Kitabı oxu: «Против течения»
Часть первая. Три дня
Глава первая. Снова вместе

На Ярославском вокзале Глеб Шумилин первым делом нашёл выходы с платформы – два в торце и один через подземный переход – и только потом взглянул на часы. Семь сорок. За спиной остывал поезд, от которого ещё тянуло угольным дымком титана; впереди лежала Москва, мокрая, серая и занятая собой. Рюкзак висел на правом плече: левое он берёг. Банку малинового варенья Глеб нёс в руке, как носят что-нибудь живое. Четыре дня она ехала стоя – так было велено – на столике между стаканом и стенкой, и на каждой стрелке он придерживал её ладонью. Крышка цела, стекло цело. «Перевозка груза – пять», – отметил он и убрал банку в боковой карман рюкзака. План на Москву умещался в три пункта: отдать банку, увидеть всех живыми и во вторник уехать.
В купе с ним ехала женщина с сыном лет шести. Мальчик два дня выяснял, почему у дяди одна рука поднимается, а другая нет, и почему взрослый человек не хочет рассказать, что с ней случилось. Глеб объяснил, что бывают вопросы, на которые трудно ответить, и бывают такие, после ответа на которые жалеет спросивший. Мальчик обдумывал разницу до самой Тюмени, а наутро молча уступил ему нижнюю полку. На перроне они расстались без телефонов и без обещаний, и Глебу это понравилось.
Нина Аркадьевна прислала три сообщения, одно и то же в трёх редакциях: доехал ли он, цела ли банка и не разбил ли он банку. Глеб ответил на все три словом «Цела» и уже потом сообразил, что о себе не написал ничего. Номер он снял у вокзала – узкий, на четыре ночи, с окном на пути. Кириллу, который сватал ему гостиницу «нормальную», ответил, что нормальнее не бывает. Обратный билет, на вторник, на 23:40, лежал во внутреннем кармане распечатанным: Нина Аркадьевна не доверяла билетам, которые нельзя потрогать.
До вечера он ходил пешком и скоро обнаружил, что в Москве люди почти не смотрят друг другу в лицо. Взгляд здесь держали в телефоне, на табло, поверх плеча собеседника. Это было почти удобно: можно пересечь весь город, и никто не спросит, почему ты бережёшь руку. По старой привычке он дважды проверился – у витрины на Мясницкой, где стекло отражало тротуар за спиной, и на переходе, где оглянуться на светофор естественнее всего. Никого. Москве было не до него, и это оказалось почти обидно. У метро мужчина торговал хризантемами, укрывая вёдра полиэтиленом. Глеб купил небольшой букет и через десять шагов понял, что не знает, кому его отдать.
В кафе у Чистых прудов он пришёл на двадцать минут раньше и сел так, чтобы видеть дверь, – а поймал себя на этом, уже опустившись на стул. Обычное кафе: гирлянда над стойкой, мокрые зонты в ведре, запах корицы и сырой шерсти. Глеб пересел спиной ко входу, назло себе, и тут же нашёл дверь в тёмном окне: вечернее стекло отражало зал не хуже зеркала. Привычку не пересадишь. Он махнул на неё рукой и остался как сел. Меню здесь не водилось – на столе стоял пластиковый уголок с квадратным кодом. Телефон подумал и предложил оплатить парковку. Девушка с колечком в брови показала, куда нажимать, и Глеб мысленно провёл разбор занятия: «Меню – два. Официантка – четыре».
Соня пришла первой, слишком рано, с мокрыми волосами, хотя капюшон у неё был. Очки на ней были новые, в тонкой оправе, и она то и дело поправляла их костяшкой пальца, хотя они не сползали. Села на край стула и куртку не расстегнула – так садятся, когда ещё не решили, остаться ли.
— Я там в чате… – Она не договорила и начала заново: – Слишком много написала. Вы не обязаны были всё читать.
— Я прочёл.
— Все сорок сообщений?
— И три голосовых. Одно дважды: там шумел трамвай.
Соня улыбнулась краем губ. Глеб протянул ей свой телефон с квадратным кодом на экране и признался, что проиграл ему всухую. Через минуту Соня уже объясняла, где кнопка и почему чай здесь называется «авторским», а куртку расстегнула, сама того не заметив.
Голосование она тоже вспомнила. В сентябре Ника устроила в общем чате опрос: говорить проводнику «ты», потому что обращаться на «вы» к человеку, который тащил тебя через реку, – неуважение к реке. Пятеро были за, Соня против, Глеб воздержался. Итог Ника объявила салютом из трёх смайликов, а на другое утро сама же написала: «Глеб Сергеевич, вы живы?» Опрос так и висел в чате закреплённым, с пятью голосами «за», и Ника называла это сопротивлением материала.
Затем Соня спросила, сохранил ли он фотографии с маршрута. Он сохранил – и ни разу не открыл. Она поняла это раньше, чем он ответил, и заговорила об архиве: о фонде, в который никто не заглядывал с девяносто шестого года, и о начальнице, тоже новой, которая неделю выясняла, как оформить больничный человеку, успевшему отработать два дня. Глеб слушал и не перебивал. Пока человек говорит о бумагах, ему не надо говорить о реке.
Егор и Полина пришли вместе – Глеб видел в оконном стекле, как они идут от метро под одним зонтом, – а в дверь вошли порознь: Егор задержался стряхнуть зонт и пропустил её на три шага вперёд. У стола оба на секунду застряли: обниматься казалось слишком, жать руку – как на собрании. Полина протянула руку и шагнула вправо, чтобы он мог пожать её не поворачиваясь: она помнила, какое плечо. В тайге он видел её грязной, исцарапанной, с обветренными губами и хвостом, стянутым бечёвкой. Сейчас перед ним стояла молодая женщина в сером пальто; тёмные волосы лежали по плечам свободно, на них блестели капли, и лицо у неё было то самое, спокойное, какое бывает у людей, привыкших слушать. Глеб задержал на ней взгляд на секунду дольше, чем следовало, и перевёл его на мокрый зонт в её руке. Полина, кажется, заметила. А может быть, и нет.
— Здравствуйте, Глеб Сергеевич, – сказала она так же, как говорила в августе.
Егор пожал руку осторожно, и Глеб почувствовал под пальцами гладкое пятно на его ладони – августовский ожог. Затем Егор хотел помочь Полине снять пальто, а она уже сняла сама; оба взялись за один стул и рассмеялись громче, чем стоило.
Ника вошла, придержав дверь плечом. Левая рука у неё от пальцев до локтя была в чёрном ортезе на липучках; после второй операции, октябрьской, она носила его поверх рукава, как часы. Перехватив взгляд Глеба, она подняла руку, как для присяги.
— Сухожилия. Хирург обещал, что к Новому году я буду открывать банки. Я ему говорю: зачем, для этого существуют мужчины. А он: это не медицинский довод. – Тут ей попался на глаза букет. – Глеб Сергеевич, вы кому-то назначили свидание и ошиблись дверью?
— Адресатов шесть, а букет один. Сдаюсь заранее.
Полина молча поставила хризантемы в стакан с водой, и вопрос решился. Даниил задержался на улице с телефоном и вошёл с тем лицом, с каким возвращаются после разговора, которого не хотели. На нём была белая вязаная шапка с красной полосой. Он поздоровался со всеми, на Нику так и не поднял глаз и сел в дальнем конце стола, в углу, спиной к стене. Глеб отметил это место: оттуда удобнее всего не участвовать.
Глеб достал банку. Егор осмотрел её с уважением и, не говоря ни слова, поставил на свободный стул: четыре дня ехала стоя, пусть посидит. Стол им накрыли на восемь – два квадратных, сдвинутых вместе. Подошла официантка, сосчитала куртки на вешалке и спросила, ждут ли ещё двоих.
— Одного, – сказала Ника. И, помедлив, добавила: – Восьмого не будет.
Стало тихо. Каждый, Глеб был в этом уверен, думал сейчас о своём: кто о Вадиме, кто о троих из кабины. Даниил – о троих, если судить по тому, как он разглядывал солонку. Имён никто не произнёс. Банку пересадили на стол, к хризантемам, официантка унесла лишний стул, и Ника заказала «всё, что не варят в котелке». Тишина понемногу сменилась разговором.
Говорили коротко, и у каждого было видно, где болит. Соня не снимала куртку с плеч, пока не согрелась. Егор рассказывал про КБ: телефон там сдают на входе, поэтому в чате он отвечал с опозданием на сутки и всегда по делу. Полина работала в центре помощи детям и о своих подопечных говорила тепло, а чашку держала обеими руками, хотя чай давно остыл. Ника днём писала тексты про йогурты, а по ночам вела колонки «не про тайгу» – так и называла их, без кавычек и без улыбки.
— А вы? – спросил Егор у Глеба.
— Пенсия за выслугу. Летом и осенью вожу группы. Этой осенью не водил. Зимой свободен.
— То есть вы безработный с удостоверением. – Ника произнесла это с удовольствием.
— С пенсионным.
Засмеялись с опозданием, все разом, и Глебу стало легче.
Кирилл пришёл последним, в половине восьмого, громкий, мокрый, с охапкой бумажных меню, которые выпросил у администратора: «Я не могу выбирать еду по штрихкоду, я же не склад». Шутка повисла. Кирилл прочёл это по лицам, сложил меню стопкой на край стола и сел. Привычным жестом отбросил со лба чёлку, которой больше не было: после тайги он стал стричься короче. Над бровью белел тонкий шрам. О себе он рассказал быстрее остальных: из консалтинга ушёл, по выходным ездит с поисковым отрядом, по будням работает младшим аналитиком у отца. «Временно», – прибавил он.
— И злится на всё, что раньше любил, – вполголоса сказала Полина Егору, пока Кирилл воевал с вешалкой.
Глеб услышал, но виду не подал. Полина сидела через стул от Кирилла и не отодвигалась. О том, что в сентябре они расстались, Глеб узнал из чата – не из слов, а из того, как эти двое перестали отвечать друг другу в одной ветке. Теперь между ними был пустой стул, и только. Он пересчитал всех. Шесть – и он. Губы шевельнулись сами. Ника это заметила и ничего не сказала, только подвинула ему корзинку с хлебом.
Минут через десять официант у соседнего стола зацепился ногой за ремень чьей-то сумки – Глеб увидел это в стекле за секунду до звона – и уронил поднос. Стекло ударило о плитку, вилки разлетелись под стулья. Полина резко обернулась. Кирилл перестал улыбаться сразу, как выключили. Егор взглянул на дверь, затем на окно и только после этого на осколки. Глеб узнал собственную привычку: в августе Егор две недели ходил за ним следом и, выходит, смотрел не только под ноги. Соня с Никой спорили о десерте и ничего не заметили.
— У них здесь посуда нервная, – заметил Даниил.
Кто-то засмеялся. Полина потянулась за стаканом воды и взяла его двумя пальцами за донышко, чтобы не было видно, как дрожит рука. Глеб не спросил, всё ли с ней в порядке. Ответ стоял перед ним на столе.
Первой заспорила Ника. Ей уже дважды звонили с одного канала и предлагали «эксклюзив выжившей».
— Я хочу написать. По-честному. Пока за нас не написали другие и не наврали.
— Это не твоя история, – возразила Полина. – Это наша. И Вадима.
Ника открыла рот и закрыла. Кирилл попробовал примирить обеих.
— Слушайте, нас это связало. Навсегда. Что бы дальше ни было.
— Я не хочу жить в сентябре, – отозвался Даниил. – Мне в ноябре проблем хватает. У меня подписка. За МКАД – только с разрешения следователя. Как школьник: отпросился – поехал.
Сказано было весело, но вилку он держал так, словно ею приходилось отбиваться. Ника встала, обошла стол и стукнула Даниила по шапке – по своей счастливой шапке, которую сама натянула ему на голову на вокзале в Нижнеудинске. Даниил поднял глаза. Впервые за вечер.
Кирилл всё это время терзал бумажную салфетку. Развернул, разгладил ладонью на столе, сложил пополам, затем ещё раз. Так складывают бумагу люди, которые собрались что-то сказать и не решили, с какого края начать. Глеб повернулся к Егору, который рассказывал, как в КБ ищут потерянный пропуск всем этажом, и слушал его внимательнее, чем того заслуживал пропуск.
— Подождите, – сказал Кирилл.
Разговор оборвался не сразу. Ника договорила фразу до конца, Соня повернулась к нему, Полина поставила чашку на блюдце.
— Я хотел сказать это ещё в сентябре. Несколько раз начинал писать в чат и стирал. – Он покосился на Глеба и сразу отвёл глаза. – Помните сухари?
Егор медленно откинулся на спинку стула. Улыбка ушла с его лица вся, целиком.
— Такое трудно забыть.
— Я знаю.
— Не уверен, – отрезал Егор.
Салфетка под пальцами Кирилла порвалась. Он не заметил.
— Я тогда сказал себе, что поступаю правильно. Что если найдут сами – накажут всех. Глеба Сергеевича в амбар, тебя в амбар. Что лучше я приду первым, и тогда никого не тронут. И я за это держался. Даже потом, уже в Нижнеудинске, думал: может, я и правда что-то предотвратил. – Он замолчал и заговорил тише: – А потом дошло. Я не знал, что они сделают с Глебом Сергеевичем. Про Егора вообще не думал. Я просто решил за всех. Будто имел право.
— Ты нас даже не спросил, – тихо заметила Полина.
— Нет. И не собирался. Мне дали ключ, назвали старшим, и мне показалось, что я лучше всех понимаю, как надо.
— Тебя поставили за нами смотреть, – проговорил Егор. – Не распоряжаться нами.
— Да. – Кирилл провёл ладонью по столу, сгребая клочки салфетки в кучку. – И самое поганое – я ведь понимал, зачем этот хлеб. Глеб Сергеевич свою пайку резал пополам каждое утро. Почти две недели. Ты по вечерам возился с половицей. Я всё это видел и молчал, а потом взял ключ и пошёл. Ты потом ночевал под навесом, на холоде, а я спал в доме. – Он повернулся к Егору. – Я даже не подумал, что подставляю тебя первым.
Егор потёр большим пальцем ожог на ладони.
— Я не прошу считать, что обошлось. Не обошлось. Просто повезло. Я хочу попросить прощения. У каждого. За то, что выдал. За то, что решил за вас, чем вам рисковать. И за то, что потом ещё оправдывался.
Тишина затянулась. За соседним столом попросили счёт. Официантка отнесла его туда, взглянула на их стол и обошла его стороной, ни о чём не спросив.
Первой отозвалась Соня. Она сняла очки и протёрла их краем салфетки, хотя они были чистые.
— Я тогда очень испугалась. Не за себя даже. Я считала эти сухари, пока они лежали на чурбаке посреди поляны. Сорок два ломтя. Шесть дней. – Она надела очки обратно. – Я рада, что ты это сказал. Правда. Я тебя прощаю.
Ника набрала воздуху, как перед нырком.
— Кирилл, я могла бы сейчас много чего наговорить. Заслуженно, с цитатами. Но ты хотя бы перестал изображать человека, который всё предусмотрел. Для начала неплохо. – Она протянула здоровую руку через стол и на миг сжала его запястье.
Даниил пожал плечами.
— Я тогда сам хорош был. Деньги предлагал. Это тебя не оправдывает, но… Ладно. Зла не держу.
Егор молчал дольше всех.
— Знаешь, что меня бесило? – спросил он наконец. – Не мешок этот. Ты потом глядел на нас так, словно мы сами виноваты, что не оценили твоей заботы.
Кирилл хотел ответить и удержался.
— Вот это было хуже. А за сухари… Ладно. Прощаю. Только больше никогда не решай за меня, чем я готов рисковать.
Полина сидела неподвижно. Кирилл поднял на неё глаза, и Глеб понял, что её ответа он боится больше остальных.
— Я тебя услышала, – ответила Полина. – И я рада, что ты смог сказать это вслух. Но мне нужно время.
Кирилл опустил голову и больше ничего не попросил.
Теперь все ждали Глеба. Он не торопился. Кофе в его чашке давно остыл и подёрнулся плёнкой. За соседним столом смеялись, звякали приборы, официантка принимала заказ, и здесь, в московском кафе с гирляндой над стойкой, всё, что случилось в августе, казалось почти неправдоподобным. Если бы не люди, сидевшие рядом. Глеб давал паузе дойти до конца: человеку, который только что выложил всё, нужно услышать тишину раньше, чем приговор, – иначе он примет за приговор что угодно.
