Kitabı oxu: «Палаццо Волкофф. Мемуары художника»

Şrift:

Александр Николаевич Волков-Муромцев (Roussoff) (1844–1928)

© Μ. Г. Талалай, составление, редакция, статья, подбор иллюстраций, комментарии, 2021

© О. И. Никандрова, перевод, подбор иллюстраций, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

Русский венецианец

Художник Александр Волков-Муромцев сделал всё возможное, чтобы на Родине его не знали.

Но и Родина поступила также1.

Автору мемуаров как будто самой судьбой было предназначено ассимилироваться на Западе. Туда горячо стремился уже его отец, которого власти не выпускали заграницу – из-за малолетних детей: им не полагалось покидать Россию. Однако Волков-старший задействовал сильные рычаги – в итоге сам император Николай I августейше дал им выездную визу, добавив, по семейному преданию, – «Пусть катятся ко всем чертям!»2.

С этого эпизода начинаются мемуары художника.

Александр Николаевич Волков (фамилия Муромцев была прибавлена в 1903 году, при вступлении в наследство усадьбы-майората от его двоюродного дяди, Леонида Матвеевича Муромцева3) родился в 1844 году, в Петербурге, в «Северной Венеции», став в 36 лет жителем «настоящей» Венеции – с собственным дворцом на Большом канале и семейной могилой на острове Сан-Микеле.

Его родителями были состоятельный псковский помещик Николай Степанович Волков и дворянка Наталья Александровна Муромцева. После детства в Варшаве, где служил отец, и ежегодных летних каникул на Псковщине, 13-летний Александр с братом были отправлены учиться во Флоренцию – в тамошний швейцарский колледж.

После Тосканы он, вслед за отцом-чиновником (а также художником-любителем), переместился в Варшаву, а затем в Дерпт, нынешний Тарту. Подросший к тому времени Александр поступил в немецкоязычный Дерптский университет, где выучился агрономии, а высшее образование как химик получил уже в самой Германии – в Гейдельберге. Там же он познакомился с дочерью австралийских землевладельцев, Элис Гор, и женился на ней – в 1867 году – в Англии, куда перебрались родители невесты (заметим, что у него ранее была невеста-псковичка, Евгения Самсонова, но ее полюбил и взял в жены его вдовый отец, после чего рассерженный Александр и уехал в Германию: этот эпизод в мемуарах отсутствует…).


Глубокое, одно из псковских имений Волковым


Александр и Элис, теперь Алиса Васильевна, поначалу пытались свить свое гнездо в России: гейдельбергский выпускник вернулся помещиком на Псковщину, где в 1869 году был даже избран мировым посредником, пытаясь в этой роли сглаживать неизбежные столкновения между бывшими крепостными и их бывшими хозяевами. Однако одаренного и честолюбивого человека жизнь небогатого псковского фермера с тяжелой общественной «нагрузкой» не устраивала и он подыскал себе академическую кафедру – физиологии растений – в одесском Новороссийском университете.

Его супруга, похоже, неуютно себя чувствовала в России, проводя много времени с детьми заграницей. Когда же в Одессе, в конце 1870-х годов начались студенческие волнения и ответные репрессии властей, она упросила мужа оставить кафедру и увезти семью в Европу.

Профессор становится художником… Его знакомым подобное намерение показалось безрассудной прихотью. Но талант, упорство, удача и верно выбранное поприще – Венеция – быстро сделали из Волкова европейскую знаменитость. Теперь, впрочем, и Волкова как бы не стало, а появился акварелист Roussoff (в творческом псевдониме он сохраняет-таки свою русскость, вместе с паспортом).

В овладении новой профессией Александр применяет научный подход – берет уроки у маститых академиков. Правда ради этого он отправляется не в Академию Художеств в родном Петербурге, а в аналогичное учреждение в Мюнхене. И в выборе техники он следует расчету: акварель хороша для городских пейзажей и ценима богатой английской публикой. А какой пейзаж может сравниться с венецианским?

Первая же выставка-продажа акварелей Roussoffa – в Лондоне – стала легендарной: все картины начинающего художника были проданы. Вскоре образовался круг его поклонников и постоянных клиентов. Дела пошли настолько успешно, что после трех лет жизни в Венеции он покупает на Большом канале свой собственный дом – Палаццо Барбаро, который теперь закономерно называется Палаццо Волкофф (иногда Палаццо Барбаро-Волкофф).

Благодаря аристократическому происхождению, разностороннему образованию и талантам, Волкова охотно привечают в венецианских салонах. Он стал своим не только в космополитическом кружке видных художников, но и в музыкальном бомонде, общаясь с такими корифеями, как Вагнер и Лист.

Русский венецианец в качестве экскурсовода любит принимать гостей-соотечественников, преимущественно, из высоких сфер, включая членов Дома Романовых.

Ярчайший момент его венецианской жизни – знакомство и тайный роман с великой Элеонорой Дузе: актриса три года даже живет в Палаццо Волкофф, так как устроенное ею собственное жилье не подошло ей из-за уличного шума: таково официальное объяснение. Свою связь с Дузе художник тщательно скрывает, ни коим образом не обнаружив ее и на страницах воспоминаний (недавно найдена их любовная переписка).


Палаццо Водкофф (в центре) на Большом канале, фото М.Г. Топопая, 2020 г.


В поисках живописных экзотических мест, ради своих акварельных пейзажей, он едет в Каир и Константинополь. Его картины приобретают европейские венценосные особы.

Россия, анархичная, безалаберная, неустроенная, без политической культуры, вызывает теперь его постоянную критику: он, по собственному признанию, воспринимает ее уже как европеец. Он неизменно уклоняется от предложений выставить свои картины на Родине: одно из них поступило даже от Александра III. Но художник отказал императору!

В начале XX века фортуна приносит ему еще один дар: он получает от дяди крупное наследство – прекрасное поместье Баловнёво под Липецком. Наконец-то он может воплотить в жизни не только художественные наклонности, но и сельскохозяйственные познания.

Однако произошло то, чего опасалась Элис Гор, с тревогой наблюдавшая в Одессе гневные лица студентов своего мужа-профессора…

После 1917 года все усадьбы Волкова-Муромцева были разорены, от двух псковских имений ныне не осталось даже следов.

Его художественное творчество, ценимое европейскими аристократами и буржуа, оказалось ненужно новой России.

Но оно оказалось ненужным и в Европе. С Первой мировой войной закончилась беззаботная т. н. Belle Epoque (фр.:прекрасная эпоха), в лоне которой жил и для которой писал свои акварели Roussoff.

Волков-Муромцев сел за мемуары.

* * *

Мемуаристу не удалось увидеть их изданными. Он скончался (в Венеции, в своем Палаццо Волкофф) в 1928 году, чуть ранее их выхода в свет в Англии. Возможно, он не успел придумать им окончательное название и они вышли под техническим титулом «Memoirs of Alexander Wolkoff- Mouromtzoff (A.N. Roussoff)» («Воспоминания Александра Волкова-Муромцева (A.H. Руссова4)»).

Остается открытым вопрос, на каком языке они писались и кто их переводил на английский. На титульной странице в качестве переводчицы стоит имя успешной британской писательницы и светской львицы Аннабель Джексон, его близкой знакомой. Однако в ее предисловии ничто не свидетельствует, что она за переводом «вчиталась» в жизнь автора. С трудом верится, что эта писательница-аристократка уселась за сложную толстую рукопись5. Она как будто и сама намекает на действительного переводчика, говоря в своем предисловии о «литературном вкусе» дочери мемуариста Веры, «особо полезном при отцовском писательском труде». Скорей всего, мемуариста и Аннабель Джексон связывали особые отношения и писательница дала согласие детям мемуариста поставить свое имя на титульную страницу.

Нигде в английском издании не указывается, с какого языка осуществлен перевод. Казалось бы, если автор – русский, то и писать он должен по-русски. Однако его большой искусствоведческий труд «L’à peu près dans la critique et le vrai sens de l’imitation dans l’Art: sculpture, peinture» («Приблизительная оценка в критике и истинное значение подражания в искусстве: скульптура, живопись»), изданный в Италии в 1913 г., был написан им по-французски. И, помимо галлицизмов (автор, живя в Италии, общался преимущественно на французском) в опубликованном английском тексте встречаются такие вещи, как «Лляс Мишель» (Place Michel) – Михайловская площадь в Петербурге… Но исходная рукопись, русская или французская, утрачена, как мне подтвердили и живущие в Англии потомки художника (по линии его внука Николая Владимировича Волкова-Муромцева, автора известных мемуаров, изданных Солженицыным).

Обширные мемуары Александра Николаевича – почти полутысяча страниц – в их полном объеме еще ждут своего переводчика на русский. В них будущий русскоязычный читатель узнает об обстоятельствах жизни мемуариста на Псковщине, в Петербурге, Москве, Одессе, о его путешествиях по Германии, Англии, Египту, Турции. Мы же решились взять из них главную часть – его венецианскую судьбу и его становление как художника. Этот корпус воспоминаний мы назвали по венецианскому жилищу их автора – Палаццо Волкофф, где он прожил полвека. Надеемся, что теперь этот дворец на Большом канале окончательно войдет в историю с этим именем, и Бог даст – на его стенах появится мемориальная доска в честь художника. Мы также осмелились дать названия главам книги, которые в английской публикации имеют лишь порядковые номера. Однако тут у нас существовала подсказка: каждая глава, как это делалось в старину, имеет внизу под своим порядковым номером перечень описываемых событий, которые вынесены также и в колонтитулы.

