминание, протекает мысль, работает воображение и т. д., то тогда, конечно, вполне логично будет, изучив, например, «всеобщие» законы памяти на лабораторных опытах с заучиванием бессмысленных слогов, или изучив «уровень» развития памяти с помощью измерительных тестов, непосредственно переносить полученные результаты в педагогику и строить на основании их обучение или производить отсев детей, «уклоняющихся от нормы». Но в том-то и состоит вопиющая нелепость этих исследований и связанных с ними выводов, что они имеют дело с мнимыми всеобщими психическими законами и метафизически понимаемыми «уровнями» и «стандартами», которые в действительности являются лишь частными и порой несущественными констатациями, относящимися к характеристике лишь тех процессов, которые искусственно вызываются в жизни условиями эксперимента. Поэтому и получается так, что подавляющее большинство подобных «законов» либо практически ничего не говорят педагогу и вредят педагогике как науке, либо опровергаются практикой обучения. Буржуазная детская психология настолько зашла в тупик, что даже такие столпы этой психологии, как Дже<й>мс14 или Мюнстерберг15, сами вынуждены признать, что «вся психология, действительно полезная для учителя, может быть написана на ладони одной руки». Поэтому и получается так, что педагогическая психология до сих пор еще по праву сохраняет за собой данную ей несколько десятков лет тому назад шутливую и вместе с тем убийственную для нее характеристику: максимум надежд и минимум выполнения.

Итак, должны сделать мы вывод, идея о том, что данные психологических исследований могут служить прямым основанием для педагогики, является глубоко порочной. Она не только ведет к подмене педагогического исследования психологическим, но неправильно ориентирует и само психологическое исследование, толкая его в направлении поисков абстрактных закономерностей, метафизически понимаемых психических способностей, одинаково проявляющихся в условиях любой психической деятельности, безразлично, будем ли мы иметь дело с обучением, игрой или трудом.

Вторая центральная идея, из которой исходит буржуазная педагогическая психология, относится к решению вопроса о самом принципе разделения психологии и педагогики. На первый взгляд, этот вопрос может показаться сугубо формальным, однако именно неправильное решение этого вопроса неизбежно приводит к грубейшим извращениям и в психологии и в педагогике.

Реальным основанием к постановке этого вопроса служит тот простой и очевидный факт, что всякий педагогический процесс необходимо предполагает определенную психическую деятельность учащихся: в процессе обучения ребенок что-то воспринимает, запоминает, мыслит и т. д. Значит, все эти психические процессы, т. е. то, что мы называем психической деятельностью ребенка, как-то входят в содержание педагогического процесса, являются неотъемлемым его моментом. Значит, и наука об этом процессе – педагогика – должна как-то изучать этот момент. Но ведь, с другой стороны, психическая деятельность ребенка является прежде всего предметом психологии; она-то и составляет фактическое содержание того ее раздела, который называют педагогической психологией. Чем же отличается педагогическое изучение психической деятельности учащегося от ее психологического изучения? Мейман, который стоит на той точке зрения, что педагогическая психология, собственно, и есть главная часть опытной педагогики, и для которого этот вопрос выступает, следовательно, как вопрос о различии между возрастной психологией и психологией педагогической, отвечает на него так: педагогическая психология (т. е. педагогическое изучение деятельности учащихся) есть возрастная психология, «определяющаяся педагогической точкой зрения». Принципиально такое же, хотя и формально противоположное этому определение дает и М. Рубинштейн. «Педагогическая психология, – говорит этот автор, – есть наука о педагогическом процессе, рассматриваемом с психологической точки зрения»16.

Можем ли мы согласиться с подобным пониманием различия между педагогической и психологической наукой? Конечно, нет, потому что оно исходит из методологически неверного принципа различения наук по своеобразию их «точек зрения», по своеобразию их «аспектов». Это – идеалистический принцип. В действительности же в основе различия наук лежит не различие их «точек зрения», а реальное различие тех форм движения материи, которые они изучают, т. е. различие их предметов. При этом отношения различных наук друг к другу лишь отражают собой объективно существующие отношения и взаимосвязи самих предметов. Значит, нельзя решать вопрос так, что различный научный подход к одному и тому же предмету определяет различие в нем самом; нужно, наоборот, решать его исходя из различий в самом предмете, который мы изучаем, и, найдя это различие, потом выводить из него и различие соответствующих научных подходов, различие наук.