— Я тебе одну вещь скажу, Кирилл, – произнёс он наконец. – Неприятную. Но раз уж начистоту, недоговаривать не стану.
Кирилл выпрямился.
— Я слушаю, Глеб Сергеевич.
— Ты помнишь, кто назначил тебя старшим над мужчинами?
— Конечно.
— А задумывался когда-нибудь, почему именно тебя?
Кирилл нахмурился.
— Наверное, я…
Он осёкся.
— Вот, – сказал Глеб. – Ты до сих пор подбираешь ответ, в котором выглядишь прилично. Давай зайдём с другой стороны. Тот человек много лет держал общину. Заставлял взрослых людей жить по правилам, которые никто в здравом уме сам на себя не наденет. Думаешь, у него это выходило оттого, что были амбар и ружьё? Нет. Он знал, кому пригрозить, кому пообещать, а кому достаточно дать власть над другими. – Глеб чуть подался вперёд. – С тобой он даже не ошибся.
Последнюю фразу он произнёс негромко, но за столом стало совсем тихо. Глеб смотрел не в глаза Кириллу, а на его руки: пальцы перестали сгребать клочки и замерли.
— Не меня, не Егора, не Даниила с его отцом-начальником. Тебя.
— Вы думаете, он заранее предвидел, что я приду с ключом?
— Нет. Мысли он читать не умел. Но он понимал, на что ты пойдёшь, если дать тебе немного власти и сказать, что теперь ты за всех отвечаешь. И оказался прав. Это моё мнение, Кирилл, не приговор. Но я его не поменяю.
Кирилл опустил глаза.
— Хлеб – это был запас дней на шесть для одного ходока, – продолжал Глеб. – Мало. Но о нём хозяева не знали. После того воскресенья его не стало, и нам пришлось искать другой путь, когда времени почти не оставалось. Ты помнишь, что ждало девушек?
Полина отвернулась к окну. Соня взялась за чашку обеими руками.
— Помню, – глухо ответил Кирилл.
— Ты не мог угадать, что будет с Егором и что будет со мной. Меня перевели в сени амбара, за стенку к Вадиму. Могли и в сам амбар. Ты не мог этого исключить – и всё равно пошёл.
Глеб замолчал, давая словам лечь. Кирилл не поднял головы.
— Я не буду разбирать, что тобой двигало. Это тебе самому понимать – и не сегодня вечером, а всерьёз.
— Я думал об этом.
— Подумай ещё. Только не о том, как поступил бы, если бы мог предвидеть последствия. Это слишком лёгкий вопрос. Подумай, почему он выбрал тебя. И что надо в себе поменять, чтобы в следующий раз такой человек ошибся.
Кирилл поднял глаза. Готовности спорить в них больше не было.
— Я понимаю.
— Надеюсь. Но есть и другое. – Глеб откинулся на спинку стула, и Кирилл, сам того не замечая, распрямился следом. – Сегодня ты сам об этом заговорил. Никто не заставлял. Мог промолчать, переждать, сделать вид, что всё в прошлом. Это я тоже вижу. Если научишься смотреть на себя так же внимательно, как тогда следил за другими, из тебя выйдет человек, которому доверяют.
Кирилл сглотнул.
— Глеб Сергеевич, я…
— Подожди, я не договорил. Я простил тебя ещё тогда. Не оттого, что забыл: просто не собирался таскать это за собой всю жизнь.
Он встал и протянул Кириллу руку. Правую.
— Давай считать, что разговор у нас был. И больше к нему не возвращаемся. Если только ты сам не дашь повода.
Кирилл тоже поднялся. Несколько секунд он разглядывал протянутую ладонь, словно не был уверен, что её протягивают ему. Затем пожал – крепко, двумя руками.
— Спасибо, Глеб Сергеевич.
— Не мне. Сделай так, чтобы тебе больше не пришлось просить прощения за такое.
Кирилл сел и к чашке не притронулся. Егор молча подвинул к нему тарелку с пирожками.
— Ешь. Остынут.
Кирилл поднял на него глаза и наконец слабо улыбнулся.
Глеб опустился на место. Полина встретилась с ним взглядом и не сразу отвела глаза – не удивлённо и не благодарно, а так, будто проверила что-то своё и сошлось. Глеб первым перевёл взгляд на остывшую чашку.
— А я всё-таки закажу горячий кофе, – сказал он и поднял руку, подзывая официантку. – Я четыре дня ехал, чтобы увидеть вас всех вместе, а мы сидим над холодным.
Ника первой потянулась к меню.
— Наконец-то разумное распоряжение. И заметьте: без всякого голосования.
К десяти Кирилл постучал ложкой по чашке.
— Завтра все ко мне. Днём. Торт, свечи, я угощаю. Мне двадцать четыре, а ощущение такое, будто родился второй раз. А вечером – к родителям. Это уже для Глеба Сергеевича, там скучно.
— Я в гостинице…
— Мама просила. Сама. Сказала: без него не приезжай.
Отказаться теперь значило обидеть Кирилла, и Глеб это понимал. Банка, по крайней мере, нашла адресата. Кирилл хотел добавить что-то ещё, но зазвонил телефон. Он взглянул на экран и вышел на улицу. Через стекло было видно, как он стоит под козырьком, говорит мало и слушает долго. Один раз он хлопнул ладонью по водосточной трубе – несильно, без замаха – и снова замер. Вернулся он с другим лицом.
— Ничего. Отец. Дела.
Никто его не спрашивал. Кирилл ответил сам, тремя словами, и все три были лишние. Ника хотела пошутить – Глеб видел, как у неё дрогнул уголок рта, – и передумала.
Чуть погодя, разливая по чашкам остатки чайника, Кирилл спросил через стол, будто между прочим, до какого числа у Глеба гостиница.
— До вторника.
— Включительно?
Глеб сказал, что включительно. Кирилл кивнул и у края стола, не глядя на руку, загнул четыре пальца – суббота, воскресенье, понедельник, вторник. Посмотрел на кулак, словно тот его обсчитал, и разжал.
Расходились в половине одиннадцатого. Глеб задержался у дверей, пропуская остальных, и считал, не заметив, что считает. Соня с папкой под локтем – к метро. Егор и Полина – снова под одним зонтом, на расстоянии ладони. Ника, прижав ортез к груди, ругалась с такси по телефону. Даниил натянул шапку на уши и ушёл не оглядываясь. Пять. Глеб сбился, начал снова и опять насчитал пять, пока не понял, что Кирилл всё ещё стоит в дверях кафе и смотрит в телефон, хотя экран давно погас. Шесть. Билет на вторник лежал во внутреннем кармане. Глеб не стал его доставать.
Глава вторая. Второй день рождения

Квартира Кирилла была на Фрунзенской, в новом доме у реки, с консьержем, который знал всех жильцов по именам, а Глеба пропустил только после звонка наверх. Глеб мысленно поставил ему пятёрку – первую за день. Внутри пахло пиццей из четырёх коробок и растворимым кофе. Посреди кухни стоял торт из кулинарии с кремовой надписью «24» и чуть кривыми розочками. Соня втыкала в него свечи, выравнивая ряд по черенку ножа, как по линейке, а Ника зажигала их спичками: коробок она зажала пальцами в ортезе и чиркала правой. «По-таёжному, – объявила она. – Зажигалка – для слабых». Над раковиной висел смеситель, который слушался телефона, но не слушался человека: вода из него шла то кипятком, то ледяная, то не шла вовсе, а приложение вежливо предлагало обновить прошивку.
Егор чинил его полчаса и за всё это время не проронил ни слова. Мультитул он принёс с собой, заранее уверенный, что у Кирилла не найдётся даже отвёртки, снял декоративную крышку, что-то отсоединил, что-то присоединил обратно, а приложение отключил совсем. Кирилл стоял рядом и подавал то, что просили, – молча, и это было на него не похоже.
— Если он опять заговорит, я отсюда съеду, – сказал Кирилл, когда вода пошла ровная и тёплая.
— Теперь он немой, – отозвался Егор, вытирая руки. – Я ему вынул голос.
Полина остановилась рядом с Глебом у окна. Внизу, за мокрой набережной, лежала свинцовая река, и по ней тянулась пустая баржа.
— Раньше он вызвал бы мастера и заплатил вдвое, лишь бы не стоять рядом, – произнесла она вполголоса. – Он впервые даёт кому-то сделать за себя.
Тост у Кирилла получился короткий. Он поднял стакан с соком, подержал его, глядя в стол, и сказал:
— За то, что нас семеро. Должно было быть больше.
Выпили молча. Даниил ушёл первым, около четырёх, когда остальные ещё делили торт. «Вы вечером за МКАД, а мне туда без разрешения следователя нельзя. Не хочу смотреть, как вы уезжаете». Ника вручила ему кусок торта в салфетке. Кирилл проводил его до лифта и вернулся без шутки, хотя шутку явно готовил: Глеб видел, как он остановился на пороге кухни и проглотил её.
Рюкзак Глеб привёз с собой: Кирилл ещё утром предупредил, что из посёлка за полночь не уезжают. Номер у вокзала оставался за ним до вторника – запасной аэродром, за который уплачено вперёд.
* * *
К дому Ордынцевых они приехали в начале восьмого. Посёлок по Новорижскому шоссе начинался со шлагбаума и будки, где спрашивали фамилию, а продолжался забором, который выглядел не столько дорогим, сколько старательно непроницаемым. Охранник в будке переписал номер машины от руки, хотя тот светился у него на экране, – экрану здесь, похоже, доверяли не вполне. Камеры сидели на столбах парами и глядели на дорогу. У вторых ворот Кирилл ещё раз назвал себя в домофон и извинился перед Глебом за порядок въезда: отец сам считает его чрезмерным.
— Охрана неудобна, пока не понадобится, – заметил Глеб.
— Отец говорит почти то же самое. Только раздражённым тоном.
Внутри было тепло и пахло хлебом. Елена Ордынцева встретила спасителя сына без всякой торжественности: спросила, голоден ли он, и показала, куда повесить мокрую куртку. Этим вопросом она расположила Глеба сильнее, чем все благодарственные речи, которые он выслушал за два месяца. Банку Елена приняла двумя руками, повернула крышкой к свету, где химическим карандашом было что-то написано, но читать не стала: сказала, что откроет её утром, к завтраку, когда никого не будет. Глеб снимал куртку правой рукой и не сразу высвободил левую из рукава. Елена в это время отвернулась к вешалке и дала ему справиться самому.
Гостевая комната оказалась вдвое больше его иркутской комнаты. Выключателей в ней было больше, чем во всём доме Нины Аркадьевны. Глеб попробовал два. Один опустил шторы, другой зажёг подсветку где-то под потолком. Убедившись, что дом от этого не взлетел, остальные он оставил в покое. В ванной стояли три одинаковых флакона, различавшихся только мелкой надписью на итальянском. Он прочёл все три, ничего не понял и достал из рюкзака своё мыло.
В дверь постучала горничная, немолодая, в сером платье.
— Вам принести что-нибудь? Воду, чай, кофе?
— А из-под крана у вас пить можно?
— Конечно.
— Тогда я обеспечен.
Она окинула его внимательным взглядом – так оглядывают гостя, которому неизвестно, как угодить, – и ушла. Глеб решил, что в этом доме труднее всего будет убедить людей ничего для него не делать.
* * *
Гостей было человек четырнадцать. Андрей Павлович Ордынцев, крупный, грузный, с седым ёжиком и очками для чтения, сдвинутыми на лоб, в хорошем костюме без галстука, встречал каждого в дверях и каждого держал за плечо, пока говорил. «Решим», – доносилось до Глеба то справа, то слева. «Решим, Игорёк. Не бери в голову». Телефон хозяина лежал у прибора экраном вверх и время от времени загорался, и тогда Ордынцев на полсекунды выпадал из разговора, а возвращался в него громче, чем вышел. Елена, невысокая, сухая, с короткой стрижкой, в которой не прятала седины, сидела напротив мужа и следила не за гостями, а за его руками. Глеб это отметил: в доме был ещё один человек, который читает людей по рукам.
Рядом с Глебом посадили Эдуарда Семёновича Лунина, совладельца компании и крёстного Кирилла: высокого, худого, сутулого, с мягкой седой бородкой, в роговых очках и в кардигане под пиджаком. Лунин сразу взял над гостем шефство. Когда принесли закуски, он наклонился и показал на ряд вилок:
— С краю к середине, Глеб Сергеевич. Festina lente. Я в девяносто третьем на первом своём банкете начал с десертной ложки и меня потом два года звали Кутузовым.
— За что?
— За то, что отступал с потерями, но сохранил армию. – Лунин улыбнулся. – А котлету по-киевски я в тот вечер так и не взял. Она отбилась.
Затем он рассказывал, как Кирилл в пять лет сбежал с собственного дня рождения в гараж и уснул в машине водителя, а весь посёлок два часа искал его с фонарями. Рассказывал с таким удовольствием, что мальчик из истории казался почти его собственным. Тарелка перед Луниным весь вечер оставалась полной. Он то и дело трогал большим пальцем заусеницу на другом большом пальце, обгрызенную до крови, и это было единственное в нём, что не вязалось с удовольствием.
— Диета, Глеб Сергеевич, – пояснил он, перехватив взгляд. – Возраст.
Объяснение пришло раньше вопроса, а вопроса Глеб не задавал. Так отвечают те, кто ждёт, что спросят, и ответ держат наготове. Диета не обгрызает палец до крови. Глеб сделал лицо человека, которого это устроило, и отложил тарелку, заусеницу и готовый ответ на одну полку: крёстный хозяйского сына на дне рождения этого сына – не тот человек, у которого спрашивают, отчего ему не до еды.
Он сидел в единственном своём пиджаке среди людей, которые разговаривали суммами. Суммы были круглые и произносились легко, как названия городов. Трижды за вечер его спросили, как там, в тайге, – и только на эти вопросы он мог бы ответить по существу. Отвечал он коротко, и разговор с облегчением возвращался к ставкам рефинансирования. Под столом к нему пришёл палевый лабрадор, обнюхал ботинки, решил что-то про себя и лёг на них всей тяжестью. «Бублик, – сказала Елена через стол. – Он вас выбрал. Это не обсуждается».
Горецкий приехал позже остальных, к горячему, – подтянутый, загорелый в ноябре, с часами на тонком ремешке. Он не шумел: поздоровался с Еленой, поцеловал ей руку, поздравил Кирилла, несколько минут говорил о пробках на Новой Риге. За ним вошёл молодой человек с кожаной папкой, а следом третий – из тех, кого в толпе не замечаешь, пока не начнёшь искать: среднего роста, плотный, с аккуратной сединой, в тёмном свитере, с лицом, которое забываешь, пока на него смотришь. Запомнилось другое – рука. На тыльной стороне правой кисти у него белел старый ожог, гладкий, как вощёная бумага. Его никому не представили, и сам он ни с кем не заговорил. Сел в конце стола, спиной к стене, откуда видны и дверь в холл, и стеклянная дверь на террасу, – Глеб выбрал бы то же место. К вину не притронулся, ел мало и аккуратно, как едят на работе. Один раз их взгляды встретились над свечами. Третий не отвёл глаз и не задержал их, а перевёл дальше, на соседа Глеба, как переворачивают страницу, которую уже прочли.
С появлением Горецкого в столовой переменилось распределение внимания. Андрей Павлович стал вслушиваться в каждое его слово. Лунин, до того свободно переходивший от одного собеседника к другому, перебрался поближе к хозяину и больше от него не отходил. Глеб отметил и это: за столом, где все говорили о деньгах, человек, о деньгах не сказавший ни слова, оказался главным.
Горецкий был самым обаятельным человеком в комнате. Он помнил, у кого из гостей дочь поступила в Лондон, и спрашивал о дочери, а не о Лондоне. Над Глебом он пошутил первым и лучше всех:
— Глеб Сергеевич, а из переговоров вы тоже выводите? У меня есть партнёры, которых давно пора эвакуировать.
Засмеялись все. Ордынцев – громче всех и дольше, чем требовала шутка, и всё это время крутил на пальце обручальное кольцо. Горецкий поднял бокал за спасателя и не допил. Глеб заметил, что он не допивает ни одного бокала: пригубит и поставит, и официант, подливая, ни разу не добавил больше чем на палец. Так пьют люди, которым к концу вечера надо помнить всё, что сказано за столом.
Позже, когда подали кофе, Горецкий сам подошёл к Глебу – без бокала, с чашкой, которую держал за блюдце, как держат люди, выросшие не в ресторанах.