Помимо венецианских страниц, мы взяли для перевода на русский описания встреч мемуариста с наиболее значительными фигурами, происходившие уже за пределами Лагуны. Это важно и для оценки масштаба личности автора.

В заключение приношу особую благодарность переводчице на русский с английского Ольге Никандровой, жительнице «северной Венеции», которую вдохновляла на сложный труд любовь к Венеции «настоящей».

Михаил Талалай,

декабрь 2020 г.,

Милан


Кладбище Сан-Микеле, греко-православная зона, семейный участок Волковых- Муромцевых (справа надгробие С.П. Дягилева), фото М.Г. Талалая, 2020 г.

Предисловие к английскому изданию

Большевики пришли, и, одобряем мы или нет советское правление, они, похоже, пришли, чтобы остаться. Изменения, вызванные новым строем, идут настолько далеко, что сомнительно, чтобы через пятьдесят лет, кто-нибудь, за исключением нескольких восьмидесятилетних стариков, вспомнил бы что-то о старой России – той России, которая представляла собой пламеняющую угрозу между Европой и Азией, принадлежа обеим цивилизациям.

Вот почему решение Александра Волкова-Муромцева опубликовать свои мемуары вызвало большое одобрение у его друзей: в нем мы видим человека, который может рассказать нам об этой исчезнувшей империи не только с точки зрения проницательного наблюдателя с наметанным взглядом (как ученого, так и художника), но и с точки зрения человека, видевшего русскую жизнь такой, какой ее могли увидеть только те, кому повезло родиться в более привилегированном классе. Эти воспоминания весьма интересны, поскольку у аристократа редко встречается художественный темперамент или же холодное, ясное, непредвзятое суждение человека науки.

Александр Волков, известный по своему творческому псевдониму как Roussoff, в течение шестидесяти лет был видной фигурой во многих европейских странах: «le Russe génial Wolkoff’Mouromtzoff»6 – так Кристиан Сенешаль 7, переводчик Кайзерлинга, именует его в своем предисловии к книге «Le Monde qui nait» («Строение мира»). Он настолько замечателен, что без преувеличения трудно определить производимое им впечатление. Он весьма привлекателен и ярок; он дружил со многими интереснейшими мужчинами и женщинами своего времени; он талантливый художник и отличный музыкант – это очевидные качества, но у него есть нечто большее. И это, думаю, неосознанно проявляется в его мемуарах. Это сочетание исключительной смелости, искренности и присутствия духа, всегда заставлявшее людей обращаться к нему в трудный час с уверенностью, что он станет тем подходящим человеком, которому можно довериться, и что ни при каких обстоятельствах он не отделается обычным дешевым сочувствием.

Сын крупного помещика, он увидел погубивший многих дворян крах крепостной системы. Эта реформа, вероятно, принесла бы больше пользы, если бы изменения происходили в течение более продолжительного времени. Его отец, с точки зрения образования, видимо, был одним из самых просвещенных людей своего времени. Не могу представить себе более мудрого обучения, чем то, которое было дано его детям, или еще чего-то, что могло бы помочь их становлению гражданами мира (за исключением, пожалуй, их религиозного формирования)! Но наряду с такой заботой, их отец, похоже, грешил невероятным безразличием к судьбе своих детей.

В раннем возрасте Александр с радостью погрузился в научные исследования и несомненно сделал бы себе большое имя в избранной области знаний, поскольку его острый критический ум и абсолютная верность истине придавали ему темперамент, специально предназначенный для точных исследований, но судьба пожелала иного, и он весьма сожалел, что не мог следовать своей склонности к науке. По стечению обстоятельств он был призван к управлению людьми, и никто, кто читает описание его трудов в качестве мирового посредника8, не может сомневаться в том, что мир существовал в нем самом: это позволило ему стать важной фигурой в общественных делах. Как я уже упомянула, его личная и моральная храбрость были исключительны, а эти два качества редко сочетаются друг с другом.

Однако необходимо было обеспечивать семью, и он сознательно обратился к искусству в качестве средства к существованию.

Покойный сэр Лоуренс Альма-Тадема9 однажды сообщил мне, что, когда г-н Волков написал ему, что собирается обеспечивать своих детей с помощью акварелей, то сказал своей дочери: «Бедный Волков, – заботы ослабили его ум. Разве каждая столица не переполнена людьми, которые пытались зарабатывать на жизнь живописью, но потерпели неудачу? И это люди, начинавшие в юности! А Волкову должно быть уже больше тридцати пяти лет».

Два года спустя г-н Волков вновь написал ему, пригласив на свою выставку – кажется, в Галерее Общества изящных искусств. И снова тот сказал: «Бедный Волков, – думаю, что я должен пойти. Как я могу отказаться?». Сэр Лоуренс закончил рассказ так: «Не только всё было первоклассным, но и всё было продано. За всю свою жизнь я никогда такого не встречал!». Эта история рассказывает о чувствах тех, кто обладал привилегией его дружбы. Он имел ту непостижимую способность вносить гениальность во всё, что делал. Выбери он музыку, литературу или философию вместо живописи, через десять лет он достиг бы первоклассных результатов.

Его акварели приносили ему стабильный годовой доход, которого хватало на его скромные нужды. Между картинами он нашел время, чтобы сочинить то, что многие считают эпохальным произведением искусствоведения – «L’à peu près dans la critique et le vrai sens de l’imitation dans l’Art: sculpture, peinture» («Приблизительная оценка в критике и истинное значение подражания в искусстве: скульптура, живопись»), опубликованное в Бергамо в 1913 году издательством «Officine dell’istituto Italiano d’Arti Grafiche».

Об этой книге граф Герман фон Кайзерлинг пишет в своем «The Way to Perfection» («Путь к совершенству»), говоря о г-не Волкове следующее (с. 76):

Больше всего ему, как истинному ученику природы, доставляло удовольствие спрашивать «почему» и «для чего» по каждому обсуждаемому вопросу, а следовательно, и по искусству. Ибо как аналитический мыслитель он – в первых рядах. Тот, кому посчастливилось слушать г-на Волкова, не удивится тому, что Вагнер и Лист, Рубинштейн, Толстой и Петтенкофер10 получали большое удовольствие от общения с ним. У него есть дар отслеживать каждое субъективное впечатление обратно к его отправной точке в легкой и наиболее занимательной беседе. Он своим ясным пониманием мог осветить любое неоднозначное ощущение и поэтому не мог быть удовлетворен странной эстетикой, которая, как он наблюдал, завоевывала всё большую популярность, и в которой он ощущал серьезную опасность. Вот почему, как только у него освободилось время от занятий живописью, он решил дать широкой публике то, о чем он так часто говорил в узком кругу. Так плодом почти десятилетней работы явился этот труд – «L’à peu près dans la critique et le vrai sens de l’imitation dans l’Art: sculpture, peinture»11.

В этой книге есть все достоинства работы, содержащей сублимированную суть многолетнего практического опыта, и она ясно и определенно проиллюстрировала замечательные таланты Волкова. В ней он поставил перед собой задачу изучить вопрос об объективном стандарте, необходимом для того, чтобы человек смог быть компетентным в оценке произведения искусства. Он попытался показать, насколько фундаментальной является потребность в такой объективности при рассмотрении таланта художника, или его техники, или даже цели, которую он ставит. В этом исследовании он попытался рассеять нынешние смутные представления о красоте, гениальности, имитации, художественном впечатлении, вкусе, смысле, выразительности и т. д., выявив их действительное эмпирическое значение. И, насколько я понимаю, он действительно доказав свои тезисы. С острым взглядом Леонардо, с интеллектуальной ясностью Вольтера, он пролил свет на эти сложные вопросы, так что каждый, кто без предубеждения посвятит себя изучению его руководства, сможет получить много пользы.

Книга появилась в неудачное время, незадолго до войны, и, к сожалению, малым тиражом и довольно плохо изданной, поэтому она не нашла той широкой аудитории, которой заслуживала. Помню, как я спросила ныне покойного г-на Сарджента12, читал ли он ее, и он ответил: «Я поглощен книгой, однако я читаю только ночью, в постели, и после недолгого балансирования ею на моем животе у меня появляется такая боль, что не могу дальше продолжать чтение! Надеюсь, что автор сможет договориться о выпуске более практичного издания».

Внезапно и неожиданно г-ну Волкову досталась большая собственность и он разбогател. С радостью он начал применять свои сельскохозяйственные и научные знания, и был уже на пути к конкретному примеру того, что можно сделать с сельским имением, но война окончательно его разорила. К счастью, его прекрасный Палаццо в Венеции остается в его собственности и он живет там со своей любимой дочерью13, которая сама является одаренным музыкантом и обладает литературным вкусом, что особо полезно при отцовском писательском труде. Военные лишения значительно ухудшили его здоровье, и нервное поражение его правой руки мешает его занятиям живописью. Несмотря на это, ему удалось после революции сочинить оперу, а теперь появились эти мемуары – интересное свидетельство всего того ценного, что было в царской России.

Аннабель Джексон14,

Пальмовое воскресенье 1928 г. 15,

Лондон


Портрет Аннабель Джексон работы Джона Сарджента, 1907 г.

Предуведомление английского издателя

С большим сожалением я должен сообщить о кончине господина Волкова-Муромцева, наступившей, когда эта книга фактически находилась в процессе печати16. Он очень хотел дожить до того момента, когда увидел бы свою книгу опубликованной, но этого, увы, не произошло, и теперь она может быть только посвящена его памяти.

