Kitabı oxu: «Когда зацветут яблони»

© А. Идрисова, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Не жди от природы милости, сам садочек сади, сам и вырасти.

Глава 1

–Мам! Вылезай! Приехали они!

– Иду! Ах ты господи… Самовар поставь пока!

Катерина Ивановна, близоруко щурясь, набирала квашеную капусту из деревянной кадушки. Над головой ее в такт шагам Лизаветы, суетившейся в кухне, немилосердно скрипели половицы. Иссушающая жара держалась уже несколько месяцев, и старенький деревянный домик, выстроенный еще до революции, жалобно кряхтел от высасывающего соки изнурительного зноя.

В подполе горела всего одна тусклая лампочка, освещавшая шаткую лесенку с крутыми неудобными ступеньками. До угла, где теснились кадушки с маринованными огурцами, капустой и грибами, света лампы уже недоставало, и Катерина Ивановна ориентировалась не столько по памяти, сколько по ядреному запаху, витавшему вокруг кадушек с соленьями.

– Кажись, эта без укропа, – решила она, набирая голыми руками прохладную хрусткую капусту. Любую другую – с клюквой, семечками укропа ли – Юра не признавал. А ей очень хотелось побаловать сына, всегда любившего подсолониться.

Юра – двадцатипятилетний сын Катерины Ивановны – жил в городе и приезжал к матери только на выходные да в отпуск летом. Он работал электриком и был на хорошем счету у начальства – исполнительный, немногословный, толковый работник. Катерина Ивановна очень им гордилась.

Другое дело – Лиза. Лизавета. Лизонька. За старшую дочь у Катерины Ивановны всегда болело сердце. Она была совершенно неприспособленной к жизни и в свои двадцать восемь казалась пятилетним ребенком, заплутавшим в лесу. После короткого брака, окончившегося разводом, Лиза вернулась в дом к матери – с годовалым Никиткой на руках. Все попытки матери устроить дочь на работу оканчивались слезами и обидами Лизы.

– Что я буду на этом твоем хлебзаводе делать?! – возмущалась она. – Так и скажи, что ненавидишь меня и мечтаешь, чтобы мы с Никиткой уехали!

– Господи, да что ж ты говоришь такое? – пугалась Катерина Ивановна. – Не язык у тебя, Лизка, а помело – машешь им без разбору. Да на хлебзаводе ведь деньги платят, а за Никиткой я присмотрю! Все как у людей будет, пообтешешься, приоденешься, глядишь – и парень хороший найдется.

– Да вся жизнь впереди – успею еще наработаться. А если еще раз эту тему поднимешь – уеду к Юрке жить в город, – грозилась Лизка, – и сама приезжать никогда не буду. И Никитку не привезу.

– Напугала, ишь, – хмыкала про себя Катерина Ивановна. – А когда Юрка женится – обратно к мамке прискачешь ли че ли? Невестка уж тебя, дуру, терпеть не станет.

Уехать жить к Юрке – это, конечно, говорилось для устрашения Катерины Ивановны и служило последним завершающим аргументом в любом споре. Юра жил в маленькой комнатке в общежитии, и «переехать» к нему Лизка не могла при всем желании.

Впрочем, и самого желания что-то менять в своей жизни Лиза не выказывала. А уж когда Юрка заговорил о женитьбе, и вовсе «сдулась». Теперь она плакалась матери, что «все, мы для Юрки отрезанный ломоть, денег на праздники больше высылать не будет». И даже сама заговорила о том, чтобы уехать на заработки на север.

Когда-нибудь потом, разумеется. Не летом же ехать зарабатывать, когда вода в речке так прохладна и свежа, а в саду зреют сладкие ягоды, посаженные матерью.

– Ну когда уже невестыньку мою привезешь? Летом ведь обещалися! – спрашивала громко Катерина Ивановна у деревенской телефонной будки. Куры, неприкаянно бродившие вокруг телефона-автомата, испуганно шарахались в стороны от громкоголосой женщины, – Лизка-то на север собралась, давайте не тяните с приездом. Я вам баньку натоплю, пирогов напеку, в саду уже клубника первая пошла. Приезжай, сынок, приезжай.

– Да, мам, ты не суетись, не надо ничего, – неизменно отвечал Юрка. – Приедем еще. Она деревню не очень любит.

– Избалованная, значит, – горько подытоживала Катерина Ивановна, шмякая тяжелую трубку на рычаг. Та, не выдержав немилосердного обращения, жалобно тренькала. Понурившись, Катерина Ивановна шла домой – туда, где ее ждали нескончаемые дела и заботы.

Уже на излете знойного августа наконец была назначена дата «смотрин». Помолодевшая Катерина Ивановна носилась между кухней и залой и накрывала на стол. В яблоневом саду была жарко натоплена банька, испечены были самые вкусные пироги – с деревенским творогом, с грибами и картофелем, с капусткой. А в комоде, завернутый в белое вафельное полотенце, ждал подарок для невестки – кольцо, доставшееся Катерине Ивановне от собственной свекрови, ныне уже покойной, и тяжелый старомодный золотой браслет.

– Такое уже не носят, – фыркала Лизка. – Отдай мне. Сдам его в ломбард в городе, все деньги будут.

– Счас вот, ага! Не тобой куплено, не тебе и сдавать! – сердилась Катерина Ивановна. – Иди, не облизывайся на чужое добро. Я тебе серьги подарила из энтого комплекта. А это – невестыньке моей…

Катерина Ивановна закрыла крышку кадушки и, придерживая миску с капустой обеими руками, стала осторожно подниматься по скрипучим ступенькам. В горнице отчего-то стояла гробовая тишина, прерываемая лишь тиканьем старинных ходиков на стене.

– Чой-то затихарились вы там? – со смехом начала Катерина Ивановна, появляясь из погреба, и, обомлев вдруг, замолчала. Перед глазами ее возвышались крепкие белые женские ноги с широкими тяжелыми ступнями и неожиданно аккуратными пальчиками. Свободный цветастый сарафан, напоминающий клумбу с маками, гордо демонстрировал окружающим кругленький выпирающий животик.

– Эт-та еще что такое? – Катерина Ивановна всплеснула руками, едва не выронив злосчастную миску с капустой. Передав миску Лизавете и будто не замечая сына, распахнувшего объятия ей навстречу, она обошла невестку кругом, разглядывая со всех сторон, словно диковинную зверушку. – Это как называется? Это когда ж вы успели, а?! Ведь без году неделя как знакомы!

– А что такое без году неделя? – из-под полы цветастого сарафана высунулась умильная мордашка розовощекого мальчонки и хитро уставилась на Катерину Ивановну. – А это ты теперь моя бабушка, да? Пап, это моя бабушка?

– Какой папа? – до Катерины Ивановны еще не доходило, что мальчонка обращается так к ее сыну, Юре. – Мой сын еще не папка никому, ему двадцать пять годков всего, а тебе, поди… Господи, что ж это делается-то, а?! Ты кого привез, сынок? У нее ж живот на подбородок налез, не видишь ли че ли? Ты где эту бабочку нашел?! Глаза, живот и коса – вот она и вся!

Девушка, смущенно улыбаясь, жалась к Юре, словно ища его поддержки. Катерина Ивановна хоть и была в расстроенных чувствах, но сумела метко и быстро определить главные отличительные черты невестки. Огромные, в пол-лица глаза, напоминавшие по цвету переспелые вишни, ярко сияли на темном загорелом лице; длинная черная коса толщиной с мужской кулак была аккуратно заплетена и небрежно переброшена за спину, а срок беременности, судя по животу, уже давно перевалил за вторую половину.

– Коса-то – чисто змея у ней! – не то подивилась, не то посетовала вслух Катерина Ивановна. – Как зовут-то тебя хоть, невестынька?

– Ну ты даешь, мам! Кто ж так гостей встречает? – укоризненно протянул Юрка, загребая мать и сестру по очереди в объятия. – Даже Баба-яга – и та гостей сначала кормила, поила и в баньке парила. А уж потом только кушала. Ну уж есть-то ты нас не будешь? – он рассмеялся и с нежностью поглядел на свою спутницу. – Знакомьтесь, это Алия.

– Как?! Алия? – в ужасе переспросила Катерина Ивановна, нашаривая рукой стул за спиной. – Она что, еще и черемиска?!

«Черемиска», улыбаясь, закивала головой и, к полной неожиданности всех присутствующих, с жаром поцеловала руки Катерины Ивановны. Несмотря на огромный живот, двигалась она с легкостью пушинки. Коса, достававшая девушке до пояса, била ее по спине при каждом шаге.

– Почему черемиска? Татарка она. – Юра оторвал от подола Алии мальчонку и развернул лицом к Катерине Ивановне и притихшей Лизе. – А это Роберт, наш сын, – с нажимом сказал он, сделав акцент на слове «наш».

Катерина Ивановна, помертвев лицом, молчала. Не такую невестку она хотела для сына – далеко не такую. Невесткой ей виделась девушка с русой косой и голубыми глазами, с тихим и ласковым голосом и милым сердцу русским именем. А тут такой срам! Чужая кровь, чужие традиции. И коса-то у нее эта – как змея. И татарчонок ее наглый какой, уже со стола пряник стянул.

– Вот, значит, почему не вез невесту, – горько вымолвила Катерина Ивановна, сурово глядя на сына, – Знал, что не ко двору придется черемиска твоя. Что ж не говорит она у тебя ничего? Немая, что ли?

Щеки на кругленьком, словно лик луны, лице девушки вспыхнули от стыда. С силой оторвав сына от стола, она привлекла его к себе, словно находилась в клетке со злыми тиграми и хотела защитить ребенка от хищников. Потом она развернулась к Юре и сказала ему что-то резкое на незнакомом языке. К удивлению Катерины Ивановны, Юра залопотал в ответ что-то оправдательное. Алия покачала головой и вышла из комнаты, не глядя ни на кого, и увела за собой сына.

– Ха! Ушла! Вот и познакомились, – хмыкнула молчавшая до тех пор Лиза. – Ну, братец, удивил так удивил. Ты на мать-то посмотри, до сих пор в себя прийти не может. Да, хороша Маша – да не наша. То есть Алия. То ли я, то ли не я! Что за имя такое, Господи. Еще и с нагулышем.

– Обыкновенное имя. Татарское. Не лучше и не хуже, чем Лиза, – шепотом ответил Юра, и Лиза поняла – он в бешенстве. Чем злее становился Юрка, тем тише он разговаривал – так повелось еще с детства, и кому, как не Лизе, было не знать об этом. – Имя это, если вдруг кому интересно, означает «Подарок небес», – в глазах Юры заметались молнии – этакие молнии-убийцы, освещающие самые темные и жаркие июльские ночи. Он сел за празднично накрытый стол, с беспокойством посмотрел в окно и снова повернулся к сестре и матери. – Нет, мама, она не немая, просто плохо говорит по-русски и немного стесняется. И мальчик этот – не нагулыш. Вдова она, мужа похоронила, осталась с сыном одна. Да, я тебя обманул – любит она деревню, сама оттуда родом. А не вез я ее сюда только потому, что знал: не понравится она вам. Вот только не вам с ней жить, ясно? А я для себя уже все давно решил. Извините – посоветоваться забыл с вами! – в голосе Юры зазвучали металлические нотки.

Женщины слушали, скорбно понурившись. Лизавета от злости кусала тонкие губы.

– Чем же взяла она тебя, сынок? Неужто в селе мы бы для тебя не подобрали хорошую девушку, без богатого приданого, а? – спросила Катерина Ивановна, с жалостью глядя на сына.

– А когда Лизку замуж выдавать будешь, ее приданое куда денется? – зловеще спросил Юрка, громыхнув тяжелым кулаком по столу так, что обе женщины вздрогнули от неожиданности, а в маленькой горнице за занавеской проснулся и заплакал Никитка. – Значит, так. Алия – моя жена. Обижать ее я вам не позволю ни словом, ни взглядом. А начнете козни против нее плести – смотрите у меня обе.

Он резко встал и вышел за дверь, громыхнув ею об косяк так, что со стены сорвалась картина с вышитыми цветами – творение Катерины Ивановны. Лизка, проворно вскочив с места, прильнула к окну, не обращая внимания на требовательный плач сына из комнаты.