— Я вам должен извинение за шутку, – произнёс он вполголоса. – Над спасателями смеются те, кого ни разу не спасали. Меня в девяносто восьмом вытаскивали из-подо льда на Ладоге, и я до сих пор не знаю фамилии того мужика. Даже бутылку отдать некому.
Он говорил просто, без нажима, и рассказ тянул к себе – Глеб почувствовал эту тягу и отдал ей должное, как отдают должное чистой работе. Приём был старый: расскажи о себе то, чего не проверить, и собеседник откроется в ответ. Неприятнее было другое – история вполне могла оказаться правдой, и тогда приёмом её делало только то, когда и кому её рассказали. Горецкий спросил не про вертолёт и не про отшельника, а про то, что ели шестеро на седьмой день, и выслушал ответ так, как слушают ответ на настоящий вопрос. Глеб нарочно назвал день, когда их вывезли, на сутки позже настоящего – проверка, которой его учили для разговоров с незнакомыми. Горецкий не поправил. Либо не знал, либо знал достаточно, чтобы не показывать, что знает. Второй вариант Глебу не понравился, и он отложил его, не решая.
Горецкий перевёл взгляд через комнату на Кирилла, который стоял с соком у камина.
— Он изменился, правда? – Горецкий отпил из чашки. – Андрей этого пока не видит. Отцы всегда замечают последними.
Глеб согласился, что изменился, и ничего к этому не прибавил. Счёт он вёл с первой фразы: о нём самом Горецкий не спросил ни разу. О шестерых – один раз, о Кирилле – дважды, и второй раз о том, что видит и чего не видит отец. Так спрашивают не о человеке, а о рычаге: где у него слабина и кто её заметит. Зачем Горецкому этот рычаг, по одному разговору у камина было не сказать. О Кирилле в этот вечер спрашивали многие, но остальные спрашивали у Кирилла.
После горячего Глеб по привычке отнёс свою тарелку на кухню. Повар, молодой, с бородкой, принял её так, будто ему вручили оскорбление. На кухне шёл спор: повар доказывал горничной, что праздничный торт нельзя выносить без серебряной подставки, а подставку кто-то увёз в химчистку вместе со скатертями. Горничная отвечала, что гости вряд ли откажутся от торта из-за отсутствия возвышения. Глеб предложил обычное большое блюдо. Оба взглянули на него как на человека, не понимающего правил дома, и через минуту принялись искать блюдо побольше.
У окна в гостиной, куда гости перешли с кофе, беседовали двое: худая женщина в зелёном – кто-то назвал её женой банкира – и седой инженер с тростью. Глеб оказался рядом не по своей воле: лабрадор пошёл за ним и улёгся именно там, поперёк дороги.
— Ланской же купил северный комбинат, – сказала женщина.
— Лучше бы насосы взял, – отозвался инженер. – У моей домработницы мать там в посёлке живёт. Весной подвалы по колено.
Андрей Павлович, проходя мимо с бутылкой, положил инженеру руку на плечо.
— Иван Кузьмич, ты мне обещал рассказать про щуку. Про ту, на двенадцать кило.
Инженер оживился, и разговор ушёл на рыбалку. Чем насосы лучше комбината, Глеб судить не брался: в насосах он разбирался как в итальянских флаконах. Видел он другое: хозяин остановился здесь не ради бокалов – бутылка у него в руке была полная, а пустые бокалы у окна он так и не наполнил.
* * *
Кирилл встал с бокалом, когда гости вернулись к столу за тортом. Тост он сочинял весь вечер и в машине проговаривал его про себя, пока Глеб молчал рядом. Начал он хорошо: поблагодарил мать и отца, пошутил про двадцать четыре года, из которых один месяц можно не считать, потому что он провёл его без интернета. Засмеялись. Затем он заговорил о Сибири и почувствовал, что слова идут не те.
— Я раньше думал, что знаю, сколько может пройти человек. А там… там был один человек, который нёс…
Он остановился. Дальше надо было сказать, кто кого нёс и сколько дней, а сказать это за столом, между тортом и кофе, оказалось невозможно. Гости ждали с вежливыми лицами. В консалтинге это называлось «потерять зал»; там из такого выходили следующим слайдом, а здесь слайдов не было. Кирилл поднял бокал выше и выпил. Мать встала и ушла на кухню. Отец глядел не на сына – на Горецкого, словно проверял, как тот принял тост. Кирилл понял, что это не его праздник. Это вечер отца, а он на нём – повод.
Он сел. И первое, что услышал, – отец вполголоса, наклонившись к Горецкому:
— После вторника.
Горецкий кивнул так незаметно, что Кирилл не был уверен, кивнул ли он вообще. Какой вторник? Кирилл решил, что ослышался: за столом говорили сразу о трёх вещах, кто-то смеялся, официант звякнул ложкой о блюдо.
Мать он нашёл на кухне, у дальнего окна. Повар и горничная, увидев его, вышли. Елена стояла спиной к двери, лицом к тёмному саду. Кирилл встал рядом. Он хотел извиниться за тост и не знал, за что именно, поэтому взял с полки чашку и налил себе чаю, которого не хотел.
— Мам, я замечаю, когда вы оба делаете вид, что ничего не происходит.
Елена не обернулась. Он поймал в стекле её отражение и понял, что она скажет правду и что правды будет мало.
— Я знаю не всё. А того, что знаю, недостаточно, чтобы объяснить тебе честно.
Больше она ничего не сказала, и он не спросил. Она забрала у него чашку, вылила чай, которого он не хотел, и налила свежего, с мятой, как в детстве, когда он болел. Они постояли у окна вдвоём. Кирилл провёл пальцем по шраму над бровью – привычка, от которой мать отучала его с сентября, – и в этот раз она не сделала замечания.
* * *
Около полуночи гости начали расходиться. Глеб ждал у лестницы с лабрадором, который считал своим долгом проводить его наверх. Через открытую дверь гостиной он видел, как Горецкий взял Ордынцева под локоть – легко, по-дружески, как берут человека, которого собираются показать кому-то в соседней комнате. Молодой человек с папкой пошёл следом. Третий, в тёмном свитере, пропустил всех на террасу и прикрыл за ними стеклянную дверь не оглядываясь.
Глава третья. Три дня

Спать Глеб не стал. Первую ночь под чужой крышей он, если было можно, не спал – привычка была старая, и объяснять её он не пытался даже себе. Он постоял под горячим душем, пока плечо не перестало ныть по-дорожному и не заныло по-домашнему, натянул свитер и сел у окна, не зажигая света. Из тёмной комнаты сад был виден весь: фонари вдоль дорожек, угол гаража и над ним красная точка камеры. Дом затихал неохотно: внизу хлопали дверцы, шуршал гравий, ворота закрывались и открывались снова. Глеб считал отъезжающих по хлопкам дверей, как другие считают овец, только овцы у него сходились. Здесь не сошлось: двух машин не хватало.
Около половины первого он спустился на кухню за водой. В коридоре при его шаге сам собой зажёгся мягкий свет из-под плинтуса и погас за спиной, едва он прошёл. В этом доме всё было устроено так, чтобы человек не встречал неудобств: двери закрывались бесшумно, ступени не скрипели, свет загорался раньше, чем о нём подумаешь. У Нины Аркадьевны в Иркутске свет загорался, когда о нём подумаешь трижды и дойдёшь до выключателя в сенях. Обратная сторона удобства: незаметно по такому дому не пройдёшь, он сам докладывает, где ты. На кухне он нашёл стакан, нашёл кран и уже со стаканом в руке увидел, что дверь в сад не заперта.
Он вышел. Было сыро и тихо, пахло мокрой хвоей и прелым листом. Дорожка увела его за угол дома, мимо стриженого можжевельника, к бассейну, затянутому на зиму плотным тентом. Здесь фонари не горели. Над ним, освещённая, нависала терраса, и на ней были люди – те, кого Горецкий полчаса назад увёл за стеклянную дверь. Недостающие машины нашлись. Глеб опустился на деревянный лежак, мокрый от росы, и поставил стакан на плитку.
Лабрадор нашёл его через минуту. Подошёл неслышно, по-хозяйски обнюхал колени и улёгся у ног, привалившись тёплым боком к щиколотке. Глеб положил ладонь ему на голову и прикинул, как отсюда уйти. Терраса нависала над садом, как сцена над тёмным залом, и все дорожки к дому пересекали полосу её света. Встать значило пройти через свет и объявить о себе. Остаться значило слушать. Остаться было и надёжнее: из освещённой комнаты ночной сад за стеклом – чёрное зеркало, в нём видишь себя, а не того, кто сидит в темноте. Он остался. Расчёт был верный, и любопытство тоже было при нём – Глеб честно внёс его в тот же расчёт.
Стеклянная створка была приоткрыта на ладонь. Сначала долетали отдельные слова, ровные, без интонаций, как радио из соседней квартиры: «пакет», «совет», «вторник». Затем кто-то подошёл к щели ближе, и слова сложились во фразы.
— Во вторник вопрос должен быть закрыт, – сказал Горецкий. Голос был тот же, каким за ужином он расспрашивал о чужой дочери в Лондоне. – У вас три дня, Андрей Павлович.
— Я не могу единолично…
— От вас этого никто не требует. Нужно только, чтобы вы не мешали остальным.
Пауза затянулась. Сквозь стекло Глеб различал их размыто, как в мутном аквариуме. Ордынцев стоял у перил без пиджака, в расстёгнутом жилете, и держался за них обеими руками – так держатся в электричке на повороте.
— У меня семья.
Прозвучало это не доводом, а жалобой, тихо, почти бесцветно. За столом хозяин говорил громко и много, а теперь – так, будто боялся, что его услышат в собственном доме. Громкий голос за ужином был, выходит, рабочим, а этот – своим.
— Именно поэтому мы разговариваем здесь, а не в вашем кабинете, – отозвался Горецкий.
Молодой человек с папкой сидел в плетёном кресле и за всё время не произнёс ни слова. Он щёлкал авторучкой – нажимал и отпускал, нажимал и отпускал, – и этот звук Глеб слышал отчётливее голосов. Так щёлкают те, кто знает, что лежит в папке, и кого никто не спрашивает, что он об этом думает. Третий, которого за ужином никому не представили, стоял у самого края террасы спиной к саду, руки в карманах. Глеб вспомнил старый ожог на его правой руке: руки прячут не только от холода. Спиной к темноте встают двое – тот, кому нечего бояться, и тот, у кого в темноте свои. Третий заговорил один раз, негромко, не повернув головы, и перед последним словом сделал паузу, короткую, как перед ходом в шахматах:
— Андрей Павлович, вторник – это не угроза. Это календарь.
После этого хозяин долго не отвечал. Щёлкнула ручка. Ещё раз. Глеб заметил, что считает щелчки, и перестал. Важнее было другое: после слов третьего замолчал и Горецкий. За ужином последнее слово оставалось за Горецким, здесь – нет. Главный, возможно, не тот, кто говорит больше. «Возможно» Глеб оставил при этой мысли нарочно, как оставляют предохранитель. Ордынцев что-то сказал, совсем тихо, Горецкий ответил ему ещё тише, и створку закрыли.
Ни сумм, ни названий, ни того, при чём тут совет, Глеб не услышал: створка открывалась на ладонь, а не на договор. Зато хозяин дома, который три часа назад клал каждому гостю ладонь на плечо и обещал «решим», держался за перила так, словно одни они не сдвинутся у него под руками.
Минут через десять свет на террасе погас. Хлопнули дверцы, по гравию прошла одна машина, за ней вторая. Глеб решил выждать ещё минуту и вернуться через кухню. Минуты ему не дали. Дверь на террасу открылась снова, и на ступени вышел Андрей Павлович в тёмном халате, накинутом на рубашку.
— Бублик! – позвал он вполголоса. – Бублик, домой.
Лабрадор вскочил, радостно мотнул хвостом, оглянулся на Глеба, приглашая разделить удачу, и понёсся через газон к хозяину. На полпути передумал и вернулся – проверить, идёт ли за ним новый друг. Ордынцев проследил за собакой и увидел лежак, стакан на плитке и человека на лежаке. Палевая шерсть светилась в темноте не хуже фонаря. «Маскировка – два, – отметил Глеб, поднимаясь. – Собака – пять, но играет за хозяев».
Андрей Павлович спустился к бассейну. Под халатом виднелся тот же жилет. Лицо было серым, но голос он себе уже вернул – хозяйский, приветливый.
— Не спится, Глеб Сергеевич?
— Привычка. Первая ночь на новом месте.
Ордынцев не спросил, давно ли гость здесь сидит и что слышал. Так не спрашивают, когда боятся ответа. Он перевёл взгляд на тент бассейна, где в складках стояла дождевая вода.
— Это бизнес, Глеб Сергеевич. Вы гость.
Сказано было тенту, а не ему, и так, как закрывают дверь: без хлопка, но до щелчка. Глеб оставил ему то, что сейчас было нужнее всего, – право считать разговор законченным.
— Понял.
Ордынцев постоял ещё секунду, взял собаку за ошейник и ушёл в дом. Глеб подобрал стакан. Вода в нём стала ледяной.
* * *
В комнате он дошёл до кровати в темноте, на ощупь, и сел на край, так её и не расстелив, и разобрал услышанное, как разбирал любое наблюдение: сначала то, что известно, затем то, что неизвестно, и только в конце – что из этого следует.
Известно было немного. Человека принуждают к какому-то решению против его воли. Срок – вторник. Давят несколько человек, и давят спокойно, как давят те, кто уверен, что торговаться не придётся. Упомянули семью – и не как угрозу, а хуже: как обстоятельство, которое все присутствующие учитывают. Неизвестно было почти всё. О чём сделка. Кто эти трое, кроме Горецкого, и кто из них главный: догадка про третьего оставалась догадкой. Почему после его фразы хозяин замолчал.
Сказать Кириллу? Кирилл спал за стеной – было слышно, как он ворочается и как отзывается кровать. Но это был чужой дом, и хозяин дал понять ясно – не просьбой даже, а этим «вы гость», после которого спорить не о чем. Пересказать сыну подслушанный разговор отца значило вмешаться, а права вмешиваться в дела Андрея Павловича у Глеба не было никакого. Он поставил себе оценки, как ставил всю жизнь: «Разведка – пять. Право вмешиваться – ноль». Оценки были честные, и легче от них не стало. Во вторник, в двадцать три сорок, у него поезд. Во вторник у хозяина этого дома истекал срок. Совпадение ничего не значило, и всё-таки из двух вторников у него в голове упорно получался один.
Рука после сырости у воды ныла глухо, от плеча к локтю. Глеб растирал плечо правой ладонью, пока под пальцами не потеплело. В Иркутске он делал это каждый вечер, и Нина Аркадьевна, слыша через стену, как он шипит сквозь зубы, говорила: «Терпи, казак». Здесь стены были толще, и казаку приходилось терпеть без поддержки. Он лёг поверх покрывала не раздеваясь и закрыл глаза, зная, что не уснёт.
Под утро он всё-таки задремал, ненадолго и чутко, а около семи вышел на крыльцо. Небо над лесом посерело, и фонари вдоль дорожек казались лишними, как свечи днём. С крыльца были видны ворота и кусок улицы за ними. По улице, с выключенными фарами, будто на ощупь, подкатила тёмная машина и встала напротив ворот. Не у соседей, не на обочине, а так, чтобы её было видно из окна на втором этаже, где, как обмолвился вечером Кирилл, был кабинет отца. Двигатель не заглушили: над выхлопной трубой поднимался белый пар. Номера в полутьме было не разобрать, людей за тонированным стеклом – тоже. Никто не вышел, никто не позвонил в ворота.
Глеб взглянул на часы – семь ноль четыре – и стал ждать. Ничего не происходило. Наблюдение, которое прячется, не держит на рассвете мотор на холостых и не встаёт напротив окна кабинета. Эта машина не смотрела. Она показывала себя. Дойти до ворот и разглядеть её вблизи было проще всего, и потому он не пошёл: дом с послушным светом и красной точкой над гаражом доложил бы о прогулке раньше, чем Глеб дошёл бы до калитки. Решение молчать он принял ночью и пересматривать его не собирался. Он вернулся на кухню, налил воды из-под крана и выпил стакан до дна.