В то же время я хотел бы выразить почтительную благодарность семье г-на Волкова-Муромцева и лично Ее Королевскому Высочеству принцессе Луизе, герцогине Аргайл17, за ее любезность предоставить нам для воспроизведения карандашный портрет автора, который она сделала несколько лет назад. Теперь он находит свое надлежащее место в качестве фронтисписа к нашему изданию18.

Джон Мюррей, август 1928 е., Лондон19

Александр Волков-Муромцев, портрет работы принцессы Луизы, фронтиспис книги «Memoirs of Alexander Wolkoff-Mouromtzoff(A.N. Roussoff)» (1928)

Палаццо Волкофф

В швейцарской школе во Флоренции

Когда мы вернулись в Варшаву в 1857 году, мой отец предложил моему старшему брату [Степану] и мне взять нас с собой во Флоренцию, если мы хорошо постараемся, чтобы перейти в следующий класс. Мы пообещали и отправились в Италию вместе с ним и преподавателем Μ. Таутманном, который должен был готовить нас к экзамену и давать уроки игры на фортепиано.

Мы прибыли в Италию через Триест в экипаже, но не помню, где мы его взяли. Великолепное синее море, которое мы увидели с плато, доминирующего над городом, произвело на меня огромное впечатление. Из Триеста мы поехали в Венецию и остановились в отеле «Виктория», всё еще стоящего там, в то время как тогда еще не существовало ни одного из нынешних отелей на Гранд-канале.

Во Флоренции мой отец поселил нас в доме на углу у моста делла Тринита20, а сам отправился в поездку по разным итальянским городам. Вскоре нас поместили в швейцарскую школу, именующуюся «Школа для отцов семейств», директор которой месье Луи Гран приехал из Невшателя. Там было около тридцати учеников – англичан, американцев, немцев и русских, но не было никого из Италии, за исключением двух евреев, потому что школа была протестантской. Итальянское правительство разрешило разместить школу только на левой стороне Арно, и так, чтобы ее почти не было видно. Это было во времена Великих герцогов Тосканских21, и католик тогда не мог войти в протестантскую церковь без риска тюремного заключения22. Школа была отличной во всех отношениях.


Константин, Степан и Александр Волковы, нач. 1850-х гг.


В перерывах между уроками ученики вырывались в сад и набрасывались на разнообразные гимнастические снаряды: параллельные брусья, перекладины, трапеции с веревками и кольцами, горизонтальными лестницами и т. д., которые были там установлены. Дети могли находиться в саду в течение пятнадцати минут и играть, как им хочется, но кроме этого, под руководством специалиста проводилось три урока гимнастики в неделю. Не принадлежа к какому-либо конкретному классу, дети продолжали учиться в любой желаемой области и у них были отличные профессора.

Помимо этих уроков мы с братом обязаны были изучать православный катехизис. После того, как мы вставали и одевались, мы должны были читать его до восьми часов утра, когда начинался завтрак. У каждого из нас была своя книга по катехизису, и мы трудились в маленькой комнате, единственная мебель которой состояла из двух стульев с тростниковым сиденьем, чтобы у нас не было соблазна уснуть. Таутманн спал в соседней комнате и вставал позднее. Полное отсутствие интереса к изучаемому предмету делало нас сонными. Поскольку было невозможно улечься спать на стульях, мы изобрели процесс, который удался превосходно. Мы вставали на ноги, и один клал голову на плечо другого. Сегодня мне кажется невозможным, чтобы мы могли спать таким образом, не падая, но мы это делали!

Мой отец почти за бесценок купил несколько предметов великолепной старой мебели, которой оказалось так много, что пришлось отправить ее через Ливорно в Данциг, а затем по Висле в Варшаву.

Таутманн обожал театр и мы тоже его обожали. Существовали театры, где для получения ложи нужно было купить ключ, и ничто так не забавляло нас, как торговаться, чтобы получить ключ дешевле. Когда кассир объявлял нам цену – каждое место, конечно, по фиксированной цене – а мы считали цену слишком высокой, мы выходили на улицу и ждали до десяти минут после начала спектакля. Затем один из нас возвращался в кассу, и если цена не становилась ниже, мы снова ждали. Таким образом, мы часто получали ложу за небольшую сумму. Таутманну приходилось брать нас с собой в театр, потому что он не осмеливался оставлять нас одних. Помню, как видел Ристори23 в театре Кокомеро24, и навсегда запомнил ее слишком покатый лоб; остальное я забыл. Я брал уроки виолончели от первого виолончелиста театра – Пальяно, очаровательного человека и превосходного мастера, который, к моей огромной радости, дал мне возможность играть с музыкантами за алтарем церкви Санта Мария Новелла, чтобы аккомпанировать хору.

Из мальчиков нашего возраста могу вспомнить только маркиза Торриджани. Его отец женился на маркизе Паулуччи, а русские Паулуччи были друзьями нашей семьи25. Нас иногда брали в загородный дом семейства Торриджани под Флоренцией, но единственное, что помню об этом мальчике, это его удивление, когда он услышал, что мы уже ходили в театр, а ему было запрещено даже думать об этом, пока ему не исполнилось бы восемнадцать <…>.

Я становлюсь художником

<…> Чувствуя себя усталым, я мечтал об отдыхе и покое, поэтому [в 1878 г.] попросил у министра народного просвещения отпуск на несколько месяцев и, уехав со своей семьей в Дрезден, где жили родители моей жены, обосновался там. В Дрездене я встретил нескольких англичан, которые, увидев мои рисунки, были удивлены, что я никогда не отправлял их в Англию, уверяя, что они бы у них дорого продавались.

Я решил съездить в Сычёво26, дабы понять, можно ли увеличить доход от имения, и, таким образом, покинуть всем семейством Одессу27. Я оставался в Сычёво в течение нескольких недель, восхищаясь энергией моего управляющего Карамышева28, но убедился, тем не менее, что было бы слишком рискованно отказаться от службы в Одессе, не имея других доходов, за исключением таковых от сомнительных сельских урожаев.

Вернувшись в Дрезден, я получил письма от нескольких профессоров о том, что ситуация в Одессе складывалась всё менее благоприятно, что революционные движения усиливались во всех учебных заведениях, что в Одессу прибыл генерал Панютин29, наделенный безграничной властью, и что он безжалостно арестовывал людей, бросал их в тюрьму и посылал их без всякого судебного разбирательства в Сибирь.

Моя жена30 умоляла меня покинуть Одессу во что бы то ни стало. Мрачные лица студентов, которых она видела на улицах, пугали ее, и она была убеждена, что в условиях, описываемых одесскими профессорами, я никогда не смог бы серьезно работать. Я выжидал, пытаясь выяснить, можно ли воспринимать всерьез заверения англичан о моих рисунках или это было просто легкомысленной лестью. В итоге я решил поехать в Мюнхен и спросить совета у Ленбаха31, которого считал лучшим немецким художником того времени. Однажды, встретив его у Пинакотеки, я поклонился. Он ответил и остановился. Я упомянул нескольких человек, ему знакомых, сказав, что это мои друзья. Он еще раз поклонился, а затем, без дальнейших слов, я спросил его, не даст ли он мне три урока по сто талеров за каждый.

«Я даже не знаю, как это делается, – сказал он, смеясь. – Советовать, учить, объяснять – это не мои сильные стороны. На самом деле я сам никогда не знаю, получится ли что-то. Возможно, Вы больше узнаете, глядя, как я пишу картину, нежели слушая мои разъяснения. Приходите ко мне завтра около четырех часов, когда я буду работать над портретом. Вы можете понаблюдать за мной и это Вам ничего не будет стоить».

Я горячо поблагодарил его за такую щедрость, добавив, что всё это крайне самонадеянно с моей стороны.

«Поступайте, как пожелаете», – сказал он, и мы раскланялись.

Позднее мне пришла в голову идея пойти в Академию изящных искусств, где мне рекомендовали профессора Габла32. Я попросил его прийти в отель и взглянуть на несколько моих акварелей.

«Приходите лучше в мою мастерскую, – сказал он, – там просторно и Вы сможете использовать модели, совсем не мешая мне».

На следующий день я пошел к нему домой, купив рекомендованные им инструменты, и работал пять-шесть недель в его студии. Иногда и другие художники там работали. Они все говорили об искусстве и давали друг другу советы. Вскоре я распрощался со всеми, прийдя к убеждению, что раз эти господа могли зарабатывать деньги таким образом, то не было причины, по которой не мог бы сделать этого и я.

Добрый Габл не взял с меня оплаты, что весьма меня тронуло.

Вернувшись в Дрезден, чтобы не нанимать модель, я написал автопортрет.

После долгих раздумий я решил попросить отставки у министра просвещения. Она была принята, но мне нужно было вернуться в Одессу, чтобы дочитать мой цикл лекций зимой и дать университету время найти мне замену. Моя семья осталась в Дрездене.

По прибытии в Одессу, я обнаружил, что Володкович33 и другие мои друзья провели всю ночь, обсуждая, не было ли более разумным послать мне телеграмму, чтобы не возвращаться туда в такие неспокойные времена, особенно, когда кто-то распространил слух, что я состоял в партии нигилистов. Я не боялся обвиненений в какой-либо государственной измене, и был рад, что вернулся – но какая научная работа могла идти в такой небезопасной атмосфере?

Я ничего не могу припомнить из тех неприятных месяцев. Не могу даже сказать, где я жил и где питался. Весной, попрощавшись с Володковичами и коллегами-преподавателями, я вернулся в Дрезден, оборвав все связи с Одессой.