– Мальчонка этот клубнику уже высматривает на грядках, – мигом наябедничала она матери. – А девка стоит – будто плачет, Юрка ее лицо в руках держит и говорит что-то. Дождь там накрапывает – он ее пиджачком своим укрыл. Интересно, они что, правда пожениться успели?

– К ребенку иди! Вона надрывается как, не слышишь ли, че ли? – прикрикнула на дочь Катерина Ивановна. Дождавшись, когда обиженно поджавшая губы Лизка скроется в комнате, она подошла к окну и выглянула в сад.

– Ночная кукушка всегда дневную перекукует, – горестно заключила она, наблюдая за молодой парой из окна. – Господи, Господи!.. Ведь видный парень такой, и в школе учился прилично, а вот поди же – свернул на кривую дорожку, с черемиской связался. Вздурила она ему голову, не иначе. Ох, грехи мои тяжкие! Знать бы хоть, от Юрки пузата али нет. Лизка, щи неси на стол да язык прикуси свой змеиный. Ты своего брата знаешь – у него слова с делом не расходятся. Сиди и улыбайся, поняла?

– Поняла, – сердито отозвалась Лизка, появляясь из комнаты с ребенком на руках. – Только черемиску эту я выведу на чистую воду, вот увидишь! И всю ее хитрую монгольскую сущность Юрке открою. Вот и посмотрим тогда, кто ему дороже!

Глава 2

– Чижало им жить будет, Лизка, сердцем чую. Чижало! – в сердцах сказала Катерина Ивановна, наливая себе пятую чашку чая из пузатого самовара. – Не понимает она наших традиций. И Бог у нее в душе не наш. Свой, Магометанский. А до нашего, поди, и дела ей нет.

– И не говори! – Лизка с опаской взглянула на дверь, опасаясь появления брата, и, понизив голос до шепота, доверительно сообщила: – Видела я, как она на тебя смотрела, когда ты иконку ей поднесла для поцелуя. Явно ведь не понимала, что делать надо. А ручки тебе лобызать при встрече кинулась, подлиза такая!

– Этак она и уборку в Пасху затеет, – разволновалась Катерина Ивановна. – Надо будет Юрке-то сказать, чтоб хоть он…

– Ха! Юрке сказать, – передразнила Лизку мать. – Отрезанный он уже ломоть, мам, обратно не приставишь. Околдовала она его – пропал парень! Слышала, как он по-басурмански уже болтает? А она по-русски только «Спасибо» и сказала, когда ты браслет ей подарила. Лучше б мне его отдала – все равно эта гордячка носить его не будет!

– Будет – не будет – это уж не мое дело! И передается он от невестки к невестке, мне еще его твоя бабка дарила, а ей – ее свекруха. Да и как было не подарить? Юрка и так на меня глазами зыркает. И шепотом мне сказал еще: «Это она, говорит, меня заставила сюда приехать. И подарок тебе приготовила, и радовалась, как ребенок, что маму мою увидит». Вот, мол, какая хорошая у меня жена, а ты ей козью морду строишь!

– А что за подарок-то? – полюбопытствовала Лизка.

– Ой, Лизка, такой набор красивый! Коробочка такая, а в ней на бархатке ложки и вилки мельхиоровые лежат! – радостно сказала Катерина Ивановна. – Да я вот сейчас и открою. Они из баньки выйдут – и за стол сразу, а мы…

– Ты погоди-ка ложки вынимать! – оборвала ее Лизка, хмурясь. – Не барыня, и деревянной ложкой щи похлебает. А наборчик этот в шкаф убери. Я его с собой скоро заберу, когда замуж выйду.

– Это как это скоро замуж выйду? – заклокотала Катерина Ивановна, почуяв неладное. – Лизка, ты от матери ничего не скрывай! Говори правду-матку: есть кто у тебя на примете али нет?!

– Ой, да ну что сразу с расспросами лезть… Это я так сказала, в перспективе, – туманно ответила Лизка, выглядывая в окошко. – Все, идут, тссс! Ни слова о нашей черемиске, а то братец нам головы оторвет!

– В перс-пек-ти-ве, – шепотом повторила сбитая с толку Катерина Ивановна. Неспроста Лизка тему закруглила, ох, неспроста! Надо бы к ней присмотреться получше, да когда там… – дел у Катерины Ивановны было невпроворот.

В пять утра Катерина Ивановна поднималась и шла доить корову Зойку и выгонять ее на пастбище. Месила тесто, сажала в печку высокий круглый хлеб. Сгоняла к озеру гусей и уток, готовила мешанку для кур и свиней, готовила обед. За одним делом следовало второе, третье, десятое. Дела шли друг за другом, в четком армейском порядке, отточенном целыми годами. И в годах тех была вся человеческая жизнь.

Лизу не будила – жалела. Никитка часто плакал по ночам, поднимая мать, и Катерина Ивановна давала дочери выспаться. Она старалась делать свои дела бесшумно: ходила по дому на цыпочках, шикала на слишком громко требовавшего еду кота Василия или вовсе выгоняла его на улицу – «Ступай мышей ловить, дармоед». Ставни в горницах тоже не трогала, и до самого полудня в доме царил зеленый полумрак.

Лизка целый день проводила в доме или лузгала семечки в тенечке в саду. В сельский клуб она после своего приезда не вышла ни разу, на гулянки ее тоже уже не звали. За кого и когда она собиралась замуж – было для Катерины Ивановны великой загадкой.

После обильного застолья, продолжавшегося часа два, Катерина Ивановна взглянула на свою невестку другими глазами. Нет, конечно, в одночасье она ее не полюбила, но было в этой чужой для нее женщине что-то такое, что вызывало бесспорное уважение. И первое, что отметила Катерина Ивановна, – это легкий характер своей невестки.

– А ты, верно, обижаться совсем не умеешь! – сказала она, глядя на позабывшую все обиды Алию. – Кукситься не стала, молчуньей не сделалась. Молодца! Лизка моя, если обидится – клещами слова не выманишь! – посетовала она, но, увидев выразительный взгляд дочери, предпочла замолчать.

– Обижаться нельзя! Нехорошо это, грех! – в словах девушки слышался легкий акцент – впрочем, ничуть не портивший ее речи и не искажающий смысла сказанного. – Вы на мою нэнэй¹ похожи. Она меня ругала – и все правильно ругала, за дело! Чтобы я человеком росла! Даже крапивой иногда… – не сумев подобрать слово, она выразительным жестом изобразила порку и сама же весело рассмеялась собственным воспоминаниям.

Лизка с отвращением смотрела на брата. Господи, что можно найти в этой черной дуре? Разговаривать толком не умеет, только рот кривит и ржет. Волосья на голове отрастила – хоть зад ими подтирай! А этот в рот ей глядит как цуцик. Еще и ублюдка чужого на колени себе посадил и сыном своим называет. Вообще очумел!

А она, Лиза, в свои двадцать восемь – еще красавица. Тонкая талия, белые ручки, длинная лебединая шейка. И – одна! И Никитка ее безотцовщина теперь.

– А нэнэй – это кто? – громко спросила она, с отвращением глядя на Роберта. – Няня, что ли?

– Это бабушка, – пояснил Юрка. – Лизок, плесни чайку, а?

– А ты жену свою попроси! Пусть зад свой оторвет от стула и матери поможет! – зло ответила Лизка, поднимаясь. – Или у них это не принято? – И, едва не опрокинув лавку, она убежала в комнату.

Алия опустила голову и промолчала. После обеда она также молча убрала всю посуду со стола и перемыла все чашки и ложки в тазу на кухне. Потом попросила у Катерины Ивановны ведро с тряпкой и принялась мыть пол. И мыла до тех пор, пока это не увидел выходивший покурить Юрка.

– А потом он у нее тряпку с ведром забрал и сам стал полы намывать! – делилась Лизка переживаниями со своей лучшей подругой Грушей, сидя вечерком на завалинке и лузгая семечки. – А ей велел идти и отдыхать – он, мол, сам все что нужно сделает. Еще и матери выговорил – зачем, мол, дала ей такое тяжелое ведро, она ребенка нашего ждет. Мне, когда я беременная ходила, полы никто не мыл – и ниче не отвалилось у меня! – Она зло сплюнула на землю.

Грушка – разбитная женщина лет сорока, в красном сарафане в белый горох и в галошах на босу ногу, смотрелась на фоне тщедушной Лизы ее ровесницей. Она легко подтолкнула Лизку в бок и рассмеялась:

– А ты, поди, обзавидовалась! Подумаешь, полы помыл разок. Молодец, мужик! А ты чего скуксилась, не пойму? Жалко брата черемиске отдавать? Так все равно отдавать придется, Лизок. Не твой он. Не твоя собственность.

– Да если бы она человек была нормальный, я бы слова не сказала! – вскинулась Лизка. – Всех околдовала в доме. И Юрка ее любит, и мамка уже ахает и охает: «Какая хорошая у меня невестка». И Никитку она на руки взяла – он сразу и успокоился, а у меня орал как резаный, пупок наревел с луковицу! Одна я как неприкаянная на этом свете! – она закрыла лицо руками и всхлипнула.

– Замуж тебе надо, Лизавета, – заметила снисходительно Груша. – Сразу прикаянной станешь. Оно всегда так, если у мужика объятья крепкие, – и она сладостно зажмурилась, как кот, объевшийся сметанки.

– За кого замуж-то? – зашмыгала носом Лиза. – Тут из мужского пола свободные одни старики да собаки, остальные все женатые уже, у всех семеро по лавкам скачут.

– А вон – гля, Котька Подгорный идет, – Груша схватила подругу за локоть. – Чем тебе не муж? Ля, ля, за щеку держится – опять, видно, поцапался с Клавкой своей! Ну, чем тебе не муж, говорю?! Пора Клавке и честь знать, не все же одной счастья женского хочется! – и она негромко, но по-мужски крепко свистнула: «Эй, Котька! Костик! Айда к нам!»

Глава 3

– Лизка! Ты чего тама делаешь? Я ж картошку три дня назад как прополола!

Катерина Ивановна, приставив ладонь к глазам, вглядывалась в дальний конец огорода. Участки в этом конце поселка располагались на пологом склоне, неторопливо сбегавшем к речке, и летом утопали в зелени. Катерина Ивановна была страстным садоводом – любая палка, воткнутая ею в землю, мгновенно начинала цвести и плодоносить – что уж там говорить о многочисленных грушах, яблонях и сливах, насаженных по всему периметру участка?

Но самая большая часть огорода была, разумеется, засажена картофелем. Картошка здесь считалась вторым хлебом: ее запекали в печи, жарили со сметаной и грибами, варили и даже ели в сыром виде, как яблоки. Катерина Ивановна, не разгибая спины, своими руками пропалывала картофельные угодья, поливала их в засуху и кропотливо, по одному собирала колорадских жуков. Доверить такое ответственное дело Лизке она не могла – а та в свою очередь и не рвалась помогать матери.

Представьте же себе удивление Катерины Ивановны, когда она увидела свою Лизу среди картошки! Судя по полусогнутой спине, Лиза пропалывала в огороде сорняки.

– Лизка! Кто ж на таком солнцепеке в огород выходит? Сгоришь ведь, как уголек! – Катерина Ивановна подошла поближе, желая убедиться в том, что это не обман зрения.

Да, это и в самом деле была Лизка. В большой соломенной шляпе и в открытом купальном костюме.

– Эт-та что еще такое?! – нахмурилась Катерина Ивановна, разглядывая дочь. – Ты бы еще раздетой в огород вышла! Прикрой срам-то, всех суседей небось переполошила своим видом, ворона этакая! Заборы-то, чай, не каменные.

– Здрасьте, Катерина Ивановна!

Катерина Ивановна вновь приставила ладонь к глазам и обернулась на звук знакомого голоса. Справа чинил свой прохудившийся забор сосед – Костя Подгорный. Чуть поодаль его жена Клавка с остервенением выбивала из ковра пыль и искоса поглядывала в их сторону.

Костик Подгорный был ровесником Юры – они вместе ходили в один класс и были лучшими друзьями. После окончания школы Юра подался в город, а Костя остался в поселке, устроился работать на кирпичный завод и женился на девушке из соседней деревни, Клаве.