Глава четвёртая. За воротами

Завтракали в половине девятого на кухне, а не в столовой: Елена сказала, что после вчерашнего на столовую у неё нет сил. Глеб сел так, как садился всегда, если давали выбрать, – спиной к стене, лицом к двери, с окном на краю зрения. Банка стояла посреди стола, рядом с хлебницей. Елена повернула её к свету и прочла вслух надпись на крышке, сделанную химическим карандашом:
— «Малина. Сахар на глаз».
И засмеялась – неожиданно, в голос, так, что сама прикрыла рот ладонью. Глеб понял, что за весь вчерашний вечер ни разу не слышал её смеха. Кирилл понял это тоже и посмотрел на мать с таким облегчением, что Глебу захотелось отвернуться.
— Кто же писал? – спросила Елена.
— Нина Аркадьевна. Весов она не признаёт.
— У этого варенья своя система безопасности, – сказал Кирилл. – Оставишь банку без присмотра – содержимое исчезнет, а стекло останется. Глеб Сергеевич, как спалось?
— Привык к комнатам поуже, – ответил Глеб.
— Можно переставить мебель. Придвинем шкаф к кровати – будет как дома.
— Кирилл, – одёрнула Елена, но без строгости.
Андрей Павлович вошёл последним, свежевыбритый, в отглаженной рубашке, бодрый той бодростью, которую надевают вместе с рубашкой. Пожелал всем доброго утра, похвалил хлеб, спросил Глеба про поезд и не дослушал ответа. Глеб отметил другое: за весь завтрак хозяин ни разу не повернулся к окну, хотя окно, выходившее на дорожку к воротам, было у него за плечом. Люди оглядываются на окно сами, по десять раз за утро, – если только не знают, что за ним. Телефон лежал рядом с тарелкой. Андрей Павлович читал с экрана, намазывая масло, и не поднял глаз, когда обратился к сыну:
— В понедельник к девяти в офис. Будешь на подготовке собрания.
— Я хотел сначала закончить свои дела.
— Это и будут твои дела.
Нож Елены звякнул о тарелку.
— Андрей, можно хотя бы за завтраком не распределять обязанности?
Ордынцев наконец поднял голову, удивлённый, как человек, которого перебили на совещании. Кирилл глядел на отца прямо, и костяшки пальцев на чашке у него побелели.
— Ты не предложил. Ты уже решил.
Сказано было негромко. Стало слышно, как гудит холодильник. Андрей Павлович несколько секунд разглядывал сына, как разглядывают человека в новом костюме, не понимая, идёт ли он ему. Затем улыбнулся – той же улыбкой, что вчера гостям, – и пообещал, что поговорят вечером. Встал, взял телефон и ушёл наверх. На третьей ступеньке он уже набирал номер. Елена молча придвинула гостю банку и ложку. Кирилл ушёл в прихожую, и на кухне они остались вдвоём.
— Где она берёт малину, ваша Нина Аркадьевна?
— На даче под Хомутово. Собирает сама, меня не пускает. Говорит, я хожу по грядкам как по минному полю: аккуратно, а всё равно всё топчу.
Елена снова улыбнулась, уже тише, и попробовала варенье прямо с ложки, как в детстве. Вопросы у Глеба были, но спроси он про ночь или про машину – и она поняла бы, что гость видел больше, чем положено гостю. Он спросил про сорт малины. Сорта Елена не знала и обрадовалась вопросу, на который не надо отвечать правду.
— Передайте ей, что это лучшее, что было на этом столе за неделю.
Она сказала это просто, без любезности. Глеб запомнил, чтобы передать слово в слово.
* * *
Кириллу к обеду надо было в город, и он двадцать минут искал ключи от машины. Перерыл прихожую, карманы трёх курток, поднялся в спальню, спустился и с надеждой заглянул под банку с вареньем. На кухню вошёл невысокий квадратный человек с бритой головой, в кожаной куртке, жующий жвачку. Окинул разорённую прихожую одним взглядом, как помещение, куда входят по работе, и молча положил на стол связку запасных ключей.
— Третий раз за год, Кирилл Андреевич. Зимнюю резину я вам вчера поставил. Её не теряйте.
— Дядь Володь, вы…
Но Тарасов уже выходил – раньше, чем могло прозвучать «спасибо». На Глебе он задержался на секунду дольше, чем на ключах: не враждебно, а как кладовщик на ящике, который поставили к нему на склад без накладной. Глеб успел заметить походку: вес на передней части стопы, плечи неподвижны, дверь прикрыта не оборачиваясь и без звука. Так ходят люди, которых когда-то учили ходить.
Кирилл развёл руками.
— Это Тарасов, начальник охраны. Он у отца двадцать лет. Я в семь лет от репетитора через гараж сбегал, так он меня ни разу не сдал. Просто стоял у гаража с моей курткой, пока я не вернусь. – Кирилл сунул ключи в карман и тут же проверил, на месте ли они. – Вас подвезти? Или водитель отвезёт.
— Я на электричке.
— Глеб Сергеевич, тут до станции три километра.
— Вот и погляжу, что на них.
Кирилл проводил его по дорожке до поворота. Шёл, глядя под ноги.
— Знаете, на что это похоже? Меня водят на совещания, как на экскурсию. Решения уже приняты, а меня благодарят за идеи, которые никто не собирается обсуждать.
— Там хотя бы объясняют, что показывают.
— Вот. – Кирилл невесело хмыкнул и остановился. – Ладно. Позвоню.
Глеб не спросил, что значит это «ладно»: человек, который сам подбирает слова, от чужого вопроса только сбивается. Кирилл повернул к гаражу. Глеб пошёл к воротам один.
* * *
Машина стояла там же, где утром, – тёмный седан с тонированными стёклами и вмятиной у левого фонаря, напротив ворот. На остывшем капоте лежали мокрые листья. Переднее боковое стекло было опущено на ладонь, и, когда Глеб вышел из калитки, в щели мелькнул блик – круглый, тяжёлый, какой бывает у длинного объектива. Внутри сидели двое. Они не пригнулись, не отвернулись и не завели мотор; тот, что ближе, даже не опустил камеру.
Глеб прошёл мимо обычным шагом и в машину не заглянул: на того, кто тебя снимает, не смотрят, это единственное, что можно у него отнять. Номер он прочёл не поворачивая головы – в луже перед бампером, вверх ногами – и перевернул его в уме уже на ходу. На повороте к шлагбауму он оглянулся, как оглядывается любой пешеход перед тем, как перейти дорогу, и сверил задний номер. Совпало: три буквы, три цифры, а цифры региона заляпало грязью. Примета у машины была одна – вмятина.
У шлагбаума в будке сидел охранник в форменной куртке и разгадывал сканворд. Глеб наклонился к окошку с видом человека, которому испортили утро.
— У Ордынцевых напротив ворот машина встала. Водителю не развернуться. Чья, не подскажете?
— Это не к ним, – сказал охранник, не отрываясь от сканворда. – С семи утра стоит. Пропуск к Ветлугиным, сами и заказывали, вчера вечером.
— А соседи-то дома?
Охранник поднял голову, оглядел куртку, рюкзак, мокрые ботинки и рассудил, что люди Ордынцевых так не одеваются и про соседей не расспрашивают. Карандаш вернулся к сканворду.
— Не скажу.
Глеб поблагодарил и пошёл к станции. Второй вопрос был лишним, и Глеб задал его нарочно: первый задаёт сосед, которому мешает машина, второй – человек, которому интересны люди, и разницу слышно даже через окошко будки. Охранник услышал её сразу и ответил без паузы, как отвечают по инструкции, а не по настроению. Значит, про соседей здесь отвечать не велено. «Легенда – четыре. Проба – зачёт».
За шлагбаумом, у автобусной остановки на шоссе, он замедлил шаг. Отсюда был виден весь выезд из посёлка. Под навесом окурки у урны лежали одной марки, тонкие, с синим ободком у фильтра, десятка два, раскисшие и свежие вперемешку. Пассажиры курят разное. Одну марку, в одном месте и не за один вечер, курит человек, который ждёт здесь не автобуса. Глеб сфотографировал урну, как фотографируют расписание, и пошёл дальше.
Дорога шла вдоль леса, мокрого и чёрного, и Глеб раскладывал увиденное по тем же трём полкам, что и ночью. Известно: машина пришла в семь без фар и встала там, где её видно из окна кабинета; пропуск заказан через соседей, вчера вечером, пока шёл ужин; объектив не прячут. Предположение: это не наблюдение или не только наблюдение. Так стоят у дома должника – чтобы человек каждое утро начинал с вопроса, на месте ли они. Письмо хозяину, короткое, как фраза третьего на террасе: «Мы у вас дома». Андрей Павлович его прочёл и потому не поворачивался к окну. Кто письмо отправил, Глеб не знал: частный детектив, служба безопасности конкурента, кто-то ещё – по двум силуэтам этого не скажешь. Седан мог оказаться и ревнивым мужем, который караулит соседку; этой версии Глеб честно поставил единицу, но вычёркивать не стал. Остановку он положил на отдельную полку: седан хотел, чтобы его видели, курильщик под навесом – нет, и к одному делу они могли не относиться вовсе. А Тарасов? Раз он не выставил машину за шлагбаум, то либо знал, кто это, либо не имел права трогать гостей соседей. Глеб решил к вечеру сформулировать для Тарасова два вопроса – про пропуск и про номер. Задать их он не успел: к ночи о давлении на семью заговорили все, и без его вопросов.
* * *
В Москве он вышел на Рижском вокзале и до Замоскворечья добирался пешком и на метро. Здесь было тихо по-воскресному: невысокие дома, церкви, переулки, где приходилось уступать дорогу самокатам. Глеб уступал каждому. Один всё равно въехал в него на повороте, затормозил, обернулся и сказал «sorry» – искренне, по-английски, хотя был в вязаной шапке с помпоном. На Большой Ордынке Глеб остановился у таблички и подумал, что Кириллу досталась хорошая фамилия: улица старая, тихая, и никто на ней не распределяет обязанностей за завтраком.
Проверился он по привычке, как чистят зубы, а не из тревоги. В витрине булочной на Пятницкой разглядывал батоны и заодно улицу за спиной: женщина с коляской, двое подростков, курьер с жёлтым коробом. На пустом перекрёстке перешёл туда, где было суше, – повод, понятный любому со стороны, – и с перехода увидел улицу целиком. Ни лица, ни ботинки за ним не повторились.
В переулке нашлось кафе с пирогами, где никто никуда не спешил. Глеб взял пирог с капустой и чай и сел в угол, откуда были видны дверь и окно. Официантка предупредила, что в углу дует. Он заверил её, что ему не дует, и она взглянула на него с уважением, как на человека, который знает про сквозняки что-то своё.
Телефон зазвонил, когда он доедал пирог. Нина Аркадьевна.
— Ну что, вручил?
— Ещё вчера. Хозяйка сегодня смеялась.
— Над чем это?
— Над «сахаром на глаз». И просила передать: лучшее, что было на этом столе за неделю.
Нина Аркадьевна помолчала, решая, обидеться ей за смех или обрадоваться остальному.
— При их-то поварах, – произнесла она наконец, и по голосу было слышно, что вопрос решён в пользу варенья. – Банку пусть вернут. Пустую. Помытую.
И отключилась, не прощаясь. Глеб улыбнулся в чашку. Через десять минут позвонил Кирилл.
— Поужинаем? Без всех. И без отца. – Голос был слишком ровный, как у человека, который заранее отрепетировал фразу и боится сбиться. – Никольская, в половине восьмого. Я столик взял.
— Хорошо.
— Глеб Сергеевич… – В трубке секунды три было тихо. – Нет, ничего. Там поговорим.
Эти три секунды Глеб оставил ему до вечера. Ещё через минуту телефон пискнул в общем чате. Ника переслала снимок из открытого профиля Кирилла: подтверждение брони – «Никольская, 19:30, столик на двоих», подпись «Сегодня здесь» и под ней значок геометки с адресом. «Ордынцев ужинает без нас, – написала Ника. – Записываю в обиды». Соня поставила грустный смайлик. Егор промолчал: в чат он писал реже, чем чинил смесители. Глеб задержался взглядом на геометке. В прежней его жизни за такую метку снимали с маршрута. Здесь это называлось «поделиться».
Он открыл заметки и набрал номер седана – три буквы, три цифры и прочерк на месте региона. Ниже, отдельной строкой: «Кириллу: терраса? машина? метка?» Три вопроса, и на каждый своё «нельзя». Про террасу хозяин просил молчать. Про машину отец знал и так. А метка… Написать взрослому человеку «удали» значило вести себя так, будто они всё ещё в тайге и Кирилл отвечает перед ним за каждый шаг. Сентябрь закончился, и продлевать его Глеб права не имел. Метка висела для всех – значит, и для тех, кто с утра снимал ворота. Убрать её мог только Кирилл; смотреть по сторонам вечером Глеб мог и сам, за двоих. Он стёр строку, оставил номер и заказал ещё чаю.
Глава пятая. Чужой карман

Ресторан на Никольской занимал два сводчатых зала, и под сводами уже висели гирлянды, хотя до Нового года оставалось почти два месяца. Кирилл взял столик под люстрой, Глеб попросил угловой: у стены, с видом на вход и на зеркало за баром, где отражался второй зал.
— Вы и в ресторане занимаете высоту, – заметил Кирилл.
— Здесь меньше дует.
Официанту Кирилл обрадовался, как однокурснику: спросил, не жарко ли сегодня на кухне, извинился за долгий выбор и попытался оставить чаевые ещё до заказа. Глеб следил, как деньги и привычка нравиться людям срослись у него в одну манеру. Дурной он её не считал.
Бронь с геометкой висела в открытом профиле с обеда. Лица в воскресном зале менялись быстрее, чем их стоило запоминать, и Глеб перешёл на обувь – её не сменишь в туалете, как шапку. Ни одна пара под соседними столами не пришла после них. Зал был чистый: кто бы ни прочёл метку, ждал он снаружи. Глеб открыл меню.
— Вы на меня смотрите, как на курсанта, который неправильно держит вилку, – сказал Кирилл.
— С вилкой порядок.
— Уже достижение.
— Но кормить весь зал не надо. Они сами пришли.
За соседним столом ужинали трое: мужчина в кашемировом джемпере и две женщины, одна с ногтями цвета вишни. Строители положили им в шале плитку не того оттенка, няня ушла посреди сезона, а в аэропорту «вообще никакого сервиса, как будто живём в девяностых». Кирилл слушал, отложив вилку, и лицо у него каменело.
— Послушайте, – начал он вполголоса. – Плитка. Не того оттенка. Они это называют проблемой.
— Слышу.
— Они не видели ничего. Ни разу в жизни.
— Мы не лучше их оттого, что нам было плохо.
Кирилл покраснел, как краснеют в двенадцать лет от несправедливой отметки, и уставился в тарелку. Глеб отломил кусок хлеба и стал ждать. Такую паузу он знал: кому стыдно, тот заговорит первым и скажет то, ради чего пришёл. За соседним столом выбирали между Дубаем и Куршевелем на январские. Наконец Кирилл спросил, не поднимая глаз, снится ли Глебу сентябрь. Гордей.
Вопрос пришёл без подготовки, и на мгновение Глеб перестал слышать зал. Он ответил, что иногда снится лес. Не стал уточнять, что чаще всего возвращается не лицо, а тишина после выстрела, в которой не нашлось ни одного правильного слова.
— Вы думаете, мы тогда могли сделать что-то иначе?
— Думаю об этом. Это не значит, что ответ есть.
Кирилл покрутил стакан и утешения не попросил. Весь вечер у Глеба в голове лежали два слова с ночной террасы – «три дня», – и он дважды откладывал их до улицы: Кирилл позвал его поговорить без всех и без отца, и отвечать на это чужой угрозой за десертом было бы нечестно.
Расплачиваясь, Кирилл помолчал над счётом дольше, чем требовала сумма, и Глеб понял, что главное он приберёг на конец ужина.
— Вчера вас звали родители, – сказал Кирилл. – Дом, гости, торт – это их праздник, я там именинник по должности. А мне хотелось, чтобы от этого дня у вас осталось что-то от меня. Не думайте, это не про деньги. Тут через площадь ГУМ. Давайте я вам куртку подарю.
— Меня моя устраивает.
— В тайге устраивала. – Кирилл кивнул на вешалку у входа: выгоревшая на плечах куртка, заштопанный локоть, молния, которая сходилась через раз. – А вы в ней неделю по Москве собрались ходить. И я не заглаживаю, что сейчас был свиньёй, это отдельно. Я день рождения хочу с вами разделить. Хоть так.