Мадонна-дель-Монте

В 188о году я отправился в Венецию с женой и детьми навестить тетю жены, миссис О’Коннелл, которая ухаживала за моим шурином, заболевшим тифом. Он почувствовал себя лучше, и его взяли с собой в Варезе, недалеко от Милана, поэтому и мы поехали с ними в это прекрасное место, где был отличный санаторий.

Я воспользовался этим и начал серьезно работать над очередной своей картиной. Рядом с Варезе находятся село и монастырь Мадонна-дель-Монте34 на вершине горы.


Монастырь Сакро-Монте, ксилография, 1896 г.


Отправившись туда со своими красками, я, подыскав приличную маленькую гостиницу, решил начать с любого сюжета, который попался бы мне на глаза. Вскоре я увидел старушку девяноста лет и написал ее, сидящей у закопченной деревенской старинной печи. Акварель получилась крупного размера, и, поскольку у меня не было больших возможностей писать с натуры, я справлялся с ней медленно. Днем я работал в доме старушки, а вечерами гулял и отдыхал на небольшой лужайке, откуда открывался великолепный вид на Ломбардскую равнину.

Сельские женщины, которые целый день трудились, нанизывая на нитки церковные четки, приходили и садились возле меня на лужайке, продолжая свою работу. Среди них были старые и молодые, красивые и не очень, но все они были полны дружелюбия, веселья и остроумия. С этими женщинами можно было говорить обо всем на свете, потому что всё их интересовало, при этом у всех у них существовал один и тот же идеал – стать госпожой. У них совсем не было чувства зависти по отношению к «господам», они просто хотели стать ими сами. Зависть, бурлящая теперь среди людей, разрушая само их существование и деморализуя их, была тогда неизвестна. Эти женщины даже и не думали подражать господам в их одеждах: сегодня же платье – единственное, что занимает мысли.

Они были одарены непосредственной любознательностью от природы. Никогда за те три недели, что я жил рядом с ними, я у них не слышал ссор или неприятных слов. Они весело работали, шутили, говорили о любви и заливались смехом, когда я спрашивал пожилых женщин, помнили ли они последний день, когда чувствовали страсть. В селе никого не было, кроме женщин. Мужчины зарабатывали на хлеб, работая в других местах, и в гостинице мне посоветовали быть осторожным, потому что иногда они бывали ревнивы и могли вернуться в любой момент. Двух-трех этих женщин я звал по именам, и они стали для меня настоящими друзьями: когда они узнали, что моя жена поехала верхом на лошади, чтобы навестить меня, они спустились прямо к подножию горы, чтобы нарвать для нее цветов.

Начало венецианской жизни

Вернувшись в Венецию, мы поселились в меблированных комнатах, и я начал работать. Прежде всего, я решил понять, сможет ли живопись обеспечить достаточный заработок, если доход от моего имения в Сычёво потерпит неудачу. Я вовсе не собирался отказываться от научных интересов и от общения с учеными, становясь художником, особенно потому, что знакомые мне художники не казались мне людьми отзывчивыми. Они были ревнивы, полны предрассудков и не были объективными: таковы характерные недостатки художников. Единственными, кто был еще хуже в этом смысле, были музыканты, но им это более простительно, потому что искусство последних состоит в том, чтобы пытаться воспроизвести собственную душу, в то время как первые должны только воспроизводить что-либо.

Дабы меня не считали художником-любителем и не забыли, что я человек науки, я решил взять творческий псевдоним, тем более что уже существовал художник по фамилии Волков35. Уже этого было достаточно для смены фамилии, потому что очевидно, что один из двух художников-однофамильцев будет причинять вред другому: публика не будет заниматься поиском личных имен и не будет запоминать два разных инициала.

Художник, австриец Петтенкофен36, говорил мне, что его брат или кузен (не помню, кто точно) нанес ему огромный вред своими картинами, помешав ему создать себе имя. Это зашло так далеко, что мой знакомец был вынужден давать своему родственнику пенсию в 1500 флоринов в год, заставив его творить под другим именем.

Поскольку я никого не знал в Париже и хотел отправить туда несколько своих картин для Салона37, то выслал четыре своих акварельных рисунка Гупилю38, попросив о помощи.

6 января 188о года Гупиль написал мне:

«Мы рады сообщить Вам, что получили Ваши четыре акварели, и хотя мы опасаемся, что их будет трудно продать, потому что сюжеты не очень привлекательны, мы считаем их художественные качества настолько высокими, что будем рады, если Вы оставите их у нас на комиссии. Будем рады вступить в деловые отношения с таким талантливым художником, как Вы, и поэтому предлагаем наши услуги по доставке двух Ваших акварелей в Салон».

Один приятель порекомендовал мне написать в Общество изящных искусств [Fine Arts Society] в Лондоне и я послал им акварели, установив желаемую для меня цену. В ответ я получил отменные комплименты, но мои цены оказались для них слишком высокими, так что я написал письмо с просьбой отослать мои работы обратно, что и было сделано примерно через шесть недель, в течение которых я работал целыми днями и многому научился, так что, когда они, наконец, прибыли обратно, меня сильно поразили их недостатки. Однако, по правде говоря, это случилось единственный раз, когда Общество изящных искусств отправляло мне назад какие-либо из моих произведений – за те двадцать лет, что поддерживаю с ним связи.

Эти две попытки побудили меня искать лучшую квартиру без мебели с тем, чтобы устроить собственный дом. В те времена, в отличие от нынешних, жилье можно было купить за небольшие деньги, а цены на аренду квартир были до смешного низки.

Я нашел квартиру в одном из самых красивых дворцов Венеции – Палаццо Контарини – на Большом канале. На самом деле это были два дворца, стоящие рядом, со связующим мезонином39. В одном из этих дворцов я занял первый этаж и мезонин. На первом этаже располагались просторная столовая, две гостиные и другие большие комнаты. Мезонин состоял из нескольких расположенных рядом комнат, имеющих вид на канал. Я описываю эти комнаты, чтобы показать, что можно было получить в те дни за смешную сумму. Если бы я не хранил договор, который подписал в 188о году, когда мне установили аренду в тысячу франков в год, я бы забыл эту цифру и не смог бы поверить, что такое возможно.

Странная графиня Берхтольд

Конечно, мы должны были снабдить дом необходимыми вещами, но поскольку старую мебель тогда можно было приобрести недорого, у нас вскоре образовалась очаровательная квартира. Дворцы Контарини принадлежали в то время графине Берхтольд40, которая была в свое время большой красавицей, а состарившись, не позволяла никому себя видеть. Ходили слухи о самых необычных историях из ее жизни в этих дворцах; рассказывали даже, что один француз оказался запертым там однажды на две недели.

Думаю, однако, что это были фантазии людей, которые не могли понять женщину, несколько отличающуюся от других. Точно можно сказать только то, что она жила совершенно одна в доме рядом с одним из своих дворцов; один господин трапезничал там у нее каждый день и кроме него графиня никого не видела. Время от времени она выходила по ночам, и люди, встречавшие ее на улицах, думали, что это ведьма. Несмотря на всё это, у нее был сын, граф Берхтольд, который время от времени наезжал в Венецию, чтобы увидеться с матерью и пожить во всегда готовой для него квартире. Каждый в Венеции знал ее племянницу, жену герцога делла Грациа, сына герцогини де Берри. Эта пара проживала в великолепном дворце Вендрамин41, а герцогиня де Берри42, которой тогда перевалило за восемьдесят, была еще довольно крепка и ходила одна по улицам. Зимой она покидала свой дворец, чтобы жить в отеле.

Вскоре после того, как мы поселились во дворце Контарини, мне пришлось пожаловаться на ряд недостатков, за которые считал ответственной владелицу, и я передал письмо старому Симонетти, единственному человеку, вхожему к графине, с тем, чтобы вручить ей мое письмо.

Вот ее ответ:

«Господин Волков,

я только что получила Ваше письмо, которое удивило меня. Прежде всего, весьма жаль, что мне приходится отказать во всем, что Вы просите, и если Вы возьмете на себя труд осведомиться, Вы обнаружите, что я никогда не делаю никакого ремонта. Я так дешево сдаю квартиры во дворцах Контарини, потому что не хочу, чтобы меня беспокоили необоснованными требованиями, всегда выдвигаемыми снимающими квартиры людьми».

Несмотря на сухую лаконичность, письмо заканчивалось следующим образом: «Мы так приблизились к Великим праздникам, что я решилась послать Вам мои поздравления и пожелания счастливого Нового года».

После этого я больше никогда не жаловался.


Дворцы Контарини


Несмотря на то, что Палаццо Контарини был огромен, мне не удалось устроить в нем мастерскую, главным образом потому, что сначала мы должны были подумать, как согреть это место, и именно зимой я хотел заниматься наукой. Маленькая оранжерея и большая отапливаемая комната рядом были бы незаменимыми для моих научных экспериментов, но такие удобства можно было иметь только в собственном доме. Именно в связи с этим мне пришла в голову мысль о покупке собственного дома, и когда в конце 1882 года выгодная продажа моих акварелей дала мне немного денег, я купил дом, где мы и поселились по возвращении из Варезе.