Весь поселок знал, что Котька с Клавой живут как кошка с собакой – дело у них доходило до драк с вызовом участкового. У супругов подрастали трое красивых и весьма бойких мальчишек.

– Здравствуй, Костя, здравствуй! – приветливо начала Катерина Ивановна. – И ты работу затеял в самое пекло! И Лизке моей вот дома не сидится!

Клава по ту сторону забора сердито отбросила выбивалку на землю и, что-то пробурчав себе под нос, ушла в дом. Озадаченная странным поведением соседки, Катерина Ивановна перевела глаза на дочь и обнаружила, что та не сводит глаз с Костика – вернее, с его мускулистых плеч и крепкой, гибкой спины, на которой блестели капельки пота.

– Ах, бесстыжие твои глаза, а ну иди в дом, – чуть ли не прикрикнула Катерина Ивановна, подталкивая дочь в спину. – Ты чего удумала, а? Ты на кого глаз положила?! Он же женатый мужчина ведь, Лизка, постыдилась бы!

– Ну, мам, – лениво отозвалась Лизка больше для проформы, однако неожиданно повиновалась – направилась к дому. Но напоследок еще раз направила страстный взгляд на соседний участок.

– Котька! Я ж сказать забыла! – вдруг вспомнила Катерина Ивановна. – Юра жену привез! Приходите к нам под вечер с Клавой, да гармошку свою захвати! Песни будем петь! И детишек приводи, я им пирожков спеку с ягодами!

– Ладно, Катерина Ивановна!

– Ты смотри у меня, девка! – накинулась на дочь Катерина Ивановна, едва ступив на крыльцо. – Не уберегла своего мужика – а чужого не трогай! Нехорошо это, подло!

– Был чужой – станет мой! – протянула Лизка, растягиваясь на прохладных ступеньках под тенью старой яблони. – Ох, умаялась я в огороде! Буду тут до вечера лежать!

– Да у них же трое детишек подрастают, побойся Бога, Лизавета! – Катерина Ивановна боязливо перекрестилась. – Не бери греха на душу, не лезь к ним! Вона сколько свободных парней по деревне гуляет! Выходи вечерком на танцы да веди себя скромнее – все ж с дитем ты, не кажному мужику понравится это. А к Котьке не лезь! Увижу, что глаза свои пучишь, – так за косы оттаскаю, что мало не покажется, слыхала? Ступай оденься! Одежи тебе мало ли, че ли?! И брату с женой на глаза в таком виде показываться не смей!

Дождавшись, когда Лиза, тяжело поднявшись, скроется в сенях, Катерина Ивановна облокотилась на низенькие перила и выглянула в сад – там, укрытый от мошкары тонкой занавеской, мирно спал Никитка.

– Хоть бы к ребенку подошла! – в сердцах сказала Катерина Ивановна и тяжело вздохнула. – Эх, Лизка, Лизка!

Глава 4

Лизка с подозрением разглядывала длинные тонкие пластины теста, которые выходили из-под ножа снохи. Нож двигался быстро у самых пальцев, едва касаясь разделочной доски, выдавая сноровку и опыт в этом деле. Большой живот невестки колыхался в такт ее движениям.

– Эээй! Ты меня слышишь?! Я спрашиваю – что это?

Алия остановилась и, поправив белый платок на голове, обезоруживающе улыбнулась Лизе:

– Вкусно! Вкусно будет! Лапша! Суп!

– Поглядим-поглядим! – неодобрительно хмыкнула Лиза, брезгливо вытирая пальцы, испачканные мукой. – Лишь бы никто не отравился мешаниной твоей! Мы к такой еде непривычные! Слышь, а ты на каком месяце-то?

– А? – удивилась Алия. – На месяце?

– Ну, срок у тебя, говорю, какой?! – Лизка демонстративно закатила глаза. – Месяц, месяц какой, ну?

– Тебе-то что, Лизка? – Юрка вошел в кухню с двумя полными ведрами воды. – Что узнать хочешь? Мой ли это ребенок? Так узнай у меня.

– Вовсе нет. Просто интересно, – тут же вывернулась Лизка. – Ежу понятно, что твой. Вон как любитесь, даже людей не стыдитесь, – намекнула Лизка на нежничанья в огороде – эта сцена почему-то не выходила у нее из головы. – И что, она тебя вот этими червяками все время и кормит? Исхудаешь ведь совсем так! И заболеть недолго на такой еде.

– Не переживай, не исхудаю! – усмехнулся Юра, приобняв жену за широкую талию. – На еде, приготовленной с любовью, еще никто не заболел. Да, Алиюш?

Лизка с досадой прикусила нижнюю губу и вышла, не в силах смотреть на воркующего брата. Надоела эта парочка до зубовного скрежета – хоть бы уехали побыстрей. И чернявый этот малец ее… как его там? – всех замучил своими «Пиф-паф» над самым ухом. Хоть бы замечание сделала разбойнику своему.

– Это еще неизвестно, с чем она готовит, – зло подумала Лизка, уводя с собой в горницу хнычущего сына. – Может, и приворотного зелья подсыпала, чтобы ты, Юрец-дурец, далеко не убежал. А ты не играй с мальчиком! – шепотом сказала она Никите, гладя его по белокурой головке. – А то, чего доброго, тоже по-басурмански заговоришь! Слышишь, не подходи к нему даже! Таким же черномазым станешь!

– Не нравлюсь я им, я это чувствую!

Опустив руки на засыпанный мукой передник, в кухне тихо заплакала Алия. Обеспокоенный Юра засуетился вокруг нее.

– Не плачь, Алиюш, не плачь, пожалуйста! Помнишь, что врач сказал поменьше нервничать? Не надо плакать, ладно? Роберт заметит, волноваться будет.

– Юра! – Алия схватила его за руку, заглянула в глаза. – Уедем завтра? Пожалуйста! Я здесь не могу!

Юра задумался. На работе ему выделили двухнедельный отпуск, половину которого он собирался провести здесь, в деревне. Ему очень хотелось повидаться со старыми друзьями, искупаться в речке, в которой когда-то он плескался еще ребенком. Да и матери помочь надо – на Лизавету в этом плане надежды нет.

– Тебе кажется! – он постарался придать своему голосу убедительности. – Они тебя очень полюбили, мама сама мне сказала! А Лизка, она развелась недавно, – он понизил голос до шепота, – поэтому и ходит недовольная. Это не из-за тебя вовсе.

– Да? – Алия недоверчиво посмотрела на него. – А может быть, мы ее в город повезем? Там на работу устроится, с кем-нибудь познакомится.

– Нет, не надо, – слишком поспешно сказал Юра. – Ей здесь хорошо, с матерью. Да и не хочет она пока никуда устраиваться. Ребенок маленький, оставить не с кем.

Алия покачала головой в знак согласия. Материнский инстинкт в ней преобладал, поэтому нежелание оставлять ребенка на других было ей очень знакомо. Правда, самой Алие пришлось выйти на работу рано – после смерти первого супруга она, чтобы прокормить себя и маленького сына, устроилась работать в больницу медсестрой. Вернуться в родную деревню она не могла. Знала, что была бы там нежеланным гостем.

Алия с нежностью посмотрела на Юру. Какое счастье, что она его встретила! После смерти супруга Алия говорила себе, что больше никогда не выйдет замуж. Но Юра, который как-то попал к ним в больницу с приступом холецистита, смотрел так ласково. И так участливо слушал – словно это она была больной пациенткой, а он – всемогущим доктором, излечивающим раненые сердца. Поначалу она рассказывала ему о покойном муже – он сгорел от онкологии за считаные месяцы, – но потом, заметив, как темнеет взгляд Юры, перестала.

– Красивая, – звал он ее из палаты, когда нужно было подать лекарство или сделать укол. И она, сама стыдясь своей радости, бежала на этот зов. Серые глаза его проникали в самое сердце, грели ее своим светом, размораживали заледеневшую душу, в которой давно уже царила зима. И хотелось снова жить и смеяться, любить свою работу и всех вокруг: сына, родителей, соседей по комнатке в общежитии, хмурых и ворчливых пациентов и строгого главного врача.

– Замуж пойдешь за меня, красивая? – спросил он спустя пару месяцев после выписки. И она, не раздумывая, ответила «Да».

Правда, видел в ее глазах Юра какую-то печаль, которую не мог объяснить. Поначалу он даже ревниво думал о том, что она вспоминает своего первого супруга. И лишь после откровенного разговора с женой ревность его утихомирилась. Алия скучала по родной деревне.

– За чем же дело стало? В отпуск выйду – сразу и поедем к твоим, познакомимся! – предложил Юра. И с удивлением увидел, как Алия, тихо склонив голову, отрицательно покачала головой.

– Нельзя мне туда, миленький, – прошептала она. – Мне туда путь отрезан. Навсегда.

Больше об этом они не говорили. Но с тех пор знал Юра – носит в своем сердце Алия какой-то тяжкий груз.

Бульон у Алии получился наваристым, прозрачным, янтарно-желтого цвета. И вываренное до готовности мясо, и лапша, и свежая зелень – все вместе это было восхитительно вкусно. Довольный Юра попросил добавки. И даже Катерина Ивановна одобрила:

– Очень сытно и вкусно, мы такой и не едали никогда. Спасибо! – сказала она и, помолчав, добавила: – Доченька…

Алия зарделась как маков цвет.

– Я еще пирог испеку, – пообещала она. – Бэлеш называется. Вкусно!

– А борщ готовить умеешь? – громко спросила Лизка, облизывая ложку. – Или там щи хотя бы? Надо уметь не только свои национальные блюда готовить!

– Лиза, – подал голос Юра с другого конца стола, – не начинай.

– А тебе, Лизка, не мешало бы поучиться у снохи, – наставительно сказала Катерина Ивановна. – Постояла бы, посмотрела, как она тесто делает – всякое учение в жизни пригодится.

– Ну вот еще не хватало, я в жизни такое варить не буду! Ладно, спасибо, пойду – что-то живот разболелся. – И Лизка, легко выскользнув из-за стола, помчалась во двор к Груше.

– Грунь! Груня! Ты где? – Лизавета влетела к подруге, раскрасневшись от бега. Сонная и недовольная Грушка, дремавшая после обеда, подняла помятое лицо:

– Фуф, напугала. Только в сон провалилась – ты орешь тут. Чего тебе?

– Груш, дай мне платье свое красное, пожалуйста! – зашептала горячо Лизка. – И помаду свою.

– А ты мне чего дашь? – прищурилась хитро Грушка. – Просто так ничего не дам, нет.

– А я яички тебе принесла, – затараторила Лизка, выгружая на стол из подола десяток куриных яиц. – Свеженькие, Грунь, только из-под курочки!

– Ох ма, – Груня поднялась и со вкусом зевнула. – Котьку таки решила охомутать, девка? Добре. Поплачет еще Клавка, ой поплачет, – мстительно сказала она, распахивая скрипучие дверки платяного шкафа. – Щас мы из тебя принцессу сделаем. А ну садись. И слушай внимательно, учить буду.

Глава 5

– Лизавета принарядилась, как я погляжу. Невестка, поди, подарочек привезла?

Никитична, еще одна соседка Катерины Ивановны, цепким взглядом оглядела Лизин наряд.

– Ага, как же, дождешься от нее подарочек, – Лизка предупредительно посмотрела на мать, как бы запрещая выдавать ее. – Сама купила. Поднакопила денег и купила, – она любовно оправила широкий подол платья и кинула кокетливый взгляд на другой конец стола – туда, где сидел Котька.

В доме из-за пекущихся пирогов царила невероятная духота – не помогали даже распахнутые настежь окна и двери. Поэтому стол для гостей решено было поставить на улице, под сенью яблонь. Края праздничной белой скатерти колыхались на ветру, как паруса. Алия всполошенной птицей носилась из кухни на улицу, вынося одно за другим тяжелые блюда.

– Да хватит, доченька, садись, – пробовала ее остановить Катерина Ивановна. – Уже ж всего полно на столе. Чай, и ножки устали.

– Сейчас, еще хлеб забыла, – ответом Катерине Ивановне была взметнувшаяся в воздухе черная коса.

– Чудна́я она у тебя, Катерина, – заметила сухо Никитична, подавая захныкавшему Никитке пару ягодок со стола. – Угодить хочет ли че ли? И быстроногая какая, хоть и брюхата.