Поэтому мы должны будем с самого начала отвергнуть то понимание разделения психологии и педагогики, которое мы находим как у Меймана и у Рубинштейна, так и у других авторов. Дело здесь, очевидно, не в различиях «точек зрения», а в несовпадении самого объективного предмета изучения педагогики, с одной стороны, и предмета изучения психологии, с другой. Но к этому вопросу мы еще вернемся ниже, при рассмотрении его положительного решения.

Столь же неудовлетворительным является и тот взгляд на взаимоотношение психологии и педагогики, который заключается в признании педагогической психологии одной из ветвей так называемой прикладной психологии. Педагогическая психология, с этой точки зрения, есть такая наука, которая, по выражению одного из исследователей, «занимается приложением данных психологии к процессу воспитания и обучения» (Блонский). Методологически неправильным является уже скрытое в самом этом определении старое противопоставление «чистых» и «прикладных» наук; несостоятельным оказывается этот взгляд на педагогическую психологию и в своем конкретном осуществлении. Он приводит к тому, что систематические обзоры проблем педагогической психологии лишь кратко повторяют содержание общих психологических курсов с дополнением последних пресловутыми «педагогическими выводами», неизбежно грешащими совершенно искусственным приспособлением их к господствующим педагогическим идеям или к собственным педагогическим взглядам автора, приспособлением, нередко достигаемым ценой прямых теоретических натяжек. Чтобы убедиться в этом, достаточно внимательно рассмотреть, например, делавшиеся в нашей литературе попытки психологического «обоснования» комплексного метода обучения положениями гештальтпсихологии, или попытки обоснования решения некоторых дидактических вопросов данными исследования так называемых «типов запоминания», или, наконец, такие попытки, как попытка трактовать проблему поощрения и наказания в школе с точки зрения общей теории эмоционального поведения.

Итак, такое понимание связи психологии и педагогики, исходящее из идеи прямого «приложения» психологии к вопросам обучения, является не только неправильным, но и часто приводящим на деле к практически вредным, псевдонаучным, реакционным «обоснованиям» ложных по существу педагогических взглядов. Достаточно вспомнить, как, например, «прилагались» положения ассоциативной психологии для обоснования метода обучения орфографии, отрицающего роль грамматических правил, как «прилагалась» рефлексология к решению методических вопросов обучения чтению, как психологически «обосновывался» метод проектов, неспособность детей к освоению программного материала в силу недостаточного развития психических функций и т. д. Нужно при этом признать, что главная вина за подобные безответственные «приложения» падает прежде всего на самих психологов, нередко старающихся во чтобы то ни стало оправдать любые, даже зоопсихологические свои исследования указаниями на возможность прямого приложения их выводов к педагогической практике.

Так, например, В.Н. Колбановский в своей вводной статье к сборнику «Инстинкты, навыки» прямо говорит об «актуальном значении… работ зоопсихологов для педагогической практики». Оказывается, что с точки зрения т. Колбановского «не только психологическое исследование раннего детства (младенческий возраст) должно в значительной степени опираться на методы, выработанные в зоопсихологии», но что также «и на более поздних этапах умственного развития ребенка… перед зоопсихологией остается в силе изучение биологических закономерностей, также лежащих в основе тех навыков, которым обучают ребенка воспитатели. Вопросы о режиме игры и учебы, о ритме занятий, чередовании их по степени трудности, о биологических основах физкультуры и спорта ребенка и подростка и ряд других (?) подлежат изучению на животных». «Результаты зоопсихологических исследований, – заключает автор, – перенесенные с известными поправками на ребенка, окажут существенную помощь педагогике». А для того чтобы окончательно убедить в этом читателя, автор тут же приводит и доказательство: «Практика зарубежной педагогики, особенно американской, блестяще подтверждает ценность зоопсихологических исследований в этом направлении»17.