Когда я сказал графине Берхтольд, что мы покинем ее квартиру в 1883 году, она написала следующее:

«Господин Волков,

Симонетти хочет, чтобы я написала Вам любовное письмо. Поэтому хочу сказать, что я действительно сильно Вас люблю – что не совсем верно, но почти так, потому что я обожаю Ваших детей, и мне весьма жаль, что Вы покидаете нас. Дети будут теперь далеко, и я не увижу их проплывающими в своей лодочке, что было одним из моих самых больших развлечений. Также хочу сказать Вам, что, если я всегда отказывалась от удовольствия от встречи с Вами, причина в том, что я не могу сделать исключение, хотя, честно говоря, хотела бы сделать его, во-первых, потому что люблю русских, а во-вторых, потому, что Вы немного сумасшедший, также, как и я. Надеюсь, что Вы будете счастливы в своем новом доме, о котором я немного знаю. Не пускайтесь в большие расходы, и помните, что в Венеции всегда нужно потратить на дом вдвое больше, чем его продают.

С самыми теплыми пожеланиями,

поверьте, искренне Ваша,

Матильда Берхтольд-Штрахан».

Должен упомянуть одну любопытную вещь о дворце Контарини, которая сделала его знаменитым. Говорили, что там полно тайных ходов и что графиня может гулять по всему дворцу, не будучи увиденной или услышанной, сама же она могла делать и то, и другое. Мы поверили, что в этом есть доля правды, потому что однажды, когда мы слишком сильно надавили на кирпич в стене, он провалился, и мы увидели, что за стеной находилась другая комната или коридор. Думаю, что эта бедная графиня, жившая в дальнем крыле дворца, видела моих детей в доме много чаще, чем в их сандоло43, и именно поэтому она сожалела, что они должны были съехать.

Купание в Гранд-канале

Мне нужно было думать об образовании моих детей, и я стал изучать разные школы в Венеции. В то время немецким и французским языками там пренебрегали, и куда могли ходить дети, не говорившие по-итальянски? Я надеялся найти что-то вроде замечательной школы во Флоренции, которую сам посещал в 1857 году и которая называлась «Школой для отцов семейств». Детей там отправляли в специальные классы, где они продолжали начатую в своей стране учебу; но ничего подобного нельзя было найти в Венеции.

Поэтому мне пришлось воспользоваться услугами г-на Бюринга, только что закончившего университет молодого немца, со шрамом на лице – результатом дуэли. Мы поселили его с детьми в мезонин дворца, и он начал давать им уроки, а сам изучать итальянский. Энергия, с которой он работал, была поразительной. Сразу же после того, как он заканчивал занятия с детьми, он доставал свои собственные книги – переводы и словарь, и занимался так усердно, что уже через год смог написать на итальянском языке первый памфлет.

Когда бывало жарко, он рано утром выпрыгивал из окна в Канал и снова заходил в дом в своем купальном костюме через большую входную дверь. Однажды он поднялся на второй этаж и спрыгнул оттуда с балкона в воду, – я попросил его больше не делать этого из-за остатков причальных свай (pali), которые могли находиться под водой.

Это венецианское развлечение полностью исчезло с момента появления пароходов. В прежние времена каждый мог купаться перед своим собственным домом, и старая графиня Тан, владелица небольшого дворца на Канале, установила палатку между четырьмя сваями перед своим домом, чтобы иметь возможность наслаждаться уединением. Именно у входа в наш дворец, смотрящий на Канал, я дал двум своим сыновьям первые уроки плавания, и они усвоили их так быстро, что после двухнедельного обучения смогли плавать до железнодорожной станции, на расстояние около двух километров (в сопровождении моей жены, плывшей вслед на своей гондоле). Понятно, что всё, что связано с гондолами, гондольерами и лодками, представляло огромный интерес для детей, и они не чувствовали себя достаточно счастливыми до тех пор, пока им не подарили маленькую лодку-сандоло, в которой они могли грести венецианским способом, стоя. Вскоре оба мальчика и их сестричка уже могли грести вполне хорошо. Их сандоло было отлично известно в городе, потому что они все носили синие майки и кепки, а моя маленькая дочка – серую юбку.

Однажды с нами был князь Виктор Барятинский44, и я спросил его, не желает ли он поплыть с детьми в лодке. Как старый моряк, он сказал, что ему бы этого очень хотелось, но, поскольку он сильно страдал подагрой, то сказал детям, что если упадет в воду, это будет для него смертельно. Это, однако, их не напугало, и они взяли его в долгую прогулку по Лагуне, вернувшись без каких-либо неприятностей.

Князь Виктор Иванович Барятинский


Я дал этой маленькой лодке имя «Mi no eh!», что на венецианском диалекте означает «Это не я», так как знал, что в маленьких каналах у детей будут постоянные проблемы с другими лодками, и всегда будут возникать споры «кто виноват». Все будут твердить: «Это не я!» («Mi no eh!»).

…Красота Венеции полностью зависит от близких отношений, которые существуют между водой и городом, и эти отражения делают вид Венеции уникальным. К сожалению, с тех пор, как появились пароходы, и, кроме того, «lancie» (катера), создающие волны по обеим сторонам каналов, эта характерная черта венецианской красоты сильно ослабла.

Венецианские улочки и храмы

Купив собственный палаццо за 15 тысяч франков – небольшую сумму для дома на Большом канале – я очень этим гордился. Но каково было мое разочарование при встрече с одним венецианцем, которому я рассказал об этой покупке, когда тот заявил, что я купил только половину дома, принадлежавшего, в действительности, двум разным владельцам. Увы, вскоре я обнаружил, что это правда. Я не понимал раньше, что в Венеции дома можно разделить на этажи, и поэтому был вынужден купить теперь другие этажи, заплатив на 18 тысяч франков больше. Эти непредвиденные расходы заставили меня продолжать работать над акварелями, не надеясь на устройство научной лаборатории. Когда я внимательнее присмотрелся к своему приобретению, то увидел, что для того, чтобы сделать его пригодным для жизни, я должен был потратить еще более 100 тысяч франков.

Не имея пока имени как художник, я мог надеяться собрать такую сумму, только установив минимальную цену на свои акварели и в то же время, максимально увеличив их количество. Вскоре я понял, что на необходимые 100 тыс. франков, не говоря уже о стоимости маленькой научной лаборатории, потребуется три года работы по десять-двенадцать часов в день. Это открытие огорчило меня, и я должен был смириться с тем, что идея осуществлять два вида деятельности одновременно, а именно – науку и искусство, оказалась невозможной. Необходимость попрощаться с наукой, где я уже сделал себе имя, и положить конец общению с несколькими коллегами, которые, вероятно, посчитают меня дезертиром, ввергла меня в уныние. Моя печаль в то время было неописуемой. Если бы я мог предвидеть, что двадцать лет спустя унаследую великолепное поместье с возможностью применить свои научные знания на практике45, я бы покинул тогда Венецию, удовольствовавшись доходами от Сычёво и устроившись в немецкий университет.


Палаццо Волкофф


Весь день я рисовал в гондолах или на улочках, а вечером отдыхал, посещая общество. Работа на венецианских улочках – которая скоро станет только воспоминанием – была интересна в высшей степени, и не только из-за живописной архитектуры, но и из-за местных женщин: обычно их можно было видеть у дверей их домов с детьми, игравшими там целыми днями, плачующими и жестикулирующими. Никогда не забуду ответ маленькой девочки лет шести, игравшей в конце улицы, когда ее мать, стоявшая рядом со мной, закричала ей: «Vien qua, presto, curri in sto momento!» («Иди сюда быстро, сей момент!»). «Neanche in un momentin di sto momento non vegno» («He приду даже и в моментик сего момента!»), – ответил ребенок, давясь от смеха.

Первую мою действительно значительную акварель я выполнил в церкви дей Фрари. Я назвал ее «После мессы», и эта работа заняла у меня все три зимних месяца. Меня закрывали внутри церкви с двенадцати до пяти часов, в то время как четверо кустодов46 сидели у входа, чтобы открывать двери для посетителей, которых они ждали с величайшим нетерпением ради чаевых. Иногда они пререкались между собой, а иногда общались самым дружелюбным образом. Эти кустоды были мне интересны с психологической точки зрения. Вероятно, они были честными людьми, так как духовенство доверяло им ценные предметы, какими обычно обладают католические храмы: надгробия, картины, алый дамаст в изобилии, подсвечники и кружки для сбора в пользу бедных – всё это было в их ведении. Зимой, когда никто не заходил в храмы целыми днями, они часами сидели вместе, выглядя подавленными и полусонными. Однажды я видел, как они с величайшим интересом наблюдали, как восковой фитиль, который они нашли на земле, горел в руках одного из них, и были довольны, как дети, когда их товарищ, наконец, обжег пальцы.


Базилика дей Фрари, фото конца XIX в.


Как-то один художник копировал склеп Антонио Кановы в церкви дей Фрари и привел несколько молодых женщин в качестве моделей, чтобы поставить их на передний план. Женщины были веселыми, и раз я подсмотрел, как они проводили эксперименты в центре церкви, желая увидеть, сколько раз каждая из них могла повернуться на пятке. Их маневры настолько заинтересовали кустодов, что трое из них, хотя и были стариками, начали подражать пируэтам на пятках. Это продолжалось минут двадцать к радости всей компании. Глядя на них, кто-то мог бы предположить, что эти люди недоразвиты.