– Мягко стелет, да каково спать будет! – со злобой сказала Лиза. – Я знаю таких черемисок – себе на уме, хитренькие. Юрку, маму – всех под свою дудку плясать еще заставит, вот увидите!

– Ты думай че говоришь, Лизавета! – не выдержала Катерина Ивановна. – Она теперь не чужая нам. Уйми свой язык поганый.

– Вот уж и язык у меня поганый стал, – процедила Лизка. – Вот так вот она всех перессорит здесь, монгольщина эта. На цыпочках еще всех заставит ходить! Да живите как знаете, мне-то что. Уеду на север на заработки, еще вспомните мои слова.

– Да ты вроде весной на север собиралася?! – удивилась Никитична. – А сейчас уж лето заканчивается.

– Собиралась, – не смутилась Лизка. – Вот поднакоплю денег и уеду. Да и Никита маленький еще, жалко его, как он без матери будет. – Она с нежностью погладила уцепившегося двумя ручками за лавку Никиту.

– Жалко, жалко, без матери-то какой догляд, – словно самой себе сказала Никитична. – Так-то оно, конечно, получше б было, Лизка, с работой твоей. За работу-то деньги платят. И мальчонку бы приодела – гляди вон, на штанишках дыра какая.

– Да какое ему новое – на нем одежда горит просто! – в сердцах сказала Лизка, краснея от досады. – Не успеешь новое надеть – и снова здорово: то дыра, то пятно. Пусть так ходит. Не дорос малец до нарядов.

– Матери легше было бы, Лизавета, – словно не слыша ее слов, сказала тихо Никитична. – Она вон, сердешная, бьется, чтоб тебя, корову этакую, прокормить.

– А мне че, много надо, что ли? – вскинулась в бешенстве Лиза. – Тарелка супа – и спасибо! Нет, мам, если тебе тяжело, ты так и скажи! Я сегодня же уеду! Что ты меня куском хлеба попрекаешь?!

– Да никто тебя не попрекает, Господи!.. – воскликнула Катерина Ивановна испуганно. – Живи сколько хочешь. Неужто мне родное дитя не дорого?! А ты, Никитична, не болтай вздор. Я за этим мальцом приглядеть-то толком не смогу – знаешь какой он смутьян?

– Тебе, Лизавета, не мешало бы совестью обзавестись, – Никитична упорно продолжала гнуть свою линию, – да спросить у матери: «Как у тебя, мол, дела, милая мама, не тяжело ли тебе? Может, подсобить чем нужно?» Как ни посмотрю – Катерина в огороде на картошке пластается, а ты, Лизка, под яблонькой прохлаждаешься. Матери сколько лет, знаешь ли? А то, что сердце ее мучает? Знаешь, нет?!

– Анна Никитична, я у вас советов, кажется, не просила! – голос Лизки задрожал от обиды и гнева. – И на вашем месте я бы со своими внуками разбиралась. Что ж они из города не едут к вам? Не шибко скучают, наверно?

Высказавшись таким образом, она проворно встала и, не дожидаясь ответа Никитичны, пересела на другой конец стола – Котька с Юрой горячо обсуждали там что-то интересное. Клавка вскинула на Лизку неприязненный взгляд, но та с достоинством выдержала его.

– А сыграй нам, Котька! – весело сказала она, стреляя глазами в Костю и сама подала ему видавшую виды гармонь-хромку. – Люблю слушать, как ты играешь. А я спеть могу.

Смущенный таким вниманием Котька отвел глаза от выреза Лизкиного платья. Довольная произведенным эффектом, Лиза села вплотную к Котьке, едва касаясь его колена. Наклонившись, чтобы шепнуть ему на ухо название песни, она словно невзначай коснулась его формами. Клавка – тощая, словно селедка, – ревниво наблюдала за ними, словно собака, охраняющая свое добро.

– Лиза, мы разговариваем тут, – попытался остановить ее Юра. – Иди лучше Алие помоги, тарелки вот хоть раздай.

– Жене своей сам помогай, – звонко сказала Лиза, – раз уж в подкаблучники ей записался. А я буду петь. Коть, начинай.

 
Отчего мне и сладко, и больно
В эту пору в родимом краю?
Отчего я вздыхаю невольно,
Как заслышу гармошку твою?
Словно жду я тебя втихомолку,
Хоть и знаю, что ты не придешь.
Что ж ты бродишь всю ночь по поселку,
Что ж ты девушкам спать не даешь?²
 

Играя, Котька виновато смотрел на Клаву, словно извинялся за напор Лизы: и за ее теплое колено рядом, и за вырез, и за слова песни, будто адресованные ему, Котьке, лучшему гармонисту деревни. Воспользовавшись тем, что Клавка потянулась за пирогом, Лиза вплотную приблизила свои губы к жесткому, пропахшему табаком уху Котьки и шепнула ему, обдавая крепким запахом сладких духов Груни:

– Сегодня в полночь, за заброшенной фермой. Приходи.

Глава 6

– Да спи ты уже, несносный ребенок!

Раздраженная донельзя Лизка снова принялась качать кроватку, но Никитка, недовольный поспешным укладыванием, не торопился засыпать. Отбросив одеяльце, он тщетно тянул к матери руки, требуя взять его к себе, а потом и вовсе отчаянно заплакал.

– Тихо ты! Всех в доме перебудишь! – Лизка выхватила Никитку из кровати и принялась ходить с ним по комнате, монотонно напевая «Ааа-ааа». В доме было тихо, лишь за стенкой изредка всхрапывала уставшая от дневных дел Катерина Ивановна.

– Спи, сыночек, спи! – увещевала Никиту Лизка. – Одни мы с тобой на всем белом свете, одни. Папашка твой носу не кажет, подлец этакий. Тщщ, тщщщщ, не кричи! Что, не нравится, когда папку обзывают? А маме каково было там жить, вспомни-ка! Нечего и плакать о нем, сыночек, да? А нам и у бабки хорошо. Хорошо ведь у бабки, а? Спи. Маме уйти надо.

С беспокойством думая о том, что Никитка ворочается и постанывает во сне – а значит, сон его будет неглубоким, Лизка осторожно выпрыгнула из окна в сад. Конечно, можно было бы пройти и через сени, но Лизка побоялась натолкнуться на мать.

Вид дочери сейчас вызвал бы у Катерины Ивановны массу вопросов. Так и не снявшая Грушиного платья Лиза накрасилась, как вышедший на тропу войны индеец: свои бесцветные редкие брови она подвела углем, тонкие губы накрасила помадой той же Груши, а на щеки густо нанесла румяна из круглой маленькой баночки. Баночку эту Лизка купила в городе за бешеные деньги и берегла как зеницу ока.

Подобрав широкий подол, Лизка, стараясь оставаться незамеченной, шла по траве к огороду. Из маленькой задней калитки можно было выбраться к реке, а оттуда и до фермы рукой подать.

Темно-синее бархатное небо было усыпано крупными звездами. В теплом воздухе разливалась сонная тишина – деревенька дремала, лишь за пару домов отсюда заливалась лаем брехливая собака. На землю уже опустилась мятная ночная прохлада, и Лизка, поеживаясь, пошла быстрее, жалея о том, что не надела на ноги туфли. Но возвращаться за ними не стала, побоявшись разбудить чутко спящую мать. Да и возвращаться с полдороги вечером, как известно, плохая примета: внезапно вернувшись, можно оставить дома своего ангела-хранителя, и тогда намеченная встреча не состоится.

Мельком взглянув на соседний дом, Лизка удовлетворенно отметила, что Клавка погасила свет в маленькой горнице и, скорее всего, уже крепко спит – она работала дояркой и поднималась рано, до свету.

То, что Котька Подгорный, к которому она спешила на свидание, тоже уже спит, не приходило ей в голову. Лиза считала себя гораздо привлекательнее и аппетитнее «этой тощей селедки Клавки», поэтому сомнений в том, что Котька придет в обозначенное место, у нее не было. Какой мужик откажется от того, что само идет в руки?

К тому же Лизка не раз ловила на себе его долгие, полные неизведанной тоски взгляды. Ей казалось, что Клава не любит его и не может оценить по достоинству всех его талантов: Котька был и столяром, и плотником-самоучкой, и электриком – и никогда не отказывал односельчанам в просьбе прийти, починить, «посмотреть». А уж когда он, склонив набок красивую голову с черной как смоль густой шевелюрой, начинал играть на своей гармошке и петь, сердце Лизки заходилось от тоски. Тоски, которую она принимала за чувства к Косте. И ей хотелось отогреть его от холода вечно всем недовольной Клавки и показать, что есть на свете женщина, которая по-настоящему его понимает.

Между тем Котька, крепко поругавшись с женой и принявший на грудь успокоительные сто грамм, уже мирно спал в сенях, завернувшись с головой старым тулупом. Клавка, выпроводив его из супружеской постели, из вредности не дала ему даже одеяла и подушки:

– Еще раз увижу, как обжимаешься с белобрысой этой, чемодан твой соберу и под зад дам, – заявила она Котьке. – Живи у Ивановны примаком людя́м на посмешище! И не думай, что детей тебе отдам – на-ка вот, выкуси! – и она сунула ему под нос крепкий рабочий кулак, закаленный в вечных семейных перепалках.

К заброшенной ферме Лизка прибежала, проклиная все на свете: и еле уснувшего сына, и свои босые ноги, и болтливую бабу Дусю, задающую слишком много вопросов.

– Лизка, ты ли, че ли? – своим вскриком баба Дуся чуть не отправила Лизку на тот свет: она никак не ожидала встретить в такой час за огородами кого-то из знакомых.

– Я, – крикнула Лизка, не сбавляя шага. За заборами залился обеспокоенным лаем чей-то пес, и снова стало тихо.

– А мне вот тоже не спится, – баба Дуся, обрадованная возможностью поболтать, заспешила ей навстречу. – В избе как в жаровне счас. А ты куда это, девка? – запоздало удивилась она.

«Вот болтливая старуха! Не зря ее мать расщеколдой называет», – с досадой подумала Лиза, останавливаясь.

– Ты, Лизка, никак плачешь? – «догадалась» баба Дуся. – Я тебе, Лизуня, так скажу, послушай умного человека: то, что ты перед сыном плакать не хочешь – это похвально, конечно. Вот только все одно: слезами горю-то не поможешь. Я не знаю, что у вас там с мужем было, Катерина мне не сказывала, да только негоже это – сына без отца растить. Ты свою гордость забудь, Лизка, ни к чему она. Поезжай в город, скажи ему: «Давай жить ради сына, все ж одно семья мы!» Поезжай, Лизка, поезжай, а то как бы он себе сударушку не завел. Это у них дело нехитрое.

Отвязавшись от болтливой старушки, Лизка во весь дух припустила к ферме, провожаемая глухим лаем деревенских собак. Огромная, какая-то неестественно желтая луна то появлялась, то пряталась за набегавшими облачками. От реки тянуло сыростью и прохладой, изредка ухала сова, и Лизке неожиданно стало очень страшно.

– Котька, – неуверенно позвала она, заглядывая в окошко фермы. – Ты здесь?

Котьки не было. Она обошла ферму три раза, вздрагивая от каждого постороннего звука. Он не пришел. И приходить, наверное, и не собирался. А может быть, от Клавки уйти не смог?

Напрасно прождав Котю полтора часа и продрогнув до костей, Лизка решила вернуться домой. Тщательно вымыв лицо над уличным рукомойником, Лизка с облегчением выдохнула – в доме было тихо.

Но едва она занесла ногу над подоконником, как в окне с Никиткой на руках появилась Катерина Ивановна.

– Лизка! Ты где ходишь, раззява такая?! Ребенок весь криком изошел, а тебе и дела нет!

– Да я в уборной была, – соврала Лизка, делая попытку взять ребенка на руки, но Катерина Ивановна не позволила.

– Не ври матери, Лизка! Я тут уже два часа сижу с дитем – еле успокоила. Мамку требовал, а мамки и дух простыл! В уборной она была, как же! Два часа сидела там, че ли?!

– Да животом маялась.

– Щас другим местом будешь маяться! Не ври матери, Лизка, отвечай немедля, где была?!