Отказ сейчас прозвучал бы не скромностью, а пощёчиной, и Глеб видел это по тому, как Кирилл держал карту над терминалом – не опуская, будто от ответа зависело, платить ли вообще.
— Только без лимитированной коллекции, – сказал он.
— Это как получится.
На улице Глеб задержался у витрины с шоколадом и в стекле перебрал тех, кто вышел из ресторана после них. Следом не шёл никто. Зато у фонарного столба напротив входа стоял человек в короткой куртке – там же и так же, как два часа назад, когда они входили. Когда Кирилл повернул к площади, телефон в руке у человека поднялся на уровень груди и опустился. Не хвост – пост: следом не пойдёт, передаст дальше. Подойти – услышишь «жду девушку»; сказать Кириллу – Кирилл обернётся. Повернуть к тёмным переулкам было хуже: в ГУМе хотя бы свет, камеры и охрана. Глеб выбрал другое: держаться в шаге от Кирилла и смотреть, кому их передали. У входа в ГУМ он придержал дверь и оглядел входивших следом: коляска, курьер, две школьницы с одним мороженым на двоих. Сзади чисто – значит, ждут впереди.
* * *
ГУМ светился изнутри, как огромный аквариум. Пахло хвоей и дорогим кофе, у фонтана фотографировались, по мостикам второй линии шли люди с одинаковыми бумажными пакетами. Кирилл уверенно свернул в бутик, где на манекенах висели куртки без единого лишнего шва, и продавщица с бейджем «Марьяна» сразу узнала в нём своего покупателя. Глеб прочёл цену на ярлыке и решил, что в Иркутск лучше пешком.
— Это лимитированная коллекция, – объяснила Марьяна.
— А нелимитированная есть?
Кирилл засмеялся первым, Марьяна – с опозданием, из вежливости. Кирилл бросил пальто на диван у примерочной и снял с вешалки тёмно-синюю куртку. Глеб надел её с правой руки, а левую провёл в рукав осторожно, плечом вперёд; Марьяна, умница, подержала край. Встал он так, чтобы видеть в зеркале и то, что за спиной: диван с пальто Кирилла, проход, колонну.
По проходу шёл мужчина лет сорока в серой кепке, с большим пакетом соседнего магазина, совершенно обыкновенный. Места вокруг хватало, а у дивана он оказался слишком близко и задержался на полшага, как человек, который вспомнил, что забыл купить хлеб. Пакет на мгновение закрыл его правую руку. Дальше мужчина пошёл, не ускоряясь, и пропал за колонной. Глеб успел заметить ботинки – светлая замша, сухая и чистая. На улице с утра стояла слякоть. Этот человек пришёл сюда давно и ждал в тепле, пока ему не скажут, куда идти. Вот кому их передали.
Движения руки Глеб не видел: пакет закрыл её нарочно. Но карманник уходит быстрее, чем подошёл, и оглядывается на хозяина вещи, а этот не прибавил шагу и не посмотрел на Кирилла. Так уходят не с добычей, а оставив. Догнать его Глеб мог. Тогда Кирилл остался бы один с тем, что в кармане, и с теми, кто за этим придёт, – а прийти должны были скоро, иначе незачем класть. Глеб не тронулся с места. Часы на стене бутика показывали без девятнадцати десять.
— Кирилл.
— Вам идёт. Я серьёзно.
— Проверь карманы. Все. Найдёшь чужое – не вынимай.
* * *
Кирилл хотел отшутиться – что там проверять, телефон и ключи, – но у Глеба было то самое лицо, которое он помнил по тайге, и шутка застряла. Он подошёл к дивану и сунул руки в карманы пальто. В левом пальцы наткнулись на что-то плотное, гладкое, сложенное вдвое, и рука сама, раньше головы, вытащила это на свет.
Пакет с застёжкой, перехваченный скотчем. Внутри белый порошок, набитый туго, граммов двадцать, а то и больше. Кирилл держал его перед собой, как чужую вещь, и почему-то первой мыслью было, что её надо вернуть. Вторая пришла через секунду: он держит это голыми пальцами, и на скотче теперь его отпечатки. Пакет не спрятали глубоко, не зашили в подкладку. Его положили так, чтобы нашли.
— Положи на прилавок, – сказал Глеб. – Под камеру. И больше не трогай.
Кирилл поднял глаза и только теперь увидел чёрный полукруг камеры над кассой: Глеб нашёл его раньше. Он положил пакет. Ладонь стала мокрой, он вытер её о брюки и тут же испугался, что и это движение кто-нибудь запомнит. Марьяна отступила к стене.
— Позовите администратора, – попросил её Глеб. – И охрану центра.
В голове у Кирилла звенела пустота. Он знал, что будет дальше: кто-нибудь войдёт, и каждое его слово станет словом человека, у которого в кармане нашли наркотики. Можно было промолчать и ждать, пока взрослые разберутся. Так он и жил до сентября. Он вдохнул и сказал громко, на весь бутик, так что обернулись двое у витрины:
— Я прошу сохранить записи всех камер в этом зале. И в проходе. С девяти часов до сейчас. – Он повернулся к Марьяне. – Вы видели мужчину у дивана. С пакетом, в кепке. Вы же видели. Скажите, что видели.
Марьяна перевела взгляд с него на Глеба, с Глеба на пакет. Губы у неё дрогнули.
— Был, – ответила она. – Мимо шёл. Близко.
Глеб тем временем стоял в дверях и оглядывал галерею, мостики второй линии, спины. Кепки нигде не было.
Кирилл набрал Лунина. Крёстный ответил после второго гудка, домашним голосом, который на слове «пакет» сразу стал другим. Кирилл говорил обрывками – ГУМ, пальто, порошок, – и Эдуард Семёнович ни разу не перебил, только уточнил, где именно он стоит. Через минуту зазвонил незнакомый номер.
— Стрешнева, адвокат. Эдуард Семёнович мне позвонил. Я в пятнадцати минутах. Ничего не трогайте, ничего не подписывайте, о содержимом ни с кем не разговаривайте. Свидетели есть?
— Продавщица.
— Пусть не уходит.
Администратор, полная женщина с гарнитурой, ещё объяснялась с охраной центра, когда в бутик вошли двое в штатском. Кирилл глянул на телефон: 21:53. Крёстному он звонил в 21:47. Шесть минут. Никто из бутика полицию не вызывал.
— Полиция. – Старший, плотный, в расстёгнутой куртке, поднял удостоверение и тут же опустил, так что прочесть ничего было нельзя. – Что здесь? Кто нашёл? Кто трогал? Почему пакет на прилавке?
— А где ему быть? – спросил Глеб.
Старший его не услышал или сделал вид. Он смотрел на Кирилла.
— Ваше? Возьмите, покажите, откуда достали.
И Кирилл взял. Так говорят люди, которых слушаются, и рука послушалась раньше, чем он. Старший тут же взял его за локоть, крепко, по-хозяйски, и развернул к стеклу.
— Из этого кармана? Вот так.
— Положи, – сказал Глеб. – Тебя не могут заставить это трогать.
Кирилл выронил пакет на прилавок. Зачем его попросили взять это в руки, он понял позже, когда увидел себя со стороны.
— Мне его подложили, вон там, у дивана, – сказал он, и сам услышал, как жалко прозвучало «подложили».
— Это вы потом объясните. Документы есть?
Второй, помоложе, в пуховике, остался у двери. Глаза его то и дело возвращались не к Кириллу и не к пакету, а к напарнику. У входа в бутик уже собирались люди. Поднялся один телефон, второй, третий. Девушка в белой шубке снимала, прикрыв рот ладонью. За стеклом кто-то произнёс, не стесняясь: «Это же Ордынцев. Которого в тайге искали». – «Наследник», – уточнил другой голос, и в этом слове было всё, что Кирилл боялся о себе услышать. Лицо горело. Ему хотелось объяснить сразу всё – ужин, куртку, кепку, полшага, – и он понимал, что так и оправдываются те, у кого нашли.
Глеб говорил иначе: чем громче становился старший, тем тише он отвечал, и людям за стеклом, чтобы расслышать, приходилось замолкать. Старший сбавил голос сам и, кажется, на это разозлился.
— Давайте не здесь, – мягко предложила администратор. – В отделе разберутся. Зачем людям вечер портить.
— Правильно, – подхватил старший. – Пройдёмте, молодой человек.
— Основание? – спросил Глеб.
Старший впервые повернулся к нему всем корпусом.
— А вы кто?
— Свидетель. Вас кто вызвал?
— Поступила информация.
— От кого? В котором часу?
Старший не ответил. Младший у двери переступил с ноги на ногу и снова уставился на напарника – тем долгим взглядом, каким провожают человека, когда начинают подозревать, что он знает больше тебя. Кирилл заметил, что Глеб смотрит именно на младшего.
* * *
Стрешнева вошла в 22:04: невысокая женщина лет пятидесяти с короткой седой стрижкой, в расстёгнутом пальто и плоских туфлях. Последние сто метров она явно бежала. За ней шёл начальник службы безопасности ГУМа с распечаткой. Ещё до прихода полиции Глеб продиктовал охране время и место – без двадцати десять, проход у примерочной, серая кепка, – и начальник успел найти нужное. На распечатке был кадр с камеры прохода: диван, пальто, мужчина в кепке, наклонённое плечо. В углу – 21:41.
Глеб отступил на шаг – сразу и без досады: здесь его рука на плече Кирилла значила меньше, чем её подпись. Перехватить запястье он мог. Потребовать номер служебного удостоверения так, чтобы это прозвучало как закон, – нет.
— Адвокат Стрешнева, представляю Кирилла Андреевича Ордынцева. – Она протянула ордер, не дожидаясь вопроса. – Представьтесь полностью, пожалуйста. Фамилия, должность, подразделение. Вы оказались на месте раньше территориального наряда. Значит, вас кто-то направил. Кто? Наряд вызван? Если нет, вызываю я.
— Мы были рядом, отреагировали на сообщение.
— Чьё? Номер КУСП у вас есть?
Старший достал телефон и вышел в проход. Говорил он недолго, отвернувшись к витрине с часами, и в стекле было видно, как свободная рука у него сжимается и разжимается. Лицо, с которым он вернулся, было не испуганным, а скучным, как у человека, которому сообщили, что смена закончилась.
— Работайте с нарядом, – бросил он Стрешневой. – Мы своё сделали.
Отходя к двери, он задержал взгляд на Глебе – на секунду, как запоминают, а не как смотрят. Теперь Глеба опишут кому-то в двух словах: возраст, рост, бережёт левую руку.
Наряд из территориального отдела пришёл через двенадцать минут: сержант с планшетом и лейтенант. Пакет при двух понятых, растерянной паре из Твери, упаковали в конверт и опечатали. Начальник безопасности расписался, что запись изъята и сохранена. Марьяна, бледная, продиктовала фамилию, а потом шёпотом спросила у администратора, кто теперь будет сдавать кассу: смена у неё была до десяти. Двое в штатском, сказав сержанту несколько слов, ушли, пока все смотрели на конверт. Глеб проводил их до колонны. Старший уже говорил по телефону, младший отставал на шаг, как человек, которому с ним не по дороге. Стрешнева успела переписать фамилию старшего с удостоверения и на секунду подняла глаза на Глеба: заметил? Он заметил.
Кирилла и Глеба повезли в отдел дать объяснения – как заявителей. Это слово Стрешнева произнесла для сержанта дважды и проследила, чтобы оно попало в рапорт. У машины наряда Кирилл остановился. Бравада, с которой он весь вечер угощал официантов и покупал чужим людям куртки, куда-то пропала.
— Не уходите, – попросил он.
— Я в соседнюю дверь сажусь.
В машине пахло табаком и мокрой резиной. Глеб открыл заметки и под номером седана набрал: «21:41. Серая кепка. Светлая замша, сухая». Ниже – фамилию старшего, пока помнил по буквам.
Облегчения он не чувствовал. Их отпустили не оттого, что победила правда: рядом оказались продавщица, камеры и адвокат, бежавший последние сто метров. В следующий раз ничего этого рядом не будет. А те, кто сегодня всё устроил, теперь знали, что возле Кирилла есть он.
Глава шестая. Семейный совет

В коридоре отдела стояли четыре стула, привинченных к одной планке, и автомат с чаем, который принимал только карты. Карты у Кирилла лежали в телефоне, телефон показывал девять процентов, и Кирилл решил, что чай – не главное, чего ему сегодня не хватает. Глеба увели давать объяснения в соседний кабинет. Стрешнева оформила с сержантом всё, что могла, сообщила, что крёстный уже едет, и вернулась в ГУМ – за копией записи, «пока её никто не потерял». На крайнем стуле дремал мужчина с разбитой губой, задержанный за мелкое хулиганство; иногда он просыпался и сообщал коридору, что ни в чём не виноват. Кирилл понимал его лучше, чем хотел бы.
Лунин приехал в 23:20 – небритый, с портфелем, в пальто поверх домашнего свитера с оленями, который Кирилл помнил по каким-то давним новогодним праздникам. С порога он размотал свой шарф, тёплый, пахнущий одеколоном, и обмотал им шею Кирилла, как в детстве на катке. Затем сел рядом и щёлкнул замками портфеля.
— Ну, – начал он. – Давай по порядку. Только то, что было при тебе.
Следующие два часа крёстный работал, а Кирилл учился. Эдуард Семёнович не повышал голоса, не называл фамилий, не обещал никого уволить. Объяснение Кирилла он прочёл до подписи целиком, ведя по строкам колпачком ручки, и остановился на слове «подбросили». Сержант предлагал написать: «обнаружил в кармане пальто неизвестный предмет». Кирилл вспыхнул: выходило, будто он сам этот предмет туда положил и сам удивился.
— Сержант прав, – сказал Лунин негромко. – Ты не видел, как его клали. Ты видел мужчину у дивана, и это напишешь отдельно, с минутами. А «подбросили» напишу я. В заявлении. – Он пристроил портфель на колено вместо стола и принялся писать от руки, мелко и ровно. – Решительность в таких делах, Кирюша, – это когда через месяц у тебя на руках документ, а не воспоминание о громком скандале.
Закончив, он сходил к автомату, приложил свою карту и вернулся с двумя стаканами. Подумал, сходил ещё раз и принёс третий – мужчине с разбитой губой. Тот уставился на чай, на Лунина и объявил, что вот, есть же нормальные люди. На звук из окошка выглянул дежурный, и Лунин, не моргнув, купил чай и ему.
— Подкуп должностного лица, – заметил Кирилл. Голос у него стал почти обычным.
— Пакетированным чёрным? Это даже не мелкое хулиганство. – Лунин отпил. – Мне было девятнадцать, когда я первый раз ночевал в отделении. На танцах в Сокольниках один товарищ решил, что моя девушка – его девушка. Утром меня отпустил капитан, у которого на столе лежал Уголовный кодекс с закладкой из фантика. Я тогда и решил идти на юрфак. Чтобы знать, где закладка.
Кирилл засмеялся и сам этому удивился. Из кабинета вышел Глеб, взял у Лунина свой стакан и сел на свободный стул, через одного.
— Что вы им сказали? – спросил Кирилл.
— Всё, что было. И ничего, чего не было.
Кирилл сидел в чужом шарфе, пил дрянной чай, и ему было тепло рядом с человеком, который за два часа ни разу не спросил, почему он оказался в центре без охраны. Отец, он знал, спросит об этом первым.
* * *
В 01:30 их отпустили. Машина Лунина ждала у крыльца, водитель открыл заднюю дверь. Кирилл покачал головой.
— Я пройдусь.
Лунин вопросительно поднял брови, Глеб пожал плечами: пусть пройдётся. Машина тронулась следом, медленно, вдоль тротуара, с включёнными фарами, как катафалк, подумал Кирилл, и мысль показалась ему смешной и отвратительной одновременно. Ночная Никольская была пустая и вся в гирляндах: те же своды ресторана, те же витрины, только окна погашены. Кирилл шёл, засунув руки в карманы, и через двадцать шагов выдернул их обратно.
— Я ведь ничего не сделал.
— Знаю.
— Тогда почему мне было так стыдно? Стоял, как… Они снимали, а я готов был извиниться. Перед ними. За то, что я есть.
— Им и нужно было, чтобы ты почувствовал себя виноватым раньше, чем тебя в чём-нибудь обвинят.
— Получилось.
— На сегодня.