Удивительным образом всё это мне встречалось во всех церквях, где приходилось работать; кустоды, похоже, принадлежали к одному и тому же глуповатому людскому типу, несмотря на то, что церковные власти, похоже, могли полагаться на их честность. После многолетнего опыта работы с ними в разных храмах я теперь лучше понимаю их характер и часто спрашиваю себя, была ли идиотическая их сторона унаследована с рождения или она происходила от постоянного проживания в ненормальных условиях. Все они страдали от ревматизма, потому что вполне достаточно было провести несколько зимних дней в венецианском храме, чтобы получить эту хворь, а они проводили там всю свою жизнь.

Начинающий гений

Однажды несколько женщин привели мне мальчика лет десяти. «Смотрите, господин художник», – сказали они. «Вот гений, который умеет рисовать всё, что видит. Пожалуйста, помогите ему с его работой, синьор. Вы сделаете хорошее дело, потому что ни ему, ни его родителям нечего есть».

Чтобы угодить этим дамам, я отдал свою тетрадь и карандаш начинающему гению и велел ему идти в конец улицы, чтобы нарисовать лодку, которая стояла на якоре на расстоянии около ста метров, выказывая только корму и несколько мачт, находившихся так близко друг от друга, что нужно было внимательно присмотреться, дабы различить их количество. Мальчик сел за работу, и я со своего места видел его, пристально смотрящего на лодку, а затем наклонявшегося над своей тетрадью, лихорадочно рисующего, иногда стирая линии одолженным мною ластиком.

Не прошло и часа, как женщины, которые оставили меня, чтобы с интересом следить за подвигами своего протеже, вернули его с триумфом.

«Посмотрите, господин художник, посмотрите на лодку, разве она не похожа на себя?»

В самом деле, это была именно та лодка, и ее очертания были нарисованы довольно опытной рукой, но всё в профиль.

«Ты действительно видишь лодку такой?» – спросил я ребенка, который стоял передо мной, гордясь собой.

«Да», – с готовностью ответил он.

«А расстояние между тремя мачтами – ты действительно видишь, что они отстоят так далеко друг от друга?»

«Я знаю, что они далеко друг от друга, – сказал ребенок с довольным видом, – потому что лодка большая».

Не говоря ни слова, я взял мальчика за руку и довел его до конца улицы, где начал рисовать в его присутствии, пытаясь направить его внимание на различные линии лодки, объясняя метод определения длины этих линий, сравнивая их друг с другом, и указывая на основные углы, которые необходимо отметить. Ребенок покраснел и растерялся, повторяя после моих замечаний, производивших на него эффект откровения: «Да, это правда, это правда, это правда!».

Всё это показывало, что способность к прогрессу, приобретенная ребенком в то время, когда он начинает осознавать способ передвижения и движение, мало возрастает в последующие годы. Ребенок проходит через них, не чувствуя необходимости сравнивать или дополнять формулы, которые он для себя подготовил и которые он любит чирикать в своей тетради, чтобы иллюстрировать маленькие выдуманные истории. Из всех законов, данных природой человеку с его раннего детства, наиболее трудным для осуществления является закон двигательной активности. Участие органа зрения в решении этой проблемы очевидно. Без помощи этого фактора ни один ребенок не может научиться, ни измерять расстояния, ни сравнивать их, что является обязательным условием избежать столкновения и неудачи любого рода.

За счет своего тела ребенок учится ходить, выбирать кратчайший путь для достижения своей цели и перепрыгивать через канавы или прыгать с высоты, не ломая шею. От той быстроты, с которой он способен наблюдать и измерять расстояние между собой и своими товарищами, зависит его успех в большинстве игр. Позиция детей в этом отношении часто настолько замечательна, что можно было бы поддаться искушению полагать, что они способны сделать эти выводы непосредственно, как только они смогут оценивать контуры объектов и относительную длину линий и их направление. Но это не так. Всё, что дети рисуют в возрасте от пяти до семи лет, доказывает нам, что они рисуют не то, что видят, а то, что, как они знают, должно существовать, и делают это, преобразуя множество визуальных впечатлений, которые воспринимают в природе, в равное количество графических формул.

Поместите ребенка пяти лет в нескольких метрах от обычного стола и скажите, чтобы он нарисовал для вас стол. Без малейшего колебания он нарисует горизонтальную линию, поддерживаемую четырьмя вертикальными линиями, одинаковой длины. Несомненно то, что ни разу в своей жизни он никогда не видел того, что он нарисовал; ножки стола никогда не могли бы показаться ему имеющими одинаковую длину, но он знает, что они одинаковой длины, и этого достаточно.

Когда ребенок рисует коляску, он довольствуется тем, что рисует одно заднее колесо больше, а одно переднее колесо меньше, но в действительности он никогда не видел такую коляску. Если он рисует дом, это всегда квадратная или прямоугольная фигура. В этот момент такой контур можно увидеть только на огромном расстоянии; тот, в котором ребенок обычно находится, полностью искажает объекты из-за эффекта, вызванного перспективой, не постижимой для ребенка.

Из всех впечатлений, формирующихся у ребенка во время своего роста, самые сильные и уникальные – те, которые в наибольшей степени способствуют развитию аналитической стороны его ума и которые рождены его визуальными впечатлениями.

К сожалению, он скоро перестает смотреть на вещи и сравнивать их и будет довольствоваться своим знанием. Любой метод обучения был бы хорош, если бы он обязывал ребенка воспроизводить точные имитации вещей, избегая при этом преувеличения, поскольку оно исключает возможность сравнения. Я поднял этот вопрос десять лет назад в моей книге под названием «L’à peu près dans la critique et le vrai sens de l’imitation dans l’Art: sculpture, peinture»47.

Персей становится Меркурием

Несколько лет работы привели меня к формированию суждений, которые я попытался изложить в трактате, напечатанном в Бергамо под названием «L’à peu près dans la critique et le vrai sens de l’imitation dans l’Art: sculpture, peinture» («Приблизительная оценка в критике и истинное значение подражания в искусстве: скульптура, живопись»).


Искусствоведческий трактат A.H. Волкова-Муромцева (1913)


Должен признать, что эта работа вызвала у меня большое беспокойство из-за определенных существующих в ней неточностей: главная из них совсем необъяснима.

Я мог бы даже смириться с ошибками в тексте, потому что в отличной издательской фирме в Бергамо не было ни одного сотрудника, знавшего французский. Но на странице 352 изображен знаменитый Персей Бенвенуто Челлини, держащий в руке голову Медузы. Как, черт возьми, они могли назвать этого Персея «Меркурием», даже если я по оплошности написал так? Это тем более непостижимо, так как на всех фотографиях фирмы Алинари, без исключения, стоит название изображения. Эта ошибка стала для меня еще более раздражающей, так как на самом деле нет статуи, которую я знаю лучше, чем эта статуя Персея. Когда я жил во Флоренции в возрасте тринадцати лет, эта статуя, стоящая в Лоджии [Ланци], привлекала меня каждый раз, когда я проходил через Пьяццу делла Синьория, и я всегда шёл так, чтобы видеть ее. Не то, чтобы я был очарован ей, но я хотел понять, как Медуза, которую Бенвенуто Челлини сделал такой мало ужасающей, могла произвести на людей эффект, описанный в мифах.


Статуя Персея во Флоренции (с ошибочной подписью)


Я отправил экземпляр своей книги великому художнику Джону Сардженту, и вот что он написал мне по этому поводу:

«С нетерпением жду возможности продолжить чтение Вашей работы и следовать за Вами в Вашем предприятии по приведению в точный порядок понятий и формулировок в искусстве. По мере того, как углубляешься в Вашу книгу, занятно видеть, какие удары Ваш ясный логический ум наносит банальностям и глупостям. Вы оставляете на всем пути лопающиеся мыльные пузыри и проломленные барабаны. Мне интересно увидеть, попробуете ли Вы на очищенной почве и при строгой наблюдательности Вашей экспрессии составить описание действительно великих произведений искусства».

Это письмо датировано 27 ноября 1913 года, а в 1914 году была объявлена война. Легко представить, что мой ум более не останавливался на вопросах такого характера и любое желание заняться ими ушло.

Венецианский бомонд

Иностранное общество, проводившее зиму в Венеции, в то время разделялось на три группы. Центром притяжения немцев был дом княгини Хатцфельдт48, жившей в Палаццо Малипьеро; австрийский круг собирался у княгини Мелании Меттерних49 в Палаццо Бембо; а космополиты – у княгини Долгоруковой50 в ее дворце на набережной Дзаттере. Группа Хатцфельдт, самая серьезная из этих трех, едва ли имела какие-либо отношения с австрийцами или с космополитами. Помимо выдающихся немцев, которые проезжали через Венецию, там привечали художников и музыкантов; гостем княгини Хатцфельдт часто бывал Лист. Австрийцы были более веселыми и беззаботными, чаще встречались, много играли в карты, и у них действительно жизнь бурлила, особенно, когда в Венецию наведывались донжуаны типа старого графа Эстерхази51.


Граф Мориц Эстерхази


Были и другие дома, где развлечения проходили самым очаровательным и гостеприимным образом. Существовал, к примеру, дом мадам де Пилат, жены австрийского генерального консула, и дом миссис Бронсон, американки, поселившейся в Венеции со своей единственной дочерью, позже вышедшей замуж за графа Ручеллаи из Флоренции52. Единственными итальянцами, вхожими в это иностранное общество, были графиня Марчелло, большая подруга княгини Долгоруковой, две княгини Мочениго, одна из которых была гречанкой, а другая – урожденной Виндишгрёц, и две невестки последней.