– К Груше ходила, – нехотя «призналась» Лизка, виновато понурив голову. – Поговорить хотелось.

– Поговорить ей хотелось! – не унималась Катерина Ивановна. Она бережно положила внука в кроватку, подоткнула одеяльце со всех сторон. – Уу, бесстыжая. Брат с женой гостит, в отпуск приехал, отдыхать, а ей с этой шалопуткой по ночам разговаривать приспичило! Научит она тебя уму-разуму, как же, научит! Лучше б со мной говорила. Или со снохой своей – могет, поучилась бы у нее чему умному. А то нашла – Грушка! И Никитичну обидела почем зря!

– А пусть эта твоя Никитична лучше своих детей воспитывает. – Лизка стянула платье через голову и аккуратно повесила его на дверцу шифоньера. – А ко мне пусть не лезет. Я и без нее знаю, что мне делать и как жить.

– Знает она, как жить, – проворчала Катерина Ивановна, удаляясь к себе в комнату. – Знала б как – давно б своим умом жила, а не у матери деньги на румяна клянчила. Тьфу!

Во что бы то ни стало решив разузнать, отчего Котька не пришел на свиданку, Лиза на следующий день специально встала пораньше и стала подкарауливать Котьку у забора.

Но было воскресенье – выходной день, и Котька отсыпался дома. С узкой лавочки он перебрался на пол – Клава едва не споткнулась об него утром, выходя доить корову. То ли жалея мужа, то ли не желая, чтобы он путался под ногами, она погнала его спать в комнату, и он, с удовольствием растянувшись на мягкой перине, крепко уснул.

Приметив шнырявшую за забором Лизавету, Клава набрала в ковшик ледяной колодезной воды и, забравшись на бревна, сваленные у забора, окатила Лизавету с головы до ног.

– Еще раз к мужику моему сунешься – и одним мокрым платьем не отделаешься, – пригрозила она. – Костей не соберешь своих, поняла? Пошла вон отсюда!

И Лизавета, уже собиравшаяся отступиться от Котьки, затаила на Клаву злобу. И твердо вознамерилась увести Костю из семьи, чего бы ей это ни стоило. А единственным человеком, который мог бы помочь Лизавете в этом непростом деле, была Варвара.

Глава 7

Варвару в поселке побаивались и называли за глаза колдуньей и ведьмой. Считалось, что она могла навести порчу на любого человека – очно или по фотографии. Один раз она помогла пастуху Володьке отыскать пропавшую скотину: несчастную корову нашли точно там, где указала Варвара, – на самом краю леса, у оврага, павшую в неравной битве с медведем. А у старухи Ильиничны, обозвавшей Варвару пустоцветом, засохли все яблоневые деревья и тяжело заболел маленький внук.

Ильинична после этого всячески пыталась загладить свою вину. Она носила Варваре крынки домашней сметаны, парное молочко, свежие яйца, да только Варвара не принимала ее подношений и говорила: «Не у меня тебе надо просить прощения, не у меня». Ильинична уходила ни с чем.

Жила Варвара в полном одиночестве – ни мужа, ни детей, ни хозяйства. Избушка ее одиноко стояла у самого леса, ничем не огороженная, причем лес этот Варвара вырастила вокруг домика сама. Деревья обступали избушку вплотную – и ни одному любопытному взору не удавалось заглянуть в маленькие невысокие окна, чтобы узнать, что же там делается.

Самой Варваре было около пятидесяти лет. Угрюмая, немногословная, с проницательным взглядом иссиня-черных глаз, она ни с кем не дружила, не искала ничьего расположения, не рассказывала о себе. Деревенские бабы поговаривали, что летом Варвара собирает в лесу травы, ягоды, какие-то коренья и якобы этим и живет. Другие утверждали, что Варвара берет деньги с тех, кто приезжает к ней излечиться от тяжелого недуга.

С деревенскими бабами Варвара дружбы не заводила, сплетни собирать по чужим лавкам не любила, да и сама незваных гостей не жаловала.

Вся прошлая ее жизнь – до переезда в село – была овеяна множеством легенд и домыслов, покрытых печатью тайны. Никому не раскрывала Варвара своего сердца – ни одной живой душе, даже своему умненькому черному коту с почти человеческим взглядом внимательных зеленых глаз.

А между тем славилась Варвара своим умением заглянуть в душу человека и увидеть все его мотивы – тайные и явные, – и прочитать их, как по открытой книге. Однако умение это, переданное ей много лет назад вместе с навыками целительства, было связано с одним печальным эпизодом в ее молодости. Эпизодом, едва не стоившим ей самой жизни.

Давно это было. Варваре тогда минул семнадцатый год. К черноокой черноволосой красавице с гибким станом сватались многие – поговаривали, глядя на нее: «Добрая будет жинка».

В Варваре – дочери потомственного донского казака Степана Панкратова – энергия жизни бурлила и переливалась через край. Господь наградил девушку не только редкой красотой, но еще и отменным воловьим здоровьем и бесстрашным, как у отца, характером. Лихо управлялась она в одиночку с самыми норовистыми лошадьми, по-мужицки ловко сидела в седле, шутя поднимала тяжелые снопы душистого сена на покосе. Звонкий смех ее и веселые песни не замолкали в доме, наполняя сердца слушавших их хмельной радостью.

Никто не знал точно, когда и почему вдруг здоровье Варвары начало сдавать. Смолкли понемногу песни и смех в доме Степана, не выходила Варвара больше на покос и другие работы. Сходила постепенно с ее лица живая краска, тускнели ясные лучистые глаза – Варвара угасала на глазах. А когда родители Семена – жениха Варвары – сообщили, что решили со свадьбой повременить, вот тогда Марья и схватилась за голову.

– Запрягай коней, Степан, – велела она мужу. – Нечисто тут дело, кто-то нехороший руку к ее судьбе приложил. Что же это такое – не больна девка ничем, а загибается? К Устинье-матушке поедем – авось совет даст какой или лечение.

Идти сама Варвара уже не могла. В повозку ее, маленькую и ссохшуюся, как старушку, вынес и положил отец. С лица Варвары не сходила бледность, губы посинели, а руки были ледяными, несмотря на знойный июль. Марья сидела рядом и безмолвно молилась.

– Вовремя привезли. Еще бы сутки – и случилось бы неминучее, – такими словами встретила их на пороге дома матушка Устинья, едва взглянув на Варвару. – Заносите в дом.

– Что это с ней, матушка, знаешь ли? – перекрестилась Марья. – Уж не из-за Семена ли тоской исходит?

– Порчу навели, – коротко отозвалась старуха, расправляя на Варваре одежды.

Она сняла со стены сухой пучок с травами и приложила его к сердцу Варвары.

– Выйди, Марья, – коротко приказала Устинья, усаживаясь с иконой у изголовья кровати. – Позову, когда все позади будет.

– Матушка, – Варвара впервые за несколько дней заговорила, – это знакомая твоя? Вон, в углу сидит, вся в черном.

– Закрой глаза, милая, не бойся ничего, – ласково ответила Устинья, осеняя крестным знамением каждый из углов по очереди. – Мы зла никому не делали, уходи, откуда пришла.

– Спит она, – предупредила Устинья Марью, с криком ужаса бросившуюся к бледной дочери. – До вечеру спать будет – не буди. Как проснется – дашь ей этот отвар выпить до последней капельки. Оберег я ей поставила крепкий, никто теперь не совладает с ней.

– Кто же это творит дела нехорошие? – спросила Марья тихо. – Кому это невинное дитя помешало?

– А ты к соседям своим приглядись, – посоветовала Устинья. – Мало ли тех, кому красота дочери твоей или ваше богатство поперек горла стоят! Приглядись внимательнее к порогу да двери: нет ли иголок, костей куриных, пучка волос. А как увидишь – руками не трогай. Собери в тряпицу все и закопай в землю.

– А Фекла повадилась к нам ходить! – осенило вдруг Марью. – Соседка наша! Все сидела у нас по весне часами да Варвару все нахваливала – и умница-де, и красавица, и от женихов отбоя нет. А Аннушка ее горемычная никак замуж выйти не может, двадцать восьмой год пошел уж.

– Фекла это или нет – сказать не берусь, – отрезала Устинья. – Да только будь внимательна с теми, кто сегодня в дом к тебе придет. И смотри: ничего никому сегодня из дома не давай, даже соли или краюху хлеба. Запомни же: умолять будут, кричать – а ты стой на своем: «Не дам, и все тут».

В тот же вечер Фекла не замедлила заявиться к Панкратовым со странной просьбой.

– Марьюшка, мне бы хлеба, – попросила она, шаря глазами по комнате и подмечая каждую деталь. – Свой печь только завтра стану, а на утро хлеба-то и нет.

– Не дам, – спокойно ответила Марья, – не ужинали мы еще.

– Да как же это? – поразилась Фекла. – Неужто соседке краюхи хлеба пожалеешь?

– Хлеба добрым соседям не жаль. Только сыновья с поля вернутся – им есть нечего будет. Приходи, Фекла, в другой раз.

– Да как же в другой раз, ежели мне сегодня надо! – закричала Фекла. – Где это видано, где это слыхано, чтобы соседи гостям хлеба жалели? Дай хоть корку вчерашнюю!

– Нету, Фекла, вчерашнее курам скормила!

– Да соли хоть дай щепотку! Не могу я с пустыми руками уйти! – разбушевалась не на шутку Фекла. Выглянувшая из-под полога Варвара ощутила странный гнилостный запах, ползущий по всей горнице черной змеей. Позади Феклы стояла черная непроницаемая тень.

Варвара вскрикнула и потеряла сознание. Очнулась она уже тогда, когда Феклы в горнице не было. Мать в белом платке обходила углы со свечой, шепча про себя слова молитвы.

– Ради Аннушки своей она старалась, – сказала она, заметив, что Варвара проснулась. – Кормила тебя сливами из своего сада и завидовала тебе, красоте твоей. Вот только тем, кто чужое счастье ворует, плохо потом приходится. А ты не тужи, все твое при тебе останется, да еще и приумножится. На-ка, выпей, – и она поднесла к губам дочери приготовленный Устиньей отвар.

Много воды утекло с тех пор. Выданная замуж в соседний хутор Аннушка сгинула бесследно – поговаривали, что муж ее был горяч и скор на расправу. Сама Фекла пропала при странных обстоятельствах, в весеннее половодье.

Варвара так и не сумела вернуться к прежней себе – веселой, беззаботной хохотушке. Произошедшее надломило ее, научило быть осмотрительной и внимательной к окружающим. Матушка Устинья, пока жива была, научила ее многому: разбирать целебные травы, готовить отвары, заговаривать боль.

Побывавшая на границе двух миров Варвара открыла в себе удивительный дар – чувствовать запах души человека. Нередко видела она улыбающихся святош, наполненных самой черной злобой до глубин души своей, и перестала со временем удивляться несоответствию внешнего и внутреннего.

Поселившись в одиночестве на краю лесной опушки, она вела отшельнический образ жизни. Люди считали ее дикой и странной. И не знали того, что больше всего эта странность доставляет страданий ей самой: она видела, сколько времени осталось у человека. Видела – но сказать не могла. Да и вряд ли бы ей поверили.

Впрочем, в самых сложных обстоятельствах всегда отправляли за Варварой. Она приходила раньше кареты «Скорой помощи», подмечая то, что не видел глаз врача. И – лечила, заговаривала, отпаивала настоем трав, не отходя от кровати человека сутками, если это было необходимо.

– А она и правда приворожить может? – спросила Лизка, когда они, поминутно оглядываясь по сторонам, выбрались к речке и пошли вдоль берега, где их скрывали от чужих глаз густые заросли ежевики.

– Конечно может, – уверенно сказала Груша. – Ты, главное, не болтай об этом никому, она этого не любит. Она и забеременеть помогает, если надо. Или наоборот. Травы знает, разговаривает с ними. Да ты не дрейфь, она не страшная, – добавила она, заметив, как бледнеет на глазах Лизка.

Попав из жаркого августовского полудня в прохладные сенцы, Лизка со страхом огляделась. По стенам были развешаны пучки трав и ягод, пахло расплавленным воском, ладаном и лесом. Здесь было прохладно и очень тихо. Со скамейки на вошедших не мигая смотрел черный зеленоглазый кот.