Нам остается разобрать только еще один способ решения вопроса об отношении психологии к педагогике, который опять-таки выступает в форме определения того, что представляет собой педагогическая психология. На нем не стоило бы останавливаться, если бы он не встречался фактически столь же часто, хотя сознательно сравнительно редко формулируется теоретически. Этот взгляд, осуществляющий якобы сугубо «деловую» и «практическую» точку зрения, заключается в отказе от какого бы то ни было теоретического анализа взаимоотношений психологии и педагогики и в признании того, что к педагогической психологии относятся результаты всех тех исследований, которые используют психологические методики и которые «имеют значение» для педагогики. Понятно, что, отправляясь в построении научной области от конкретного способа добывания фактов как от основного, хотя и не всегда осознанного критерия, мы не в состоянии прийти ни к чему другому, как к беспринципной коллекции фактов и положений, не объединенных ни в какую научную систему. Что, действительно, можно сказать о таких, например, «психологических» положениях, как положение автора очень известной у нас, дважды переиздававшейся «Психологии в приложении к обучению» В. Пайля о том, что «ребенок имеет врожденную склонность пользоваться при занятиях руками» (тезис 113), или о том, что «наилучшее лекарство от утомления – сон» (тезис 105)18.

1.Леонтьев А.Н. Становление психологии деятельности: Ранние работы / Под ред. А.А. Леонтьева, Д.А. Леонтьева, Е.Е. Соколовой. М.: Смысл, 2003.
2.Более подробно о научном пути А.Н. Леонтьева можно прочитать, в частности, в книге: Леонтьев А.А., Леонтьев Д.А., Соколова Е.Е. Алексей Николаевич Леонтьев: Деятельность, сознание, личность. М.: Смысл, 2005.
3.См.: Леонтьев А.А… Леонтьев Д.А. Миф о разрыве: А.Н. Леонтьев и Л.С. Выготский в 1932 году // Психологический журнал. 2003. Т. 24. № 1. С. 14–21.
4.Леонтьев А.Н., Розенблюм А.И. Психологическое исследование деятельности и интересов посетителей Центрального Парка культуры и отдыха имени Горького (Предварительное сообщение) // Традиции и перспективы деятельностного подхода в психологии: Школа А.Н. Леонтьева / Под ред. А.Е. Войскунского, А.Н. Ждан, О.К. Тихомирова. М.: Смысл, 1999. С. 370–425.
10.Клапаред Э. Психология ребенка и экспериментальная педагогика. СПб.: Изд. О.В. Богдановой, 1911.
11.Торндайк Э. Принципы обучения, основанные на психологии. 2-е изд. М.: Работник просвещения, 1929. Сходное с этим положение высказывает и П.П. Блонский: «Как растениеводство или животноводство основывается на экспериментальной биологии, так и педагогика должна основываться на педагогической психологии» («Педагогика», 4-е изд., с. 15). Еще более прямо высказывается Д. Селли: «Принципы воспитания, – говорит он, – должны быть извлекаемы из элементарных истин психологии» (Селли Дж. Основы общедоступной психолоНи и ея применения к воспиташю. Пер. с англ. 3-е изд. СПб.: Издаше В.И. Губинскаго, 1902. С. 13).
12.Мейман Э. Лекции по экспериментальной педагогике. 3-е изд. М.: Мир, 1914. Т. I. С. 54 и след.
13.Бубнов А.С. Восстановить полностью в правах педагогику и педагогов. Речь на Совете при Наркомпросе РСФСР 16–17 сентября 1936 г. // Под знаменем марксизма. 1936. № 10. С. 55.
14.Джемс У. Беседы с учителями о психологии. Пер. А. Громбаха. Изд. 7-е. Петроград: 4-я гос. типография, 1919. С. 10.
15.Мюнстерберг Г. Психология и учитель. 2-е изд. М., 1915.
16.Рубинштейн М.М. Очерк педагогической психологии в связи с общей педагогикой. 2-е, вновь просмотренное и дополненное изд. М.: Тихомиров, 1916.
17.Колбановский В. О значении и задачах сравнительной психологии // Инстинкты, навыки / отв. ред. В. Боровский. М.; Л.: Соцэкгиз, 1935 (Психологические исследования / под общей ред. В. Колбановского. Т. 1. С. 10) (подчеркнуто нами. – А.Л.).
18.Пайль В.Г. Психология в приложении к обучению. <М.>: Работник просвещения, 1930. С. 112.

Pulsuz fraqment bitdi.