Среди самых популярных людей были герцог и герцогиня делла Грациа, жившие в Палаццо Вендрамин, в крыле которого жил и умер Вагнер, а также – княгиня Черногорская53, которая, уступив свои права на престол своему племяннику Николе, поселилась в Венеции с сестрой и дочерью; мистер и миссис Иден; леди Лейярд; графиня Дрексель со своим мужем и двумя детьми; русский князь Лев Гагарин54, долгое время живший в Венеции, и ругавший целыми днями итальянцев (он был привязан к графине Альбрицци, австрийке, получившей от него часть состояния) – вот люди, с которыми я часто встречался.

Разница между обществом сорок пять лет назад и обществом сегодняшнего дня состоит в том, что еврейских семейств тогда не принимали и они просто не участвовали во всем этом. Сегодня иностранное общество в Венеции полностью исчезло, а в итальянском обществе доминируют евреи. Даже музыкальный колледж, названный в честь прославленного Марчелло55, обязан своим существованием евреям, так как его директор и профессора, все имеют отношение к этой расе. Однако следует признать, что ни в одной стране мира евреи так полностью не погрузились в интересы нации, среди которой живут, как в Италии, и что еще вероятно способствовало установлению такого хорошего взаимопонимания, это то, что итальянцы, будучи южной нацией, физически намного меньше отличаются от еврейской, чем северные народы.

Самыми сердечными были мои связи в кругу княгини Хатцфельдт. Она была дамой шестидесяти пяти лет, обладавшей большим интеллектом и интересовавшейся всем, хотя и глухой, но думаю, что ее глухота помогла нашей дружбе, потому что в тридцать семь лет у меня были великолепные легкие и я никогда не уставал разговаривать с ней достаточно громко. С ней рядом всегда находились два-три человека, кроме ее дочери баронессы Шлейниц56, часто навещавшей ее; но главным украшением ее гостиной была молодая женщина, которую княгиня любила так, как будто она была ее собственной дочерью. Это была дочь знаменитого австрийского генерала барона Габленца, в замужестве за итальянцем, господином Актоном57, братом знаменитой донны Лауры Мингетти из Рима, – одним из тех Актонов, которые, будучи моряками, отличились в трагической битве при Лиссе58. Этот господин Актон вскоре умер, почти ничего не оставив своей жене, но с помощью, оказываемой матерью, ей хватало на питание и на жизнь в Венеции в обустроенной ею со вкусом маленькой квартирке.


Палаццо Мапипьеро


Я видел часто мадам Актон. Она была заметной красивой дамой, обладала выдающимся умом и остроумием. Ее очаровательные простые черты, особый цвет лица, нежный, как у ребенка, производили еще большее впечатление, потому что ее красивые глаза были полны жизни и решимости. Ее характер являлся результатом сочетания двух совершенно разных натур: одна из них была отмечена тенденцией к объективности, тогда как другая склонна была быть субъективно-преувеличенной. Эта природная многогранность очаровывала людей. Скорость, с которой ее эмоции сменяли идеи одну за другой, часто подводили ее, вынуждая казаться фальшивой, тогда как никто не был более искренним, чем она. Многие люди никогда не могли понять ее, особенно ее мать, а ведь она ненавидела всё ложное, особенно фальшивые чувства.

Однажды вечером ее муж, будучи больным, подошел к двери в халате, держа в каждой руке по подсвечнику, и сказал: «Матильда, я умираю».

Она же ответила: «Мой дорогой, умирающие люди так не расхаживают»; и отвела его обратно в свою комнату, не проявив ни малейшей жалости к больному человеку. Она знала, что «я умираю» было намеренно преувеличенным, и это охладило ее.

Суровая по отношению к себе, она также была жесткой к другим, особенно к тем, кого не любила. К примеру, она знала все хитрости гондольеров, и первая мысль, которая пришла ей в голову во время эпидемии в Венеции, была о том, что польза этой инфекции – в уменьшении численности гондольеров59.

Когда она обсуждала какую-либо тему с мужчинами, чьи идеи были неразумны или запутанны, она отвечала им с неоспоримой логикой – так, что те предпочитали изменить тему разговора.

Однажды вечером у княгини Хатцфельдт, когда там присутствовал граф Гобинб60, чьими произведениями Вагнер безмерно восхищался, этот писатель вступил в конфликт с мадам Актон по вопросу о ясновидении. Он рассказал историю о случае, когда, гуляя по парижским бульварам, ему внезапно привиделось, что башня, которую он видел где-то в Индии или Китае, рушится. Несколько часов спустя, первым, что он увидел в газете в кафе, была публикация этого факта.

«Но тогда, – сказала мадам Актон, – ясновидение применимо к новостям, напечатанным в газете, а не к падению башни, давно уже бывшей в руинах, когда Вам это привиделось».

Это замечание весьма не понравилось видному писателю. Известный австриец, директор какого-то научного колледжа, который всю свою жизнь занимался археологией, однажды объяснял княгине Хатцфельдт, почему в искусстве произошел такой упадок и почему искусство ныне истощается. Он заявил, что это происходит потому, что, сказав всё, искусство может либо повторяться, либо скатываться вниз. «Взгляните на скульптуру греков или картины голландцев и итальянцев. Что может быть более красивым? Взгляните на Аполлона или, хотя бы, на одну из Мадонн Беллини».


Граф Жозеф-Артюр де Гобино


«Однако два Аполлона, – возразила мадам Актон, – явились бы прогрессом в искусстве; и если бы многие люди писали, как Беллини, это также стало бы шагом вперед». Ее мнения были ясными и точными.

«Не забудьте, – писала она мне из Парижа, – сходить и посмотреть в Люксембурге картины русской мадемуазель Башкирцевой61, ученицы Бастьена Лепажа62. Она умерла в возрасте двадцати пяти лет, и о ней много говорили; она была своего рода рано созревшим гением. После ее смерти ее дневник был опубликован, и у меня сложилось впечатление, что она была амбициозной и одаренной девушкой, но всё же не похожей на настоящего гения». И ее оценка справедлива.