Варвара сидела за столом в горнице. Она подняла на Лизу черные глаза.

– Вижу, зачем явилась, – хрипло сказала она, не обращая никакого внимания на Грушу. – Вот только предупредить хочу, что приворот – это грех большой. Не страшно Его разгневать?

– Нет, – храбро ответила Лизка. – Счастливой быть хочу. Хочу, чтобы моим был, только моим! Я все принесла, вот фотография и деньги.

– Ну что ж, дело твое, – равнодушно обронила Варвара, придвигая к себе тарелку, наполненную водой. – Клади сюда.

И на стол, весь заставленный горящими свечками, легла фотография Котьки Подгорного, передовика производства, отца троих детей и верного мужа. Та самая фотография, которую Груша сняла со стены Почета на кирпичном заводе.

Глава 8

Котька с раздражением смотрел, как Клава укладывает в люльку мотоцикла чайный сервиз «Изабелла» – подарок для Юры и Алии. Вечером у соседей намечались посиделки, и Котька с женой, конечно, тоже были приглашены.

– Вот это подарок так подарок – не стыдно будет в глаза людям смотреть! – с гордостью сказала Клавка, усаживаясь поудобнее. – Поехали давай, я мамке обещала за час обернуться!

– Так и обернулись бы, если б ты в райцентре все лавки да магазины не обошла! – В Котьку словно вселился злой дух, он завел мотор с пол-оборота.

– Ой, замолкни уже! – прикрикнула на него Клавка, придерживая обеими руками норовящую улететь с головы летнюю панамку с целлулоидными вишнями на полях. Шляпка была праздничной, «на выход»: Клавка надевала ее, когда ездила в город или в райцентр за покупками. – Можно подумать, это мне надо было – в очередях толкаться да подарки для дружка твоего и чернявки этой выбирать!

Раздраженный донельзя Котька ничего не ответил – лишь посильнее надавил на педаль, да так, что красный мотоцикл «Иж-Юпитер» под ним громко затарахтел, заглушая слова Клавки.

«Послал же Бог подарочек, – сердито косясь на жену, размышлял Котька. – У других бабы как бабы: спокойные да ласковые. А эта! Что ни скажешь – все не так. Ты ей слово – она тебе десять! Все наперекор делает, нарочно хочет его позлить, курва! Уж и бил он ее за язык ее злой, и грозил, что уедет от нее, – она неизменно отвечала: «Скатертью дорога». Ничего не боится, зараза, ничего!

– Остановись-ка, конфет куплю детям! – перекричала гул мотора Клавка. – Забыла про конфеты-то. Коть!

Котька делал вид, что ничего не видит и не слышит. Всегда выполняющий все просьбы жены, в этот раз он проехал мимо лавки со сладостями, по пути специально зацепив колесом большую лужу.

– Глаза разуй, не видишь – лужа на дороге! – заорала Клавка, вытирая с лица грязные брызги. – Останови таратайку свою, не слышишь, что ли?! Останови!

Разгневанная и всклокоченная, она, как только мотоцикл остановился, выскочила из люльки и побежала назад, к лавочке. Просить Котьку развернуться было бессмысленно – все равно не послушает.

– Знаю я твои конфеты! Опять к Светке языком почесать идешь! – крикнул ей вслед Котька. – Если через пять минут не выйдешь – пеняй на себя: пехом будешь до дома топать!

– Тебя не спросила, когда мне выходить! – и Клавка, не упустив случая оставить за собой последнее слово, скрылась в магазине.

Магазинчик этот был придорожным – сюда приезжали со всех районных деревень и поселков. Здесь можно было найти все: скобяные изделия, детскую одежду и обувь, кухонную утварь, продукты – главным образом рыбные и мясные консервы и сладости. Выбор, конечно, был небольшой, но тем не менее магазинчик пользовался большой популярностью среди местных жителей. А все потому, что в нем работала прехорошенькая продавщица Светочка.

Светка была в курсе всех событий, произошедших за последнюю неделю в радиусе пятидесяти километров. Обслуживая за день большое количество людей самых разнообразных профессий, она умудрялась найти для каждого время, чтобы поболтать. Почтальон, учителя, водители, парикмахеры, доярки, грузчики, киномеханик, инженеры, врачи и медсестры из центральной районной больницы – в удобно расположенный магазин заглядывали все. И каждый приносил с собой Новости и События. События эти в не знающих устали устах Светки обрастали новыми подробностями и отправлялись странствовать по району уже самостоятельно, на собственных «крыльях».

– О, Клавка пришла, – приветствовала Светка лучшую подругу. – Ну, какие новости?

– Уффф, – Клавка, отдуваясь, присела на низенькую табуретку у прилавка. – Конфет положи, лимонных, полкило. Какие новости? Да никаких. Подарок искали Юрке.

– Знаю, Ивановна уж хлопочет с понедельника: и конфет купила, и печенья, и муки взяла полмешка.

– А эта ее Лизка приходила, нет? – как бы невзначай спросила Клавка, стараясь не выдать своего волнения. Светка умела считывать скрытые мотивы вопросов, и здесь нужно было быть очень аккуратной.

– Лизка-то? Да вот как раз перед тобой заходила, ленты купила розовой и еще чего по мелочи, – сообщила Светка, высматривая кого-то в окошке. – Все сетовала, что пешком идти придется – на автобус рейсовый опоздала! А, да вон и она сама – с Котькой твоим болтает стоит.

Клава обернулась к окну. У автобусной остановки стоял мотоцикл Котьки, а сам он грузил пакеты Лизки в люльку. Лизка в открытом белом сарафане улыбалась и что-то говорила Костьке.

– Ладно, пойду я, – заторопилась Клавка.

– Да куда ты?! А конфеты?!

– Потом, Свет, потом!

Светка, усмехнувшись, высыпала кулек лимонных карамелек обратно в ящик.

– Здравствуй, Клавдия! – Лизка, уже успевшая усесться в люльку, очаровательно улыбнулась Клавке. – Вот удача, что вас встретила: автобус-то мой ушел.

– Давай, Клавк, садись, – поторопил ее Котька. Клава не могла не заметить его воодушевления и улыбки до ушей.

Котька завел мотор и, кивая на прощание стоявшей поодаль Светке, двинулся к поселку. Тощие колени жены, уткнувшиеся в его спину, раздражали его чрезвычайно. Господи, до чего же склочная и вздорная у него бабенка. Все не так ей, все не по нраву. Вечно ходит с кислым видом, словно лимонный сок выпила. За это он в шутку называет ее пирамидоном – та еще кислятина.

То ли дело соседская Лизка! Улыбчивая, спокойная, милая. И почему он раньше не замечал, как она необыкновенно хороша?

Уже ближе к вечеру Клава поставила опару для блинов. Дети и Котька любили ее блинчики – Клава была большая любительница возиться с тестом и часто пекла пироги, блины, плюшки. Блинчики у нее получались лучше всего: тонкие, словно кружевные, кругленькие – они будто улыбались со сковороды и призывно манили: «Съешь меня».

Вернувшись в кухню с крынкой молока, Клава увидела, что муж так и не притронулся к блинам. Обладавший отменным аппетитом, сейчас он равнодушно смотрел на стол ничего не выражающим взглядом.

– Эээй! – Клавка помахала перед лицом Котьки ладонью. – О чем задумался? Ешь, простынет все!

– Не хочу, – Котька почти брезгливо отодвинул сковородку на край стола. – Сыт. Пойду я.

– Да погоди немного, щас чаю налью, – Клавка застыла с кружкой в руках, провожая мужа удивленным взглядом. Что это с ним? Никак заболел?

Обеспокоенная, она пошла за Котькой и застала его у дровяного сарая. Присев на бревно, приготовленное для распила, он задумчиво закурил, и Клаву неприятно поразил его пустой, отрешенный взгляд и тоскливое, какое-то страдальческое выражение лица.

– Кость, – неуверенно позвала она его. – Если живот от блинов болит, ты так и скажи, я кашу сварганю.

Костя не отвечал – лишь скользнул все тем же равнодушным взглядом по жене. Острое предчувствие несчастья холодной змеей проскользнуло к ней в сердце, поселив в нем зерна раскаяния за свои неподобающие речи.

– Кость, ты если заболел – скажи, я на завод сбегаю, скажу начальству, – мягко сказала Клава, присаживаясь рядом с мужем и не замечая, как передергивает его от ее нежного прикосновения к руке. – Коть, а Коть…

– Да ниче у меня не болит, что ты пристала: «Коть да Коть», – Котька зло втоптал окурок в землю и поднялся. – Надоела до смерти, вот тут ты у меня уже сидишь со своим «Коть», – и он выразительно провел по своему горлу ребром широкой ладони.

Клавка пожала плечами, словно стряхивая услышанные тяжелые слова со своих плеч на землю. Слышать подобное ей приходилось и раньше, но сейчас ее поразил злой и враждебный тон мужа – таким прежде он с ней никогда не разговаривал. И, лишь когда она увидела обращенный к соседскому забору тоскливый взор Котьки, все вдруг встало на свои места. Странно, как же она проглядела увлечение мужа другой женщиной, ведь Клава всегда была начеку, словно сторож.

«Быть начеку» стало девизом Клавкиной жизни после того, как она вышла за Котьку. Симпатичный темноволосый парень, лихо игравший на гармошке любые мотивы, мигом привлекал взоры девушек на вечерах в клубе, поэтому дальновидная Клава тут же притаскивала табуреточку и усаживалась рядом с Костей – охранять. Весь ее строгий внушительный вид без слов говорил девицам – «Свое добро никому не отдам».

Клава и сама незаметно любовалась мужем, когда он, запрокинув голову, ловко и быстро перебирал пальцами клавиши и пел. Пел чудные песни сочным, бархатным голосом – так, что у нее захватывало дыхание, а сердце заходилось в сладкой истоме. Она очень любила Котьку – неловко, неуклюже, порой слегка грубовато, но любила. Она старалась не думать о том, любит ли ее Костя. И никогда не забывала, что поженились они с ним благодаря болтливости всевидящих деревенских жителей.

Глава 9

Котьку в поселке любили. За скромный характер, трудолюбие, почтительное отношение к старикам – своим и чужим. Поэтому, когда стало известно, что младший Подгорный собирается жениться на Груше – разбитной девке с мутным прошлым, вдобавок старше его на несколько лет, – переполошились все.

Груша – точнее, Агриппина Яковлева – появилась в поселке несколько лет назад. Купила небольшой домик у старухи Глебовны, собиравшейся на постоянное житье к сыну в город, собственноручно вскопала небольшой огородик и очень быстро освоилась на новом месте. Устроилась на работу в местную лавочку на три дня в неделю с восьми утра и до полудня, после двенадцати закрывала лавочку и шла домой, а чаще сидела на завалинке и лузгала семечки. Местные бабы, держащиеся за своих мужиков, как блохи за собачий хвост, недолюбливали ее и в гости не звали – поговаривали, что беспринципная Грушка не прочь снова выйти замуж. Хотя сама Грушка утверждала обратное.

– Да на что мне такое несчастье – муж?.. – смеялась она хриплым смехом – Я и баба, я и бык, я корова и мужик! И землю пахать могу, и дрова рубить умею, и баню затоплю, и воды натаскаю, если надо. А на мужика не наготовишься. Плавали – знаем!

И все же, несмотря на хвастливые самодовольные речи, быстро выяснилось, что мужик для Груши – вовсе не несчастье, а одна из приятных составляющих ее легкой, не обремененной бытом жизни. Тракторист Виталик, женатый киномеханик Слава, временные дачники, имен которых не помнил никто, – мужчины сменяли друг друга в Грушкиной постели, как ночь сменяла день. Все были довольны, за исключением разве что Ольги – жены Славика. Та оказалась женщиной дальновидной и скандалов мужу затевать не стала – лишь собрала вещи и уехала в родную деревню, оставив мужу короткую записку: «Или я, или ш… эта подзаборная, выбирай!» Пораскинув мозгами, Славка собрался и уехал за женой, хотя переезд в маленькую деревню, в которой не было даже собственного клуба для молодежи, ставил крест на его любимой профессии.