Кирилл прошёл ещё несколько шагов и обернулся. Сзади была пустая улица, медленная машина крёстного и мокрый снег под фонарём. Он отвернулся, прошёл немного и обернулся снова, уже не замечая, что делает. Глеб не обернулся ни разу.
— Сзади водитель, машина и снег, – сообщил он, не поворачивая головы. – Можешь не крутиться. Я смотрю.
— Куда? Вы же вперёд идёте.
— В витрины. Ночью в них видна вся улица за спиной.
Кирилл покосился на ближайшую. В чёрном стекле шёл молодой человек в чужом шарфе, с лицом, которое он не сразу узнал. За ним, далеко, светились две фары. Больше на улице не было никого.
У Ильинки машина их догнала. Глеб обошёл её, чтобы сесть с другой стороны, и Лунин, приоткрыв окно, наклонился к Кириллу:
— Отцу пока не звони. Я сам скажу. Ему сейчас нельзя такое по телефону, у него давление.
Кирилл промолчал. Он и не собирался звонить отцу. Он набрал маме «Всё в порядке, едем» и стёр: в порядке не было ничего.
* * *
У ворот посёлка машину задержали на несколько минут: водитель Лунина приехал не на той машине, которую знала охрана. Тарасов вышел к посту сам, в куртке поверх рубашки. Сначала он оглядел машину, затем руки водителя на руле и только после этого – людей в салоне. Глеб отметил порядок: так проверяет тот, кого учили. Спросил Тарасов одно – не нужен ли врач. Значит, знал больше, чем ему рассказали, и в доме уже не спали.
Елена встретила их в прихожей молча: взяла сына за плечи, заглянула в лицо и повела на кухню. Кирилл говорил, что не голоден. Через десять минут он ел суп и говорил без остановки, возвращаясь к одним и тем же деталям – кепка, полшага, шесть минут. Глеб узнал это: после удара человек ходит по кругу из трёх подробностей, и мешать ему нельзя, круг сам разомкнётся. Елена не поправляла. Только раз спросила, было ли ему больно. Он ответил, что нет, и вдруг рассердился – на вопрос, на суп, на себя.
Андрей Павлович вышел из кабинета с телефоном в руке, одетый, хотя давно перевалило за полночь.
— Протокол где? Копии тебе дали? Что ты подписал?
Лишь после этого он обнял сына – неловко, одной рукой: в другой был телефон. Кирилл не отстранился, но и не обнял в ответ.
— Ты спросил про бумаги раньше, чем про меня.
Андрей Павлович опустил глаза на телефон и положил его экраном вниз на край стола, подальше от себя.
— Я испугался, – сказал он глухо, почти сердито. – А когда пугаюсь, начинаю распоряжаться. На работе это помогает.
— Дома – нет.
Ордынцев не нашёл ответа. Он снова взял телефон, отвёл Лунина к окну и повернул к нему экран. Глеб остался на пороге кухни, в двух шагах от них. Очки для чтения остались у Андрея Павловича в кабинете, и шрифт в телефоне у него стоял такой, что прочесть можно было и с порога. Сообщение с незнакомого номера, без подписи: «Вы ошиблись с гостем».
Гостем был он. Двое в штатском ушли из ГУМа в начале одиннадцатого, а к ночи о нём уже знали те, кому они докладывали, и сочли нужным сообщить об этом хозяину дома. Быстро. Глеб запомнил эту скорость.
— Лене – что недоразумение, – вполголоса распорядился Андрей Павлович. – Перепутали, бывает. Утром разберёмся.
Елена стояла в дверях кухни с половником, о котором забыла.
— Нет, – отрезала она. – Ты расскажешь всё. Сейчас. При нём. – Половник указал на Глеба. – Или я поеду ночевать в больницу, у меня там диван в ординаторской.
* * *
Стол на кухне был большой, деревянный, с ожогом от сковородки, который так никто и не зашлифовал. Андрей Павлович сел во главе, Елена напротив, Кирилл рядом с матерью. Лунин выложил из портфеля папку. Глебу никто не предложил уйти, и он сел с края, ближе к двери, откуда видел всех сразу и окно за их спинами.
Стрешнева подключилась по громкой связи, и голос у неё был такой же, как в ГУМе. Запись с камер у неё, копия заверена. Заявление о подбросе принято. Личности двоих в штатском устанавливаются, фамилия старшего есть. Подброс ещё надо доказать, и отпечатки на скотче будут не в пользу Кирилла: он брал пакет дважды. Напоследок она предупредила, что не стоит считать сообщником каждого человека с удостоверением – и не стоит принимать любезное «давайте не здесь» за простую любезность.
После её звонка Андрей Павлович наконец заговорил о том, о чём на террасе молчал. Во вторник собрание акционеров решает о закрытой подписке: в капитал входит независимый инвестор, его деньги закрывают часть долгов и держат объекты на плаву до весны. Нужно три четверти голосов. У него сорок шесть процентов. Без него у остальных пятьдесят четыре, и решение не проходит.
— Поэтому давят на меня, а не на Олю, не на Эдуарда. Мой голос «против» одним махом снимает инвестора. Горецкому этого и надо: сначала не пустить чужие деньги, а там купить нас дёшево. Он мне так и сказал, только вежливее. Не допускайте инвестора, потом договоримся о цене. Не согласитесь – обстоятельства заставят продать дешевле.
— С Рябининой тоже работают, – добавил Лунин. – Деликатнее. У её сына кредиты.
— «После вторника», – выговорил Кирилл. – Ты шепнул это Горецкому в субботу за столом. Я решил, что ослышался.
Андрей Павлович взял со стола телефон и снова положил его экраном вниз.
— Ты раньше не мог сказать?
— Я хотел решить это, пока не затронуло семью.
— Семья в этом уже живёт, – сказала Елена. – Произносишь ты при нас название фонда или нет.
— И про ГУМ, Андрюша, не обольщайся, что пронесло, – вставил Лунин, не поднимая глаз от папки. – Приговор им не нужен. Запись у Стрешневой, продавщица видела, и через месяц дело тихо закроют. Им нужен был заголовок завтра утром. И неделя, в которую ты думаешь о сыне, а не о вторнике.
Вышло точно и по-деловому. Слишком точно: так излагают не догадку о чужом замысле, а замысел, который уже видели целиком, с целью и сроком. Юристу положено думать за противника, и Лунин, может быть, просто хорошо думал. Глеб положил эту точность на ту же полку, где лежали полная тарелка и заусеница, и ничего не сказал. Предъявить было нечего, кроме ощущения, а ощущение против крёстного, который среди ночи нашёл мальчику адвоката и отдал свой шарф, разрушило бы в этом доме больше, чем объяснило.
Андрей Павлович потёр переносицу.
— Если я проголосую «против», к весне компании нечем будет платить подрядчикам. Если «за» – они станут искать другой способ.
— Что вы собираетесь делать? – спросил Глеб.
— То, что делал всегда. Договорюсь.
Слово прозвучало неуверенно, и это услышали все. Лунин уточнил: три четверти считают от голосов участвующих, а не от всех, – уточнил подробнее, чем кто-нибудь спрашивал, и снова уткнулся в папку. Лишние подробности люди дают, когда заполняют паузу, в которую боятся услышать вопрос; Глеб отметил, что вопроса никто и не собирался задавать. Кирилл слушал отца, и по его лицу было видно, как трудно ему уместить в голове обоих: того, кто час назад испугался за сына, и того, кто теперь говорит о девятистах сотрудниках. Оба были настоящие, и злиться от этого становилось не легче, а труднее.
Глеб выждал. Спорить с Ордынцевым в лоб было бесполезно: человек, который всю жизнь договаривается, на прямое «нет» отвечает ещё одной договорённостью. Спросить же можно было о том, что тот знал лучше всех.
— Когда Горецкий сказал «обстоятельства», при этом кто-нибудь был?
— Никого. Терраса. – Андрей Павлович впервые за вечер задержал на нём взгляд. – Почти никого.
— Тогда есть ещё путь. Заявление о давлении. Отдельно от ГУМа, официально, сейчас.
— И что в нём будет? – Андрей Павлович даже не рассердился. – Что вежливый гость на террасе поговорил со мной про календарь? Бумагу примут и зарегистрируют. А через сутки о нём будут знать в банке: в банке такие вещи всегда знают раньше нас. Инвестор не входит в компанию, хозяин которой накануне собрания пишет в полицию, что ему угрожают. Он просто не придёт, и никто ничего не нарушит. Я не за себя боюсь. Я знаю, как это устроено. А вы – нет.
Глеб кивнул: в этом Ордынцев разбирался лучше любого за столом. Да и вопрос был задан не ради спора: «почти никого» хозяин произнёс сам, при семье, и обоим больше не нужно было делать вид, что Глеб на террасе ничего не слышал.
— Тарасов в курсе? – спросил Глеб.
— Владимир сделает всё, что скажу. Только я не знаю, кто у меня слушает. Повестку вторника знали шесть человек. – Андрей Павлович положил ладонь на стол. – С завтрашнего дня Кирилл – с охраной и из дома ни шагу.
— Охрана – да. Сидеть дома – нет. – Кирилл не повысил голоса, и от этого стало тише. – В офис я поеду, ты сам велел. Можете проверять машину, телефон, двери. Но жить так, будто я виноват, я не стану.
Елена ждала, глядя на мужа. Андрей Павлович начал было возражать и бросил на полуслове. Это было не согласие, а усталость, но Кирилл взял и её.
Лунин уехал в 04:20. В прихожей Андрей Павлович догнал его:
— И ещё, по Озёрному…
Тут он увидел Глеба в дверях кухни и осёкся.
— Завтра.
Лунин кивнул и вышел, не надев шарфа. Шарф остался на Кирилле.
* * *
Перед рассветом Глеб стоял у окна в гостиной. В саду горели фонари, охранник шёл вдоль забора, и дом казался крепостью, хотя крепостью не был. Андрей Павлович подошёл бесшумно, в носках, со стаканом воды.
— Могу закрыть въезд. Никого не пускать, Кирилла возить на двух машинах.
— На сколько? Неделю? Месяц? Полгода?
— У вас есть другое предложение?
— Две машины видно за километр, и они каждый день ездят одной дорогой. Лучше одна, обычная, и маршрут каждый раз новый. Никаких геометок. Телефон Кирилла – без отметок о месте. В толпу – только с кем-то рядом. – Глеб помедлил. – Пока ваши люди стерегут дом, я попробую понять, кто это решил. Ваш бизнес – не моё дело. Кирилл – моё.
— По-вашему, охрана не справится?
— По-моему, мы не знаем, от чего защищаемся. Сегодня это пакет. Что будет завтра и где у них предел, я пока не представляю.
— Тогда почему вы так спокойны?
— От моего волнения этот предел ближе не станет.
— Собрание через тридцать часов. После него всё прояснится.
— Вторник – это календарь. Ваш. У них свой.
Андрей Павлович допил воду и долго держал пустой стакан. Он привык покупать время и возможности. Глеб видел, как он перебирает в уме, что из этого можно купить сейчас, и не находит.
* * *
На кухне горела одна лампа над плитой. Елена сидела с чашкой, которую не пила, и не притворялась, что пришла сюда за чаем.
— В сентябре я его уже один раз похоронила, – сказала она. – Знаете, что я делала, пока его искали? Принимала больных. Если бы села, то не встала бы. – Она повернула чашку на блюдце. – А про Андрея я полгода думала, что он просто устал. Срывался на водителя, на меня. Я мерила ему давление и молчала. Кардиолог. Двадцать пять лет в браке.
Глеб молчал. Она оглядела его внимательно, сверху вниз, как больного на обходе.
— Вы бережёте левую руку. Чашку берёте правой, дверь открываете правой. На лестнице держитесь правой.
Он промолчал и на это. Елена, видно, приняла молчание за обиду.
— Простите. Профессиональное.
Он хотел сказать, что не обиделся, но наверху скрипнула ступенька, и на кухню спустился Кирилл – в шарфе Лунина поверх футболки. Налил воды из-под крана, выпил стоя. Уже в дверях обернулся.
— Не уезжайте.
В 05:20 позвонила Нина Аркадьевна. В Иркутске было двадцать минут одиннадцатого, и она рассудила, что раз Глеб не позвонил вчера, его надо проверить.
— Ты когда обратно?
— Пока не знаю.
— Кормят тебя там?
— Супом.
— Суп – это не еда, это вода с намерениями. – Она вздохнула в трубку. – Тогда банку сам привезёшь. Им не доверяй, разобьют.
Он поднялся к себе. В приложении висел билет: вторник, 23:40. Собрание начиналось в одиннадцать утра того же вторника. Два срока легли на один день, и Глеб не был уверен, что ему нравится такое совпадение. Сообщение от туроператора пришло ночью: «Группа на 21-е, берёте?» Глеб написал «Задержусь на несколько дней», подумал и исправил на «Пока не знаю». Затем вспомнил человека в Москве, которому двадцать лет можно было позвонить в пять утра и ничего не объяснять. Нашёл номер – «Миша Б.», – подержал палец над вызовом и закрыл контакт.
Часть вторая. Чужие правила
Глава седьмая. Свои

Утром Елена вышла в прихожую уже одетая для больницы, с телефоном у уха: холтер снять в десять, бабушку из шестой палаты без неё не выписывать. Договорив, она положила перед Глебом ключи от своей машины.
— Отвезите его. Одного я его сегодня не пущу.
— Мам, я могу на метро.
— Можешь. Я – нет.
Кирилл открыл рот, встретил взгляд матери и закрыл. Глеб взял ключи. От ворот за ними пристроилась машина охраны: Тарасов исполнил ночное распоряжение буквально, и до самого Садового в зеркале висели две бритые головы, которые за сорок минут ни разу не повернулись друг к другу. Шли они вплотную, на полкорпуса, как привязанные. Глеб дважды перестроился без всякой нужды – посмотреть, кто перестроится следом. Перестраивалась только охрана, да хлебный фургон три светофора держался в соседнем ряду, пока не свернул к булочной. Глеб запомнил его номер и тут же отпустил: хлеб в понедельник возят все.
В «Ордынцев-Гидро» турникет без гостевой карточки Глеба не пропустил. Молодой охранник с наушником разглядывал его как ошибку в базе.
— Вы к кому?
— Ребёнка привёз, – ответил Глеб.
Кирилл покраснел до ушей, охранник засмеялся и выписал пропуск. За стеклянными дверями шла обычная работа понедельника: чертёжники несли рулоны, из столовой на втором этаже тянуло выпечкой, кто-то ругался с принтером. Лариса Минина из производственного отдела, крупная женщина с карандашом в волосах, перехватила Кирилла у лифта и повела по этажам, не спросив, хочет ли он. Здоровалась она с каждым по имени: одного спрашивала про внука, у другой – сдала ли дочь сессию, третьему напомнила, что он обещал ей рассаду. Девятьсот сотрудников из ночного разговора на кухне на глазах у Глеба обзаводились лицами, внуками и рассадой. У доски объявлений, между графиком прививок и приглашением на детский утренник, Минина остановилась.
— Вот, Кирилл Андреевич. Двое слесарей на выходные, Гришин и Абдуллаев. Билеты домой купили на свои, а график не подписан. Начальник участка ждёт заказчика, заказчик ждёт неизвестно чего. Люди сидят на чемоданах.
Кирилл достал телефон – отцу, – поймал взгляд Глеба и убрал. К начальнику участка он сходил сам. Вернулся через двадцать минут, без победы: начальник вежливо объяснил, что решает руководство, а руководство, сообразив, с кем говорит, пообещало «разобраться». Кирилл записал срок и внутренний номер и дважды проверил цифры.
— Хотел назвать фамилию погромче, – признался он у лифта.
— И что удержало?
— Она и так написана у меня на пропуске. Не помогло.
* * *
В переговорной на седьмом этаже собрались Андрей Павлович, Лунин, Тарасов и Кирилл. Глеба выставить забыли. Он сел у стены под фотографией плотины, откуда были видны и дверь, и руки всех четверых, и решил, что если никто не заметит, то и он напоминать не станет.
Тарасов говорил стоя, короткими фразами, сверяясь с блокнотом, корешок которого держался на синей изоленте. Всё, что случилось в ГУМе, заявить официально и полностью, а не только про пакет. Отдельно – про снимок. Он развернул ноутбук к Кириллу.