1.И на «второй родине» художник теперь забыт; укажем единственную о нем итал. статью: Bertelé Μ. Alexander Wolkoff-Mouromtzoff: un pittore e scienziato russo in laguna // Personaggi stravaganti a Venezia tra ‘800 e ‘900. Treviso: Antiga, 2010. P. 21–41.
2.Мы не знаем точно формулировку царя по-русски; английский переводчик передал эту фразу так: «Let them go to the devil!».
3.На двойную фамилию имели право только владелец майората Баловнёво и его жена: таким образом, после кончины Александра Николаевича из его детей лишь старший сын Владимир носил фамилию Волков-Муромцев, в то время как остальные оставались Волковыми.
4.Художник подписывал свои произведения исключительно латиницей, и нам не известен кириллический вариант псевдонима (могло быть и Русов, как в случае Урусов = Ouroussoff).
5.Английский перевод, по мнению потомков А.Н. Волкова-Муромцева, живущих в Англии, – отнюдь не высокого уровня и не выглядит как работа опытного литератора.
6.Гениальный русский Волков-Муромцев (франц.).
7.Кристиан Сенешаль (Christian Sénéchal; 1886–1938) – французский литератор, известный своими переводами Германа фон Кайзерлинга (и, в первую очередь, Фридриха Ницше). Первый философский трактат фон Кайзерлинга «Строение мира» («Das Gefüge der Welt», 1906) вышел на франц, яз. под названием «Le Monde qui nait».
8.После отмены крепостного права в 1861 г. проводниками реформ служили избранные из среды состоятельных помещиков мировые посредники. Однако переводчица мемуаров Волкова-Муромцева на английский поставила для «мира» слово «peace», в то время как речь шла об общине.
9.Лоуренс Альма-Тадема (Lawrence Alma-Tadema; 1836–1912) – британский художник нидерландского происхождения, писавший картины преимущественно на исторические сюжеты.
10.Макс фон Петтенкофер (Мах von Pettenkofer; 1818–1901) – немецкий естествоиспытатель, химик и врач-гигиенист, основатель первого в Европе Института гигиены в Мюнхене, президент Баварской академии наук с 1890 г.
11.Некоторые положения этого трактата вошли в брошюру на итал. яз., изданную посмертно его детьми: Wolkoff-Mouromtzoff А. (Roussoff A.N.) L’impressionismo nella pittura e l’utilità delle mostre [Импрессионизм в живописи и полезность выставок]. Venezia: Libreria Emiliana, 1929.
12.Джон Сингер Сарджент (John Singer Sargent, 1856–1925) – американский художник, один из наиболее успешных живописцев нач. XX в.; написал также парадный портрет автора данного предисловия.
13.Вера Александровна Волкова-Муромцева, в замужестве Митропан (Вюрцбург, Бавария, 1872 – Венеция, 1950); похоронена рядом с отцом на о. Сан-Микеле.
14.Annabel Jackson – так подписывала свои литературные произведения Клэр-Аннабель-Кэролайн Грант-Дафф (Claire Annabel Caroline Grant Duff; 1870–1944), в замужестве Хат-Джексон (Huth Jackson), поэтесса, писательница, мемуаристка, светская львица.
15.В 1928 г. Пальмовое (Вербное в русской традиции) воскресение пришлось на 1 апреля; не исключено, что переводчица мемуаров на англ. яз. таким образом решила «скрыть» дату, ассоциирующуюся с днем розыгрышей.
16.Александр Николаевич Волков-Муромцев скончался 21 (8 ст. ст.) мая 1928 г. в Венеции и был похоронен на греческом участке кладбища Сан-Микеле (могила N으 75); чин погребения совершил приехавший из Флоренции протоиерей Иоанн Лелюхин.
17.Принцесса Луиза Великобританская, также Луиза Саксен-Кобург- Готская (1848–1939) – четвертая дочь британской королевы Виктории и ее супруга Альберта Саксен-Кобург-Готского; в замужестве герцогиня Аргайл. Занималась живописью и скульптурой. Протежируя Волкову-Муромцеву в Англии, предоставляла ему для работы свое собственное ателье в Кенсингтонском дворце.
18.В нашем издании этот портрет также помещен на фронтисписе.
19.Английский издатель Джон Мюррей (Sir John Murray IV), четвертый с таким именем в семье, владелец старинного лондонского издательства (John Murray Publishing House), скончался в том же 1928 г., как и мемуарист.
20.Один из мостов через Арно; следующий (по течению) после знаменитого Старого моста (Понте Веккио).
21.Правление Лотарингской династии Великих герцогов Тосканских закончилось в 1859 г.: в результате плебисцита Тоскана вошла в состав объединенного Итальянского королевства под эгидой Савойского Дома.
22.Явное преувеличение мемуариста.
23.Аделаида Ристори (Adealaida Ristori; 1822–1906) – выдающаяся итальянская актриса.
24.В настоящее время – Театр Никколини. – Прим, переводчика.
25.Пьеро Торриджани (Piero Torrigiani; 1846–1920) – представитель флорентийского патрицианского рода; дважды избирался мэром Флоренции, был сенатором. Его отец Луиджи Торриджани был женат на Элизабетте Паолуччи (Паулуччи), родившейся в 1827 г. в Риге в семье Филиппо (Филиппа Осиповича) Паолуччи, российского генерала и государственного деятеля (в то время – военный губернатор Риги), который в 1830 г. репатриировался в Италию. В России остался жить брат Элизабетты, Александр Паолуччи.
26.Сычёво – имение в Порховском уезде Псковской губернии, выделенное мемуаристу его отцом; не сохранилось.
27.Мемуарист преподавал в одесском Новороссийском университете физиологию растений.
28.Семен Иванович Карамышев – управляющий поместьем Волковых в Сычёво.
29.Степан Федорович Панютин (1822–1885) – государственный и военный деятель; в 1878–1880 гг. заведовал гражданской частью по управлению Новороссийского края.
30.Алиса-Маргарита (Алиса Васильевна) Волкова-Муромцева, урожд. Гор (Gore).
31.Франц фон Ленбах (Franz von Lenbach; 1836–1904) – немецкий художник-портретист.
32.Алоис Габл (Alois Gabi; 1845–1893) – австрийский художник, профессор мюнхенской Академии художеств.
33.Константин Ипполитович Володкович (1828–1909) – коллекционер, предприниматель. Проживал в Одессе (вилла сохранилась), основатель и председатель первого в Российской империи «Римско- католического благотворительного общества» (Одесса). Был женат на Хелене Джевецкой (1839–1913). Брак Володковичей был бездетным, супруги удочерили дочку дальних родственников по линии Ярошинских (мать X. Джевецкой) – Марию Романовскую (1874–1966), оказавшуюся в одесском приюте «Дом Марии» для девочек-сирот. В 1893 г. Мария Володкович вышла замуж за писателя Генрика Сенкевича. – Прим. Оксаны. Лобко (Киев).
34.Madonna del Monte – селение, в настоящее время в составе г. Варезе, известное своим санктуарием Sacro Monte (Святая Гора), символизирующим в архитектурных формах – в виде 14-ти капелл – богородичный цикл Розария, читаемый по четкам-розариям; отсюда и местный женский промысел – изготовление четок, о котором ниже рассказывает мемуарист.
35.Ефим Ефимович Волков (1844–1920) – живописец-пейзажист, выпускник Императорской Академии художеств, позднее ее профессор.
36.Аугуст фон Петтенкофен (August von Pettenhofen; 1822–1889).
37.Парижский салон – одна из самых престижных регулярных художественных выставок Франции, официальная регулярная экспозиция парижской Академии Изящных искусств.
38.Адольф Гупиль (Adolphe Goupil; 1806–1893) – французский маршан.
39.В самом деле, точное название ансамбля – Дворцы Контарини (во множ, числе), имеющие разные названия: Палаццо Контарини де Корфу, справа, и Палаццо Контарини дельи Скриньи. В 1838 г. семейство Контарини продало комплекс графине Берхтольд (см. о ней ниже).
40.Графиня Матильда фон Берхтольд (Mathilde von Berchtold), урожд. Штрахан (Strachan) (1813–1899). После кончины в 1875 г. супруга, графа Антона-Марии фон Берхтольда, постоянно жила в Венеции.
41.Дворец Вендрамин (Са’ Vendramin; в настоящее время употребимо название Ка Вендрамин-Калерджи) – один из самых престижных особняков на Большом канале; с 1946 г. в нем размещается Венецианское казино.
42.Мария-Каролина Бурбон-Сицилийская, принцесса обеих Сицилий, в замужестве герцогиня де Берри (дворец Вендрамин приобрела в 1844 г.); от второго брака, с герцогом делла Грациа, имела сына Адинольфо (принцесса во втором замужестве сохраняла титул Ее Королевского Высочества герцогини де Берри).
43.Традиционная венецианская лодка, несколько отличная от знаменитой гондолы.
44.Князь Виктор Иванович Барятинский (1823–1904) – капитан 1-го ранга, участник обороны Севастополя, командир брига «Эней», автор воспоминаний о Синопском бое и Крымской войне. В 1890-е гг. поселился в Риме, в Палаццо Киджи, где и скончался. На кладбище Тестаччо установлен его кенотаф, в то время как прах перевезен в Россию.
45.Речь идет об усадьбе Баловнёво, полученной по наследству от дяди.
46.Смотрители; итальянизм, широко распространенный среди русских путешественников по Италии на рубеже XIX–XX вв. (см., например, у Павла Муратова).
47.Искусствоведческий трактат мемуариста на франц, яз., вышедший в Италии в 1913 г. О нем также рассказывает Аннабель Джексон в своем предисловии.
48.Княгиня Мария Хатцфельдт (Hatzfeldt), урожд. фон Нимптш (von Nimptsch), в первом браке фон Бух (von Buch) (1820–1897) владела Palazzo Malipiero на Большом канале. Более известна ее дочь, Мария фон Шлейниц (von Schleinitz), во втором замужестве графиня Волькенштейн, покровительница Вагнера (см. о ней также прим, на стр. 51).
49.Княгиня Мелания Меттерних (Melanie Marie Pauline Alexandrine von Metternich-Winneburg contessa Zichy; 1832–1919) – внучка австрийского канцлера Клеменса фон Меттерниха, хозяйка Палаццо Бембо на Большом канале, меценатка, покровительница Вагнера, Листа, Смётаны.
50.Вероятно, княгиня Зинаида Николаевна Долгорукова, урожд. Шатилова (1817–1883), постоянно жившая в последние годы своей жизни за границей. – Сообщено М.О. Мельциным.
51.Граф Мориц Эстерхази де Галанта (Moritz Esterhazy de Galantha; 1807¬1890), австрийский дипломат и государственный деятель (в англ. тексте неточно – князь [Prince]).
52.Катерина Бронсон, в девичестве де Кэй (1834–1901), близкая подруга Элеоноры Дузе, владела в Венеции особняком Ка Альвизе на Большом канале. Ее дочь Эдит Бронсон (1861–1956) в 1895 г. в Венеции обвенчалась с графом Козимо Ручеллаи.
53.Княгиня Даринка Петрович (девичья фамилия Квекич; 18381892) – вдова черногорского князя Данило Петровича, убитого из родовой мести в i860 г.; после его смерти на княжеский трон взошел их племянник Никола I, позднее первый (и последний) черногорский король.
54.Князь Лев Андреевич Гагарин (1821–1896).
55.Венецианская консерватория, основанная в 1867 г. и названная в честь музыканта Бенедетто Марчелло.
56.Мария фон Шлейниц (Marie von Schleinitz, урожд. фон Бух / Buch; 1842–1912), графиня – дочь княгини Хатцфельдт от первого брака. Жена министра иностранных дел, впоследствии – министра двора Александра фон Шлейница. Второй муж – австрийский дипломат граф Антон Волькенштейн-Тростбург (1832–1913), посол в Петербурге в 1882–1894 гг. Играла ведущую роль в придворной и культурной жизни Германии; ее берлинский салон являлся местом встреч и проведения концертов для всей музыкальной элиты ее времени.
57.Матильда-Мария Актон (Acton), урожд. баронесса фон Габленц- Эскелес (von Gablenz-Eskeles; 1859–1889) – жена неаполитанского военного моряка Густаво Актона.
58.В битве при Лиссе в Адриатическом море (1866) итальянский флот потерпел поражение от австрийского; Лаура Мингетти, урожд. Актон, жена итальянского премьер-министра, была хозяйкой политического салона в Риме, в то время как ее три брата служили военными моряками (их отец Карло Актон был неаполитанским флотоводцем).
59.Вероятно, речь об эпидемии оспы в 1882 г.
60.Граф Жозеф-Артюр де Гобино (Joseph Arthur de Gobineau; 18161882) – французский писатель и дипломат.
61.Мария Константиновна Башкирцева (1858–1884) – художница, автор известного дневника.
62.Жюль Бастьен-Лепаж (Jules Bastien-Lepage; 1848–1884) – художник, представитель школы натурализма.

Pulsuz fraqment bitdi.

17,58 ₼