После отъезда Славика Груша откровенно заскучала, стала злобной и агрессивной. От тоски и одиночества стала затевать склоки и распри с соседями, в магазине норовила обсчитать редких покупателей, а если ее пытались уличить в обмане, безбожно ругалась и хамила.

– Да на кой мне твои копейки, считать выучись сначала, а потом претензии предъявляй! – плевалась она огнем на робкие замечания пересчитать сдачу. – На, подавись. Бог-то есть на свете, он все видит, мне чужого не надо!

Был ли Бог в здравом уме, когда сводил Грушу и скромного, как луговая ромашка, Костю Подгорного – неизвестно. Вот только одним прекрасным днем Котька забрел в лавочку в поисках гвоздей-сороковок. И понял, что пропал.

Неискушенного в любовных делах Котьку Грушка прибрала к рукам так крепко, что самому ему было не выбраться. Впрочем, выбираться Котька и не собирался: тело, впервые познавшее радости плотской любви, пребывало в состоянии сладкой полудремы и явно властвовало над разумом. Котька увяз в этой истории, как муха в меду.

Счастливая Грушка готовилась к свадьбе и шила себе белое платье, когда на ее голову ахнула беда. Будущая свекровь, проведя разведку, выложила перед оторопевшим сыном такие факты, перед лицом которых ему пришлось очнуться.

– Жить тебе, сынок, – припечатала старуха, рассказав ему о прошлом «невесты». – Ты еще молодой, и детки у тебя будут. А вот у нее со здоровьем, поди, беда – всю деревню через себя пропустила.

С Клавой Котька познакомился в клубе. Вернее, она подошла к нему сама – похвалила умелое исполнение и попросила сыграть еще. Польщенный, он посмотрел на девушку уже с интересом – будучи скромным и даже застенчивым от природы, он никогда не изъявлял желания знакомиться с девушками первым. Клава умело воспользовалась этим.

В муже в первую очередь она ценила то, что он никогда не пил. На застольях, когда все мужики, блестя глазами, чокались и пили за здоровье и за жизнь, Котька делал вид, что пьет наравне со всеми, но на самом деле ничего больше двух рюмок водки выпить не мог – слабел, кружилась голова. А вот конфет, пряников и печенья мог съесть огромную гору, и в карманах всегда таскал небольшие леденцы. Выкурив сигаретку, Котька неизменно вытаскивал из кармана пиджака барбариску или «Дюшес» и застенчиво закладывал за щеку, словно стеснялся своего пристрастия.

Семейная жизнь Подгорных покатилась своим чередом. Один за другим у пары родились мальчишки. А вот Груша с тех самых пор затаила обиду на Клавдию. И обещала отомстить, как только представится случай.

Глава 10

Свадьба получилась шумной и людной: родственников у Коломийцевых было много. Съехались с окрестных деревень двоюродные и троюродные братья и сестры, их мужья и жены, дети, дети детей, соседи, однокашники Юры, бывшие коллеги Катерины Ивановны. Очень скоро в небольшом домике и шагу некуда было ступить. Пришлось поспешно ставить к столу еще одну длинную скамейку, но мест все равно не хватало, поэтому после плотного обеда решено было переместиться на улицу.

Алия с Юрой сидели во главе стола и принимали поздравления. Гости говорили много и охотно, желали счастья и «долгих лет». Дарили в основном утварь: посуду, полотенца, подушки, постельное белье. Дядя из Макаровки подарил симпатичную беленькую козочку.

– Да куда им коза, Павлик, они ж в городе живут, – смеялась Катерина Ивановна. – Разве что на мясо пустить.

– Какое там на мясо, – сердился дядя Павел, хватая сопротивляющуюся козу за рога. – Это ж молочная козочка, у нее молоко лечебное! А у них дети! Нет, пусть забирают в город – Маня и на балконе может жить, не гордая! Так, ну «горько», что ли?

– Горько! – затянули хором гости. – Горько!

– Ты чего грустишь? – шепнул Юра Алие на ухо. – Что-то болит?

– Да, нехорошо мне, пойду лягу, можно? – она с мольбой заглянула ему в лицо, и Юра растаял снова, растворившись полностью в черноте этих бездонных грустных глаз.

– Конечно, что ж ей делать с нами за столом, – бросила Лиза в спину невестке. – Поди, первую свадьбу вспоминает свою – как на полу руками плов ели да песни басурманские пели. Кстати, Юр, я слышала, что у них там принято в приданое девушкам табун овец или лошадей пригонять. Или она у тебя бесприданница?

– Лизавета, уймись, – беззлобно отвечал Юра, восседая во главе стола. – Какие-то у тебя устаревшие представления о жизни.

Живот у Алии и в самом деле побаливал – с самого утра она готовила, мыла, накрывала на стол, не решаясь попросить помощи у ехидной золовки. Блаженно вытянув ноги на кровати, она прикрыла глаза и положила руки на живот – от жары и усталости ее клонило в сон. Но сильнее боли оказалась горечь – она подкатывала к самому сердцу, мешая дышать, а в горле закипал плотный ком непролитых слез.

Все было ей здесь чужим, решительно все. Золовка, вставляющая язвительные замечания, неодобрительные взгляды соседей. Чужая деревня, чужие песни, чужой язык. Даже чай, излюбленный ее напиток, здесь был другим – слишком слабым, без терпкого вкуса полевой душицы, дышащей запахом земляничных полян. На ее родине ароматный крепкий напиток разливали по чашкам полнехонько до самых краев и подавали гостям, уважительно придерживая двумя руками. Чай был таким горячим, что обжигал губы, поэтому пили его из широких фарфоровых пиалушек или блюдечек. На сабантуях, свадьбах и на празднике Курбан-байрам к нему непременно подавали сочащийся медом чак-чак, сладкий рассыпчатый бэлиш с рисом, изюмом и курагой, хрустящие трубочки, сытные ноздреватые блины. А уж как освежала такая чашечка чая, выпитая после утомительного покоса в жаркий июльский полдень!

Алия с грустью вспоминала о том, как играли свадьбы в ее родных краях. Невесту привозили в дом жениха и расстилали перед ней пуховую перину. Будущая свекровь встречала невестку на пороге дома и угощала ее медом и маслом, приговаривая «Будь, как мед, сладкой, как масло, податливой». Празднование продолжалось несколько дней, и все это время в доме и во дворе не смолкали шутки, смех и мелодичные напевы гармошки.

Нет, ей самой не довелось побывать на собственной свадьбе главной гостьей. И в дом к мужу и неприветливой свекрови пришла Алия без табунов лошадей и овец, а только лишь со стопкой книг и потертым чемоданчиком – это было все ее приданое. И «горько» на свадьбе ей не кричали – горькой, если вдуматься, была вся ее жизнь, до того самого момента, пока они не повстречались с Юрой…

В огороде, у самого забора, склонила ветви одинокая яблоня. А перед глазами Алии все еще стоял щедрый и раскидистый яблоневый сад в родном доме – такой, каким она его помнила, каким он был еще при жизни матери.

Нет, ни о чем не жалела она, выйдя замуж за Юру. Она полюбила его всем сердцем в тот самый миг, когда увидела его серое, изможденное лицо на больничной койке. Не жалела о своем решении она и сейчас. Но перед глазами, когда она закрывала их, стояло укоризненное лицо умершего супруга. И ей казалось, что он грозит ей несчастьями и болезнями.

– Я больше не пропаду, – твердила она перед сном, наскоро отчитав про себя ежевечернюю молитву. – Моим детям больше нечего будет бояться. Я не боюсь тебя больше, Ильдар. Не боюсь.

Но, несмотря на это, снова и снова ей снился один и тот же сон: как первый муж ее медленно поднимается на гору, уводя с собой за руку их сына. И, глядя на нее исподлобья, говорит:

– Быстро же ты меня забыла, Алиюша. Хорошо, хоть сын меня помнит. Пусть будет рядом со мной, ему здесь лучше будет.

Не раз и не два просыпалась она, крича от страха и боли. Отбрасывая в ужасе руку Юры, пытавшуюся ее обнять, она кидалась к кровати сына, чтобы убедиться, что он жив. Потом валилась в кровать, уже боясь заснуть снова.

– Нет, Ильдар, нет, уходи, – молила она, пытаясь во сне отобрать сына. – Оставь, не надо, он еще маленький!

Как раз эту сцену и застала Лизка, заглянувшая тайком в комнату к снохе.

– Ильдар, Ильдар, – повторяла Алия в горячечном бреду сна, разметав по подушке длинные косы, – Ильдар.

– Ильдар, значит, – усмехнулась зло Лизка, беря на заметку это имя. – Ну-ну. То-то братец обрадуется, когда узнает.

И Лизавета побежала докладывать обо всем брату.

– Сюрприз от твоей женушки, братец! – протянула Лизка нахально. – Новость. Секрет от нее сердечный. Только платный он, секрет. Заплатишь – расскажу. А нет – ходи в дураках всю жизнь, дело твое. Ну?

Юра вытащил из кармана мятую бумажку и вопросительно посмотрел на сестру. Лиза, схватив деньги, мигом поведала Юре обо всем увиденном в горнице.

– Ну и для чего ты мне это рассказала? – тихо спросил Юра у сестры. – А, Лизок? – Владел Юра собой превосходно, но по лицу его – Лизка успела заметить это – пробежала черная тень.

– Да о тебе ж пекусь, братец! – Лизка заботливо поправила воротничок рубашки брата, смахнула невидимые глазу пылинки. – Не хочу, чтобы ты всю жизнь в дураках прожил! Ты ей, значит, всю душу, сердце и зарплату, а она по ночам о каком-то Ильдаре грезит, вот, значит, как! В постели вас-то при таком раскладе трое получается!

Юра рассматривал свои босые ступни так, словно в первый раз видел их. И – молчал.

– Неужто не обидно тебе, Юрок? – снова заговорила Лизка. – Ты к ней и к ее ребенку со всей душой, а она в день свадьбы во сне другого видит! Значит, думает о нем! Мечтает! Его видит на твоем месте! Открой же ты глаза, ну! Гони ее в шею, пока не поздно! Да я за-ради такого дела даже сумку ей собрать помогу! – Лизка порывисто вскочила и схватила дорожную сумку, стоявшую в сенях за дверью, но Юра успел схватить ее за руку.

– Пусти, дурак, чего делаешь? Больно ведь!

Хватка у Юры оказалась сильной, и вырваться из нее было не так-то просто. Юрка, сузив глаза, приблизил побелевшее лицо к перепуганной Лизке и тихо, но вполне отчетливо сказал ей:

– Лизок, ты зря стараешься. Я все знаю.

– Что знаешь? – перепуганная Лизка тоже понизила голос до шепота. – Что она во сне другого зовет?

– Да не зовет она, не зовет! Убегает от него, понимаешь? – Юра отпустил Лизку и устало привалился спиной к печке, задев ногой скамью с ведрами. Ведра в темноте глухо звякнули, и сразу за стенкой заворочалась в кровати Алия. – Злой он у нее был, бил ее нещадно, а она терпела. Ради сына. И жалела, когда узнала, что заболел.

– Ага, убегает! Это она тебе сказала? – протянула недоверчиво Лизка. – Верь ты ей больше! Правильно тетя Лида говорит – это такие хитрые люди, им ничего не стоит доверчивого человека вокруг пальца обвести! Ты, Юрочка, еще не понимаешь, кого в жены берешь, опомнишься – а потом поздно будет! Заберет у тебя все имущество эта змея подколодная.

– Слушай! – Юрка вскочил с лавки, сжав кулаки. – Ты сейчас о ком говоришь, а? О себе?! Хороша сестрица! Ты зачем мне все это рассказала? Смолчать не могла, раз уж так обо мне заботу проявляешь?! Хотелось мне побольнее сделать, да не удалось? А, Лизка? Или… – в голосе его промелькнула догадка. – Или боишься, что денег больше высылать не буду, поэтому стараешься?

– Не нужны мне твои деньги, я и сама скоро зарабатывать буду! – выкрикнула Лизка, понимая, что ее раскусили с поличным. – А ты просто дурень, Юрец! Такие бабы вокруг тебя вились, а ты эту привел! Чужая она нам, понимаешь? И своей никогда не станет!