— Вчера днём вы выложили бронь. «Никольская, 19:30», с геометкой, для всех. В ГУМ вы решили идти, когда расплачивались. Так? Об этом знали двое: вы и он. – Тарасов показал подбородком на Глеба. – В 21:41 у вашего дивана стоит тип в кепке. В 21:53 приходят двое в штатском, которых никто не вызывал. Вас приняли у ресторана и довели через площадь. Пешком, триста метров, в толпе.
Кирилл уставился на свой снимок, как на чужую улику.
Глеб слушал и сверял с тем, что видел сам. Тарасов считал по снимкам и минутам и досчитал верно, только одного слова у него не было: не довели, а передали. Человек в короткой куртке у фонаря напротив ресторана стоял там же и так же, как два часа назад, и поднял телефон, когда они повернули к площади. Следом никто не шёл, а у человека в кепке были сухие замшевые ботинки: он ждал в тепле заранее. Пост у входа, исполнитель впереди.
— Второе. – Тарасов перевернул страницу. – Журналы доступа к почте руководства, за месяц. Повестку вторника знали шесть человек, а эти господа знали, на кого давить. Хочу видеть, кто открывал письма и откуда.
Лунин держал в руке телефон. На словах «журналы доступа» большой палец у него быстро прошёл по экрану – вверх, ещё раз вверх – и нажал. Глеб видел движение, не текст. Через секунду Лунин положил телефон экраном вниз и улыбнулся Тарасову усталой улыбкой человека, который тридцать лет мирит других. Улыбка пришла на вдох позже, чем нужно, – сначала рука, потом лицо.
— Володя, любой шум до закрытия сделки – и инвестор уйдёт. Хочешь, чтобы через неделю деловая пресса написала, что служба безопасности Ордынцева читает почту собственного совета директоров?
— Ты всегда за тишину, Эдуард.
— Я за то, чтобы нас не посадили за твою самодеятельность.
Андрей Павлович поднял ладонь.
— Эдуард прав. До вторника – никаких проверок почты. Заявление по ГУМу – да, через Стрешневу. Остальное потом.
Тарасов сел. Лицо у него окаменело, и глядел он теперь только в блокнот.
Когда все поднялись, Лунин задержался в дверях с молодым инженером из проектного отдела и вполголоса, как говорят о само собой разумеющемся, бросил ему на ходу:
— Подвал, третий стеллаж, нижняя полка. Принеси мне до обеда.
Глеб направился к кабинету Ордынцева длинным коридором. Дверь в кабинет Лунина была приоткрыта, на столе среди бумаг лежала синяя папка с надписью от руки: «СОГОК-2019». Глеб прочитал её машинально, как читают вывески из окна поезда, и пошёл дальше.
* * *
Андрей Павлович закрыл за ним дверь и сел не за стол, а в кресло у окна.
— Ну? Вы там сидели с лицом человека, которому есть что сказать.
— Ваш безопасник груб. Но про снимок он прав.
— Вам тоже кажется, что меня слушают свои?
— Я считаю, что в воскресенье вашего сына вели от ресторана. Кто подсказал, где его ждать, – не знаю. Тарасов хотя бы ищет.
Ордынцев молчал, пока в коридоре не стихли шаги. Затем достал из ящика лист и начал писать: маршруты Елены, дни её приёма, расписание Кирилла, план участка, кто из охраны когда дежурит. Протянул Глебу.
— Посмотрите своими глазами. Мне нужно, чтобы кто-то, кто не работает у меня двадцать лет, сказал, где дыры.
Глеб прочитал лист и вернул.
— Первая дыра у меня в руках. Такое не пишут, а написав, не держат в ящике. Порвите при мне.
Андрей Павлович хмыкнул, но порвал – пополам, ещё раз пополам – и сунул клочки в карман пиджака, словно не доверял и собственной корзине.
— Ваша жена ездит одной дорогой, в одни часы и ставит машину на одно место у больницы. Кирилл выкладывает, где ужинает. Охрана сегодня шла за нами на полкорпуса: кто хотел, тот понял, какая машина в потоке ваша. Это поправимо. Беречь надо то, что знают немногие. Повестку вторника, например.
— И давайте оформим всё по-человечески. Договор, оплата. Так будет честнее.
— Я не нанимаюсь.
— Это не подачка. Это работа.
— Наёмному человеку вы будете приказывать, и правильно сделаете. А мне придётся иногда говорить вам то, за что наёмного увольняют. Про лист в ящике, например.
— Вы думаете, я этого не понимаю?
— Думаю, деньги испортят всё нам обоим. Я остаюсь из-за Кирилла.
Андрей Павлович обиделся – это было видно по тому, как аккуратно он положил ручку параллельно краю стола. Глеб своих слов назад не взял: слишком хорошо знал, как быстро благодарность становится правом требовать. Но задетому человеку надо оставить, за что ухватиться:
— Бензин в машине вашей жены – за ваш счёт. На этом сойдёмся.
Уголок рта у Ордынцева дрогнул – впервые за утро.
— Скупой вы человек, Глеб Сергеевич. До вторника?
— Пока это не закончится.
* * *
Вечером Глеб пришёл в то же кафе у Чистых прудов, где они сидели в пятницу, на двадцать минут раньше. От метро он двинулся вдоль пруда, задержался у ларька с шаурмой, разглядывая в тёмном стекле улицу за спиной, и перешёл бульвар там, где переходить было неудобно. За ним никто не шёл. После воскресенья он знал, что опаснее не тот, кто идёт следом, а тот, кто ждёт на месте, поэтому и пришёл на двадцать минут раньше и сел так, чтобы видеть каждого входящего. Всех позвал он сам и всю дорогу сомневался, имеет ли на это право.
За тем же длинным столом у окна было тепло, как в пятницу, но разговор не начинался. Ника заказала фирменный наполеон и, разрезая, обрушила его в тарелку.
— Модель разрушения несущей конструкции, – определил Егор. – Третий слой, предел прочности не выдержал.
Ника стукнула его вилкой по руке. Соня засмеялась, Полина улыбнулась. Даниил не засмеялся. Он сидел боком, с пальто на коленях, как человек, который пришёл ненадолго.
— В воскресенье нам повезло, – начал Глеб без вступления. – Нас приняли у ресторана: там стоял пост, я его видел. Передали дальше, тому, кто ждал заранее. Догнать того, кто подложил, и не бросить Кирилла одного с пакетом в кармане я не мог. Сработали они грубо: может, торопились, может, нас недооценили. За ними могут стоять деньги, связи и люди совсем другой выучки, чем двое в штатском из ГУМа. – Он положил ладони на стол. – Мне нужна помощь. Не компанию спасать: с бизнесом пусть разбираются специалисты. Мне нужно понять, кто решил давить на него через Кирилла. И как это остановить.
— Папа бы обиделся, – сказал Кирилл. – Хорошо, что его здесь нет.
— А вы знаете как? – спросила Соня.
— Пока нет. Знаю только, что ловить каждого следующего исполнителя бессмысленно. На место одного встанет новый, которого мы уже не увидим.
Полина отодвинула чашку.
— В тайге вы отвечали за нас, иначе мы бы не выбрались. Здесь всё по-другому.
— Знаю.
— Тогда не смотрите на нас так, будто уже решили, кого куда отправить.
Она попала точно: список с именами и задачами он составил ещё в метро и теперь сложил его, как складывают карту, когда выясняется, что идут не по ней.
— Хорошо. Условия. Никаких подвигов, никакой самодеятельности и никакого желания доказать, что вы уже не те люди, которых пришлось вытаскивать из тайги.
— Последнее обидно, – заметил Даниил.
— Зато полезно.
Соня раскрыла ноутбук, но к клавиатуре не прикоснулась.
— Мне нужен перечень того, что мы вправе проверять. И отдельно – чего трогать нельзя. Иначе через два дня мы сами не вспомним, откуда взялась каждая цифра. – Она поправила очки. – У меня допуск к фондам ограниченного доступа. Я расписывалась, что ничего оттуда не передаю. Перепутаю, что видела по работе, а что для вас, – отстранят. И будут правы.
— Чужие базы, закрытая переписка, попытки выведать что-нибудь обманом – сразу мимо, – ответил Глеб. – Если источник нельзя назвать следователю, к нему лучше не подходить. Соня, на тебе открытые реестры: фонд, кто в нём, с кем связан. Ника – публикации, кто и что писал про компанию за год. И никаких геометок. Ни у кого.
— Это мне, – догадался Кирилл.
— Это всем. Тебе первому.
— Найду что-нибудь – напишу, – сказала Ника. – Колонку читают.
— Найдёшь – сначала проверим, – ответила Соня. – Дважды.
— А если там окажется человек, который нам поверил? – Полина спросила это у чашки, а не у них. – Его фамилию потом не вычеркнешь.
Ника хотела ответить и не ответила. Печатать пока было нечего. Глеб запомнил, кто что сказал.
— Я могу запросить описи в нашем архиве, – предложил Кирилл, всё ещё красный. – Это не чужая база. Я младший аналитик, мне положено, крёстный подпишет.
— С какого года? – Соня уже записывала.
— С девятнадцатого, – сказал Глеб.
— Почему именно с него?
— С чего-то надо начинать.
Это была не вся правда. Но папка на чужом столе могла не значить ничего, а выдавать догадку за знание Глеб не хотел.
— А мне что делать? – спросил Егор.
— Пока ничего.
Егор принял это молча, только сжал губы. Ника подалась вперёд, ортез на левом предплечье стукнул о край стола.
— А если придут к моим? К маме, в агентство? – Ответа она ждать не стала. – И вы скажете, если не справляетесь? Сами, а не когда это уже будет видно?
— Обещаю.
Ника не поверила – это было написано у неё на лице – и стукнула ортезом по столу, как судья молотком: принято к сведению.
— Я буду с его мамой, – сказала Полина и показала глазами на Кирилла. – И с ним. Не ради вас.
Егор взглянул на неё через стол и отвёл глаза. Даниил молчал тоже, и, когда очередь дошла до него, все уже догадывались, что он скажет.
— Я не могу, – произнёс он. – У меня подписка о невыезде, следствие не закончено. Отец… – Он поморщился. – Отец мне вчера так и сказал: представь заголовок. «Сын чиновника под следствием влез в корпоративную войну». Ему это стоит должности, а мне – меры пресечения.
— Слушай, защиту я оплачу, – быстро сказал Кирилл. – Хорошую, не ту, что у тебя сейчас. Это вообще не вопрос, это…
Даниил отодвинул стул так, что ножки скрипнули по плитке.
— Ты мне адвоката оплатишь, а потом будешь решать, куда мне ходить? – Голос у него остался ровным, протокольным, и от этого было хуже. – Я не продаю тебе своё участие. И отказ тоже не продаю. Только не смотрите потом на меня так, будто я струсил.
— Никто тебя трусом не считает, – возразила Соня.
— Пока.
Глеб помнил, о каком следствии речь: о конверте, который Даниил в августе сунул командиру, чтобы вертолёт прошёл над ледником пониже. Из кабины не вернулся никто.
Кирилл побледнел. Рука, которая уже потянулась к бумажнику, так и осталась лежать на столе.
— Понял, – сказал Глеб Даниилу. – Ты свой. С ответом или без. А если отец спросит, где ты был, ты ужинал с друзьями. Это даже правда.
Даниил встал, надел пальто и положил на счёт свою карту – за всех. Ника не глядя вытащила счёт из-под карты и вернула её Даниилу.
— Мы не в тайге. Тут скидываются.
Даниил почти улыбнулся, и от этого ему, кажется, стало ещё тяжелее. Он пожал Глебу руку и вышел. Через стекло было видно, как он стоит под снегом, не застёгивая пальто, и смотрит в телефон.
* * *
Расплатились вскладчину. Ника пересчитала всё до рубля и вписала в заметки, кто кому должен восемьдесят рублей; Егор пообещал оспорить сумму в арбитражном суде. На улице сыпал мелкий снег, на пруду стояла чёрная вода. Полина догнала Глеба у ограды.
— Вы думаете, что сможете уберечь всех?
— Нет.
— Тогда зачем позвали?
— Пока я не знаю, кто принимает решения, я не уберегу даже Кирилла.
Полина долго не отводила от него глаз. Утешения она не получила и, кажется, была этому рада. Остальные подтянулись к ним.
— Ещё одно, – сказал Глеб. – Каждый вечер в 21:00 – звонок мне. Каждый. Никуда без меня: ни одной встречи, ни одной поездки, о которой я не знаю.
Он произнёс это строже, чем хотел, и это услышали все.
— Есть, товарищ проводник, – отозвалась Ника.
— Нет, – возразил Егор. Он стоял, сунув руки в карманы, и глядел не на Глеба, а на чёрную воду пруда. – Отчитываться я не буду. Я в КБ отчитываюсь, мне хватает. Такая перекличка ничего не защищает, Глеб Сергеевич. Она только покажет, что кого-то уже нет. Через час после того, как это случилось.
Глеб хотел ответить, что час – это много, и понял, что Егор прав в главном. В тайге он вёл людей, которые сами пошли за ним, а здесь никто ни на что не подписывался. Приказ без согласия честно исполняют два дня, а на третий начинают врать в нём по мелочи.
— Тогда так, – предложила Полина. – Не звонок вам, а сообщение в общий чат, всем сразу. В девять: «дома» или «задерживаюсь». А если кто-то едет куда-то по нашему делу, пишет заранее, куда и с кем. Не чтобы спросить разрешения. Чтобы знали, где искать.
— Принято, – сказал Глеб – не как старший, а как один из семерых.
— Голосовать будем? – оживилась Ника.
— Нет, – хором ответили Соня и Егор.
Никто не засмеялся, но стало легче. Глеб пересчитал их, как когда-то в тайге на каждом привале: Кирилл, Полина, Егор, Соня, Ника. Шесть, вместе с ним. Даниил уже свернул за угол.
Глава восьмая. Три удара

Во вторник в 11:00 в большой переговорной открылось собрание акционеров, и Кирилл впервые в жизни считал голоса не на семинаре. Отец сидел во главе стола и держал бюллетень обеими руками, как держат горячую тарелку. Лунин – справа, в сером костюме, выбритый и спокойный, словно и не просидел воскресную ночь в коридоре отдела. Трое от менеджмента – у окна. Ольга Рябинина, вдова отцовского компаньона, пришла с адвокатом и за всё собрание не подняла глаз от своих перчаток, расправляя на коленях то одну, то другую.
— Вопрос второй, – прочитал секретарь. – О размещении дополнительных акций посредством закрытой подписки.
Нужно было семьдесят пять из ста: три четверти голосов тех, кто пришёл, а пришли все. Перед своим «за» отец поднял глаза на Кирилла – впервые за утро – и не отводил, пока секретарь ждал. Кирилл кивнул. В ночь после ГУМа отец сказал на кухне, что после «за» они станут искать другой способ. Способом в воскресенье был он. «За» – отец: сорок шесть. «За» – Лунин: ещё восемнадцать, шестьдесят четыре. «За» – менеджмент: пятнадцать, семьдесят девять. Рябинина, двадцать один процент, воздержалась, и вместо неё это произнёс адвокат. Её голоса остались в счёте и не прибавились ни к кому: то же «против», только вежливее. Кирилл записал цифру на полях блокнота и дважды обвёл. Семьдесят девять больше семидесяти пяти. Решение прошло. Он ждал, что почувствует что-нибудь похожее на победу, и не почувствовал ничего, кроме мокрых ладоней.
Сразу после собрания отец встречался с представительницей инвестора – сухой женщиной в сером, которая записывала всё в бумажный блокнот и улыбалась, только переворачивая страницу. Кирилла посадили рядом «смотреть и молчать». Минут через двадцать в дверь заглянула секретарь с лицом человека, который не знает, хорошая у него новость или плохая.
— Андрей Павлович, к вам Юрий Маркович. Без записи. Говорит, на пять минут.
Ланской вошёл, как входят к старым друзьям на дачу, – с коробкой конфет для секретаря и извинениями, что без звонка. Невысокий, мягкий, седеющий, в кашемировом пальто, которое так и не снял. Говорил он тихо, и все невольно наклонялись, чтобы расслышать.
— Я человек маленький, мне по должности положено поздравлять соседей. Мы же с вами соседи по северу. – Он улыбнулся представительнице инвестора и назвал её по имени-отчеству, которые Кирилл за двадцать минут так и не запомнил. – У нас на комбинате, кстати, третий квартал лучше плана, дробильный передел вытянули. А зимой хотим запустить программу для северных посёлков: школы, фельдшерские пункты. Будем рады, если ваш институт посмотрит проекты. Без денег, по-соседски.
Он расспрашивал про объекты, про людей, назвал по фамилии главного инженера, которого видел один раз три года назад. Уже вставая, задержал взгляд на Андрее Павловиче.
— А давление у вас как? Вид у вас, простите, такой, какой у меня был до первого шунта. Дам вам телефон кардиолога. Золотые руки, на Рублёвке принимает.
— Моя жена – кардиолог.
— Тем более. Жёнам мы такое не рассказываем. – Ланской засмеялся первым. – Охотники знают: зверь, который бежит, должен беречь сердце.
Представительница инвестора перестала писать. Кирилл это заметил, но не понял, к чему: ручка постояла над страницей и пошла дальше.
Кириллу Ланской понравился. Это было неожиданно и немного неловко: человек явно был богат, явно силён и при этом слушал тебя так, будто ты интереснее всех в комнате. Кирилл проводил его до лифта и пожал руку дважды – второй раз уже в закрывающиеся двери.
Вечером дома было тихо. Никто не звонил, никто не присылал сообщений без подписи. Кирилл спустился на кухню и застал отца у маминого шкафчика с лекарствами. Андрей Павлович капал в стакан валокордин и, шевеля губами, считал капли.
— Ты доволен? – спросил Кирилл. – Семьдесят девять.
— Голосование ещё никому не выплатило зарплату. – Отец выпил и поморщился. – Результат – это когда деньги придут на счёт. А протокол – бумага.
— Ты на меня посмотрел. Перед «за».
— Да. – Отец разглядывал этикетку на пузырьке. – А ты кивнул.
— Ланской мне понравился.
— Юра всем нравится, – сказал отец и завинтил пузырёк, не докрутив крышку.
* * *
В 21:00 в общем чате появилось сообщение Сони – секунда в секунду и с отчётом, хотя отчёта никто не просил: реестры фонда открыты, пока ничего. Через минуту она ещё и позвонила Глебу – «на всякий случай». В 21:02 отозвалась Ника: «Жива, здорова, наполеон больше не ем». В 21:04 – Егор, коротко: «Всё тихо». Полина написала из метро: от Елены ушла в восемь, та обещала лечь пораньше и, судя по голосу, соврала. Глеб убрал телефон и остался на кухне один.
До поезда было меньше трёх часов: вторник, 23:40. Повод задерживаться формально исчез: Ордынцев проголосовал, инвестор вошёл. Можно было ехать. Вчера на рассвете Андрей Павлович сказал ему у окна, что после собрания всё прояснится, и Глеб ответил, что вторник – это календарь. Теперь на столе стоял пузырёк валокордина с недокрученной крышкой, в кухне пахло мятой и аптекой, а наверху ходил из угла в угол хозяин дома. Собрание прошло. Не прояснилось ничего.
Он открыл приложение, нашёл билет и нажал «Вернуть». Приложение спросило, уверен ли он, и назвало, сколько удержит за возврат. Глеб прочитал сумму и прикинул, что за эти деньги в Иркутске можно неделю прожить у Нины Аркадьевны на одном варенье. Подтвердил. Никому не сказал. Номер у вокзала, снятый на четыре ночи, так и простоял пустым с субботы: рюкзак давно жил в гостевой Ордынцевых.
* * *
В среду в 9:20 банк прислал письмо. Кирилл узнал о нём от финансового директора, который вошёл к отцу без стука, с распечаткой в руке, и положил её на стол так, как кладут больничный диагноз. По условиям кредитной линии банк «в связи с изменением оценки рисков заёмщика» ограничивал выборку средств и требовал дополнительного обеспечения. Ограничения вступали в силу немедленно. Юрист из соседнего кабинета, прочитав через плечо, сказал вполголоса то, что, видимо, знали все:
— Это ж Ланского банк.
Отец позвонил председателю правления сам, при всех, по громкой связи. Тот был вежлив, назвал его по имени-отчеству, справился о здоровье семьи, и даже по громкой связи было слышно, как он разводит руками.
— Андрей Павлович, условия линии пересмотрел кредитный комитет. Звонком я их не отменю, вы же понимаете.
— Какая именно оценка изменилась за сутки? Объекты те же, заказчики те же.
— Решение принято коллегиально. Внутренние материалы комитета я обсуждать не вправе. Передам, что вы звонили.
Отец положил трубку. Финансовый директор, немолодой, с мешками под глазами, произнёс, не поднимая головы:
— Я вам в марте писал. И в июне. Про ковенанты, про долговую нагрузку. Вы сказали – не раскачивать.
Отец не ответил. Кирилл вышел в коридор: смотреть на это он больше не мог. И сделал то, что казалось ему самым естественным на свете. В кредитном управлении этого банка второй год работал Тёма Базанов, с которым они пять лет просидели рядом на лекциях. Мобильный у Тёмы молчал, и Кирилл набрал рабочий, через коммутатор банка.
— Тём, привет. Слушай, тут у вас по нам письмо. Его можно как-то придержать? На недельку. Просто чтобы отец успел…
На том конце повисла пауза, длинная и неловкая.
— Кир, – наконец выдавил Базанов. – Ты понимаешь, о чём ты меня просишь? По рабочей линии? У нас каждый разговор пишется.
— Я же ничего такого не прошу. Просто узнать.
— Я перезвоню.
Он не перезвонил.
* * *
На площадку насосной нового водозабора Глеб повёз Кирилла сам. Внеплановую проверку назначили по жалобе ещё в октябре, а приехать решили именно сегодня, и это совпадение не понравилось Глебу с самого утра. Кирилл «представлял компанию»: отец сказал это так, словно давал ему подержать что-то ненужное.
Площадка лежала за городом, у реки: котлован, бытовки в два яруса, колея, схваченная ночным морозцем. Глеб поставил машину носом к выезду и только потом заглушил мотор.
У бытовки их встретили мастер насосной Анатолий Фомичёв, коренастый, с обветренным лицом, и Егор Мальцев – в оранжевой каске, с папкой исполнительной документации под мышкой.
— Ты что здесь делаешь? – спросил Глеб.
— Кирилл позвал. Я отпросился. – Егор глядел мимо него, на котлован. – Тут сварка, мне интересно.
Кирилл в это время очень внимательно изучал табличку «Работы повышенной опасности».
Глебу выдали каску из ящика у входа. Каска оказалась на два размера меньше и сидела на макушке, как тюбетейка. Кирилл взглянул на него и отвернулся, давясь смехом. Фомичёв оглядел всю конструкцию и вынес приговор:
— Это от практикантов осталась. У нас голов такого размера в штате нет.
Инспектор приехал в 11:00, минута в минуту. Виктор Гусев – сухой, лет пятидесяти, в старой куртке с казёнными нашивками, с потёртым планшетом. От кофе в бытовке он отказался, от печенья тоже, стройку «в целом» осматривать не пошёл – сразу сел за стол и раскрыл журналы.
— Акты скрытых работ на армирование камеры где?
— В офисе, – буркнул прораб. – Довезём.
— Когда будут на столе, тогда посмотрю. Сейчас отмечаю как отсутствующие.
Он придирался к каждой подписи, к каждой дате, к криво поставленной печати. В исполнительной документации Глеб не разбирался совсем, зато разбирался в лицах, и по лицу прораба было ясно, что инспектор прав.
Затем спустились к камере переключения задвижек. Камера уходила ниже уровня земли, бетонные стены пахли сыростью, в соседний отсек вёл узкий проём под балкой, и пролезать в него пришлось боком. Глеб отметил то, что отмечал везде, куда входил: выход отсюда один, наверх по железной лестнице, а через проём под балкой человека на руках не пронесёшь – только волоком. Фомичёв шёл впереди, показывал Кириллу задвижки, объяснял, куда пойдёт вода из напорного водовода и почему здесь зимой холоднее, чем снаружи.
— А это мой, – сказал он между делом и показал на парня в сварочной маске, поднятой на лоб. – Младший, Лёшка. Третий год в бригаде. Руки хорошие, голова – посмотрим.
Парень махнул Кириллу рукой в краге. Кирилл махнул в ответ.
У трубопровода Гусев остановился над сварным стыком и объявил, что шов выполнен с нарушением и подлежит переделке. Егор, до этого молчавший, шагнул вперёд.
— Это не нарушение. Это допустимый подрез, глубина в пределах, – он достал из папки лист, – вот, по нормативу. Зачистить на месте, и всё. Переваривать незачем.
Гусев перевёл взгляд с листа на шов, со шва на Егора и разглядывал его довольно долго. Достал из кармана шаблон сварщика, приложил к стыку, хмыкнул.
— Верно. – Он что-то записал в планшет. – Фамилия?
— Мальцев. Егор.
— Кем являетесь?
Егор покосился на планшет, на графу «присутствовали», и ответил не сразу.
— Инженер. В КБ работаю.
Гусев внёс его в акт, проговаривая вслух, как диктуют машинистке: «Мальцев Е., инженер, со слов – КБ». И хмуро поблагодарил – «для порядка».
Глеб наблюдал за ним с первой минуты. От кофе человек отказался, приехал на своей старой «Ниве», шаблон носил собственный, стёртый до блеска, ошибку признал вслух, при чужих. Всё это складывалось в одну картину. Против неё стояло совпадение: проверка приехала ровно в тот день, когда банк закрыл линию.
Перед отъездом Гусев отошёл к «Ниве» и минуту говорил по телефону, отвернувшись и прикрыв трубку ладонью. Вернулся он короче и злее. Уходя, он задержался у машины, возле которой стоял Кирилл, и оглядел его, прикидывая, сколько тому лет.
— Передайте отцу: у вас тут не самое худшее. Худшее – не у вас.
И уехал, не дожидаясь ответа. Инспектор знал, где «худшее», и сказал об этом сыну владельца, а не владельцу. Подсказка или наживка? Лицо говорило одно: злость после звонка была не виноватая, а служебная – так злятся на начальство, которое что-то запретило, а не на себя. Купленный человек после такого разговора становится мягче. Против лица стояли дата и банк. Глеб записал Гусева в столбец «проверить» и вместо вывода поставил вопросительный знак.
Кирилл ушёл к Фомичёву досматривать задвижки. Глеб остался с Егором у бытовки.
— Ты должен был сказать.
— Вы бы не пустили.
— Договорились же: кто едет по делу, пишет заранее. А в девять ты написал: «Всё тихо».
— Кирилл позвонил в половине одиннадцатого. Вечером я ещё никуда не ехал. – Егор снял каску и вытер лоб, хотя было холодно. – А утром знал, что вы ответите. – Он мотнул головой в сторону камеры задвижек. – Кирилл, кстати, тоже знал. Потому и позвонил мне, а не вам. Я инженер, Глеб Сергеевич. Это единственное место во всей этой истории, где я понимаю, что происходит.
— А в КБ ты куда отпросился?
— К зубному. – Егор подумал. – Тут тоже сверлят.
— Твоя фамилия теперь в акте. Акт получат заказчик и подрядчик, а дальше – кто угодно.
— Я сказал правду.
— Знаю. Врать инспектору было бы хуже.
Договорённость продержалась два дня, и нарушил её тот, кто сам же её и оспорил. Но в одном Егор был прав: в сварных швах Глеб понимал не больше, чем Гусев в засадах, и на этой площадке у каждого была своя работа.
* * *
Второе письмо из банка пришло в 16:40. Кирилл сидел в приёмной, когда финансовый директор, бледный, прошёл мимо него в кабинет отца, и Кирилл вошёл следом – по привычке, которую успел завести за два дня. Банк официально уведомлял компанию о «попытке неформального влияния на процесс принятия кредитного решения со стороны лица, связанного с акционером». Копию письма банк уже направил, по запросу, юристам инвестора. Внизу, отдельной строкой, стояли дата, время звонка, внутренний номер сотрудника и продолжительность разговора: одна минута сорок секунд.
Отец прочитал, медленно положил лист на стол и поднял глаза на сына.
— Ты звонил в банк?
— Тёме Базанову. Мы вместе учились. Я только спросил…
— Ты кто здесь?
Голос у Андрея Павловича стал тихим. Финансовый директор не отрывал глаз от окна. Кирилл почувствовал, как горит лицо, – второй раз за три дня, и снова при чужих.
— Я хотел помочь.
— Ты помог. Теперь у инвестора есть письменное доказательство, что семья давит на банк. Понимаешь, что это значит для сделки?
Кирилл понимал. Понимал с той секунды, как Тёма спросил про рабочую линию, и всё это время запрещал себе понимать.
Его не выставили, и сам он не ушёл. Сел в кресло в углу, и, когда через полчаса секретарь доложила о Горецком, никто не вспомнил, что его надо отправить. Горецкий вошёл без охраны, без папки, в тёмном пальто, которое повесил сам. Сел напротив отца, не дожидаясь приглашения, но и не развалившись.
— Вы называете это захватом, – начал он без предисловия. – А я вижу компанию, которая держится на том, что один человек двадцать лет уверен в собственной незаменимости. Вы помните дни рождения главных инженеров. Это прекрасно. Только банк не принимает дружбу в качестве обеспечения.
— Пришли читать лекцию?
— Пришёл сказать, что предложение в силе. На других условиях, разумеется: за два дня ваша компания подешевела. – Горецкий скользнул взглядом по Кириллу в углу, без злости, как по предмету мебели. – Я ни на кого не давлю. Я просто перестаю делать вид, что ваших долгов нет. Они от этого не исчезают.
Он ушёл так же спокойно, как пришёл. Отец минуты две сидел неподвижно. Затем взял телефон и начал звонить: заместителю министра, с которым когда-то учился, банкиру, с которым ездил на рыбалку, директору института, которому лично помог с назначением. Не отвечал никто. Длинные гудки, сброс, «абонент недоступен». На седьмом звонке трубку взяли. На экране было написано: «Дорофеев Н. И.».
— Держись, Андрей, – сказал Дорофеев голосом человека, которому неудобно. – Я посмотрю, что можно сделать.
Отец положил трубку и долго смотрел на неё. Кирилл тихо вышел в приёмную. Через минуту туда вошёл Глеб – забрать его, – и отец позвал Глеба в кабинет. Дверь закрылась не до конца.
— Здесь вы мне не помощник, – услышал Кирилл.
— Знаю. Тут нужен не тот, кто выводит людей из леса.
* * *
На подземной парковке делового центра в 18:40 было пусто и гулко. Глеб спускался к машине Елены один: Кирилл остался наверху, у отца, при охране, а машину надо было подогнать к подъезду. У лифта он сделал то, что делал каждый месяц одиннадцатого числа вечером, – перевёл тридцать тысяч в Кинешму. Банковское приложение сперва потребовало обновиться, затем – подтвердить, что он не робот. Глеб подтвердил, хотя уверен был не до конца.
Из лифта он не пошёл сразу к машине: постоял у колонны, будто искал ключи, и дал глазам привыкнуть к полутьме. У серого кроссовера, через одно место от Елениной, ждал мужчина лет пятидесяти в хорошем пальто, руки в карманах, без телефона. Лампа над ним не горела, свет дальнего ряда падал ему в спину, и лицо оставалось плоским, как на передержанном снимке. Человек, который ждёт водителя, поглядывает на лифты. Этот разглядывал машину Елены.
Глеб двинулся не по проходу, а вдоль ряда, чтобы между ними оставались капоты, и остановился в трёх шагах – дальше, чем дотягивается рука. Мужчина заговорил негромко, будто они условились о встрече заранее.
— Глеб Сергеевич. Станислав. – Руки он из карманов не вынул и протягивать не стал. – Давайте завтра выпьем кофе. Вам будет интересно.
— Где?
— Место выберите сами. Вам так будет спокойнее, а мне всё равно. Я напишу.
Выходит, он знал и номер. Знал имя, отчество, машину Елены и то, что Кирилл остался наверху. Отказаться значило оборвать единственную нитку, которую та сторона протягивала сама. Согласиться – идти туда, где тебя уже изучили.
— Пишите.
Станислав сел в кроссовер и выехал не торопясь, на каждом повороте включая поворотник для пустой парковки. Номер кроссовера Глеб запомнил, не надеясь на него: люди, которые так ждут на парковках, редко ездят на своих машинах.
Голос был низкий, ровный, с короткими паузами перед последним словом. Глеб отметил его и положил в память, как кладут в карман незнакомый ключ: где-то он такой уже слышал, приглушённым, через стекло. Здесь голос гулял по бетону и приходил со всех сторон сразу, и сверку Глеб отложил до завтра: без эха будет надёжнее.
Pulsuz fraqment bitdi.