– А ты прими по-человечески жену брата, поговори с ней ласково – может, и станет своей! – грозно сказал Юрка, надвигаясь на Лизку. – Лучше своей жизнью занимайся, ребенка воспитывай, на работу устройся! А то сидишь дома и у матери на помаду клянчишь, а у ней пенсия копеечная, если хочешь знать! Хорошо устроилась, сестрица! Муж выгнал – так на шею пожилой матери залезла, ножки свесила да погоняешь, да?

– Юрочка, успокойся! Я устроюсь, Юр! Успокойся только! – Лизка испуганно пятилась к двери – Юру довести до бешенства было сложно, но если уж такое случалось, от него стоило держаться подальше. Сейчас брат напоминал разъяренного быка, грозно надвигающегося на матадора.

– Я тебе сразу сказал, Лизок, я свою жену в обиду не дам!

– Ага, жену в обиду не дам, а сестру можно, значит? – Лизка толкнула задом тяжелую дверь и вылетела на улицу.

– Ой, спасите, братец с ума сошел, на людей кидается! – завизжала она громко, кидаясь к гостям и прячась за их спинами. – Не подходи, не подходи ко мне! – закричала она застывшему на пороге Юре и громко, истерично разрыдалась.

Гармошка в руках Котьки, наигрывающего незатейливый мотив, вдруг задохнулась и замолчала. Котька тяжело поднялся с места, подошел к Юре.

– Ты как посмел ее обидеть? – кулак друга детства впечатался в нос ничего не подозревающего Юры. – Это же сестра твоя! – второй удар свалил Юру с ног.

– Котька, ты что делаешь, прекрати! – Клавка, визжа, повисла на руке мужа. – Что ж вы сидите, он же его убьет сейчас! Отпусти его, Котькаааааа!

– Юра! Вы что делаете?!

– Катерина, воды неси, воды! Мы их сейчас разольем!

В поднявшейся суматохе никто не замечал довольного лица Лизки. Она уже успела отойти от первого испуга и, переплетая на ходу распустившуюся косу, уселась за опустевший стол рядом с дедом Пахомом. Дед Пахом, справивший в прошлом году девяностолетие, был туг на ухо и слегка подслеповат.

– А что, танцы уже началися? – спросил он у Лизки.

– Не танцы, дед Пахом, – драка, – пояснила спокойно Лизка, придвигая к себе блюдо с пирогами. – Какая ж свадьба без драки?

Глава 11

– Да ты что, Котька, ополоумел, что ли? Михалыч, держи крепче!

Котьку с трудом оттащили от лежащего Юры три здоровых мужика, но, несмотря на это, он делал отчаянные попытки вырваться и вновь ударить друга, распростертого на земле. Выбежавшая на шум Алия, увидев кровь на лице мужа, страшно закричала и рванулась к Юре.

– Все хорошо, я в порядке! – заверил ее Юра и, пошатываясь, поднялся на ноги. Он оглядел собравшихся, ища глазами Лизку и, не найдя ее, обратился к Котьке:

– За что?

Котька издал утробный звериный рык и сделал новую попытку вырваться. Кулаки его сжимались, из-за частого и тяжелого дыхания грудь ходила ходуном, глаза были налиты кровью от ярости. Казалось – еще секунда и он, брызгая пеной изо рта, вцепится смертельной хваткой лучшему другу в глотку.

– За что? – не своим голосом повторил Котька. – За то, что женщину обидел! Женщины – слабый пол, их и пальцем трогать нельзя!

В толпе раздались неуверенные смешки: сельчанам было хорошо известно, что Подгорные грызутся постоянно, а Котька, позабыв о принадлежности Клавы к женскому полу, частенько поколачивает ее.

– А жена у тебя, значит, не женщина? – звонко выкрикнула Клавка, заливаясь краской от стыда.

– Ты сама виновата! – неприязненно отозвался Котька. – Всегда первая начинаешь!

– Позорище какое, на лучшего друга с кулаками полез, баламошка! – не унималась Клава. – Его ж как человека пригласили на свадьбу, а ему ж перед девками молодыми порисоваться хочется! Петух драчливый! Давай, прощения проси перед другом и женой его, и пойдем домой! Стыдобища, глаза на людей совестно поднять!

– Не буду просить! – Котька смерил презрительным взглядом спокойно стоящего перед ним Юру. – Это ему надо прощения перед сестрой просить! Ни за что сестру обидел!

– Да кто тебе сказал, что обидел, тебя ж не было там! – вступилась за сына Катерина Ивановна. – Юра мой – как христосик, и мухи не обидит! А Лизка воду мутит знатно! Да где ж она сама?

– Всех перессорила, лбами столкнула – а сама в кусты! Знает кошка, чье мясо съела! – со злостью сказала Клавка. – А ты еще и защищать ее вздумал! – повернулась она к Котьке. – Ступай домой, полудурок!

– Пшла ты, дура, – припечатал Котька. – Иди куда хочешь, надоела хуже пареной репы! Да отпустите вы! – приказал он мужикам, в ярости одергивая порванную рубашку. Затем подошел вплотную к Юрке, смерил его тяжелым нехорошим взглядом и ушел со двора – женщины испуганно брызнули во все стороны. Котька шагал по тропинке через высокую траву к реке. Закатное солнце высвечивало через дыру в рубашке его загорелое тело. А на дорожке сиротливо лежала позабытая гармонь.

С его уходом толпа ожила. Гости нехотя разбрелись по своим местам, все еще живо обсуждая произошедшее.

– Во дела! И че это с Котькой случилось?

– Клавка, ты своего мужика на цепь сажай, это ж собака, а не мужик!

Клава опустила голову и, повернувшись, пошла за ворота. Ее хватали за руки, пытались обнять и усадить за стол, говорили что-то успокаивающее, но она, уже не скрывая слез, выбежала вон.

– Всякая сорока от своего языка погибает! – назидательно заметила Груша, довольно усмехаясь. – Где ж это видано, чтоб жена так с мужем разговаривала! Поделом ей!

Котька увидел Лизку издалека. Она сидела на берегу, опустив ноги в воду, и плела цветочный венок. Заслышав чьи-то шаги, она испуганно подняла голову, но, признав Котьку, улыбнулась ему и поднялась навстречу.

Не говоря ни слова, Котька шагнул ей навстречу и сгреб в объятия, не в силах справиться с охватившим его теплым и радостным чувствам. Голова кружилась, словно от легкого похмелья, на душе было легко и светло. Заходившее солнце золотило Лизкины волосы, которые она успела распустить, на щеках играл задорный румянец, а улыбающиеся губы напоминали переспевшие сладкие ягоды.

Лиза провела рукой по его порванной рубахе, скользнула пальцем в прореху. Все тело Котьки словно пронзило сильным электрическим разрядом.

– Больно? – тихо спросила она, нежно водя пальцем по его коже.

– Нет, – обмирая, ответил он. – Никогда не было так хорошо.

Глава 12

– Папа, а мама когда вернется? – любила спрашивать у отца маленькая Алия.

Абдулхак, человек серьезный и немногословный, души не чаял в дочери. Сказать «Никогда» он не мог, хотя и собирался тысячу раз. Чаще всего он переводил разговор на другую тему или отвлекал дочь незатейливой игрой. Но всякий раз, когда трехлетняя Алия, заглядывая ему в лицо и, хмуря брови-птички, настойчиво спрашивала о маме, язык у него каменел и прилипал к гортани.

– О-о, доченька, это еще не скоро случится, – нашелся он однажды, надеясь на короткую память маленькой дочери. – Весной это будет, когда яблони зацветут.

Тридцатитрехлетняя Гульюзем – мать Алии – скончалась в конце ноября, произведя на свет своего четвертого младенца. Опытная бабка-повитуха, принявшая в своей жизни не одну сотню родов, ничем не смогла помочь несчастной. Красавица Гульюзем умерла от потери крови, оставив на попечение безутешного мужа двоих сыновей и младшую дочь. Новорожденный – весьма крупный мальчик – не прожив на этом свете и двух дней, ушел вслед за матерью.

Их хоронили вместе. Календарная осень в тот год отличилась: мороз был по-зимнему крепким, стылая и мерзлая земля сопротивлялась скорбным движениям лопат – будто не желала принимать в свои недра так безвременно ушедшую молодую женщину и ее новорожденного сына. Абдулхак, не желая травмировать детскую память тяжелыми воспоминаниями, отвел ребятишек в день похорон к своей матери – Хаят, нестарой еще женщине, прямой как палка, с всегда сурово поджатыми губами. Несмотря на серьезный характер, была она очень доброй и справедливой, а улыбаться ее отучили горечь и тяготы жизни.

С кладбища Абдулхак вернулся глубоким стариком: черные густые волосы его поседели, на почерневшем от горя лице залегли глубокие борозды морщин. Он лег на кровать и проспал беспробудным сном три дня и три ночи.

Проснулся он оттого, что за плечи его трясли маленькие ручки.

– Папа! Папа, вставай, солнышко уже проснулось! – кричали ему в ухо Алия и пятилетний Азамат. Старший – Арслан – не говорил ничего и, кажется, осознавал тяжкую потерю.

Хаят присела рядом, заглянула в потускневшие глаза сына.

– Вставай, – тихо, но требовательно произнесла она. – Нельзя вслед за мертвыми в могилу ложиться. Живым надо жить!

– Зачем теперь жить, если жизнь моя умерла? – спросил Абдулхак бесцветным голосом. – Не хочу жить больше, – и он отвернулся к стене, не выказав ни малейшего желания подняться.

Хаят сунула детям три остывших перемеча и велела:

– Одевайтесь потеплее да ступайте на улицу, покатайтесь на санках. Как вернетесь – напеку вам блинов.

Убедившись, что дети ушли, Хаят набрала полный ковшик ледяной воды и вновь подошла к кровати сына.

– Абдулхак, вставай! – сказала она. И, когда сын повернул к ней бледное лицо, она окатила его водой прямо из ковшика. Ледяная вода не сумела вывести Абдулхака из равнодушия – он лишь спустил ноги с кровати и тихо заплакал.

– Как мне теперь жить, мама?! Я же не смогу без нее жить!

– Сможешь! – Хаят прижала голову сына к груди и стала покачивать его, как грудного младенца. – У тебя трое детей, Абдулхак! Их надо вырастить, выучить, на ноги поставить. Ты в ответе за них перед Гульюзем! Она на тебя смотрит с небес. И не простит, если ты их сиротами оставишь! Соберись ради детей!

– Я больше никогда не женюсь, мама! Не смогу.

– А вот об этом еще рано говорить, слишком рано! – Хаят ласково провела рукой по лицу сына, смахнула с его щек мелкие бусинки слез. – Придет еще весна, вот увидишь. И яблони в саду зацветут! Запомни – зима не длится вечно!

Абдулхак сдержал свое обещание. Ни одна женщина больше не переступила порог его дома в качестве жены. Ни на одну женщину он больше не посмотрел с вожделением и интересом. И ни одной не удалось зажечь потухшего пламени его некогда горячего сердца.

Первый год после смерти Гульюзем оказался для него самым тяжелым. Взгляд то и дело натыкался на предметы, связанные в памяти неразрывной нитью с любимой женщиной: стул, где она любила сидеть и вязать, зеркало, в которое она смотрелась, расчесывая свои длинные косы, подшитые ее руками легкие ситцевые занавески на окнах. Гульюзем была повсюду. Даже солнечный лучик, пробивающийся сквозь оконную раму, напоминал Абдулхаку о ее нежных и ласковых прикосновениях.

«Я здесь, здесь», – говорили ему две яблони под окном, качая на ветру тоненькими и еще слабыми ветками. Гульюзем посадила их позапрошлой весной в старом яблоневом саду и мечтала вслух, что когда-нибудь они будут срывать яблоки с этих яблонь прямо из окна кухни, сидя за столом большой и дружной семьей.

«Я здесь, – говорила герань на подоконнике, – ты помнишь меня?»

Абдулхак ненавидящим взглядом смотрел на ни в чем не повинный цветок. Ему казалось несправедливым, что руки, посадившие его в горшок, покоятся сейчас вечным сном под землей. В порыве необузданного гнева он как-то хотел вырвать цветок из земли и уже занес было руку над беззащитным растением, но перед глазами его в этот миг предстала Гульюзем, укоризненно качающая головой. В священном ужасе он отдернул руку и больше на цветок не покушался.

Держали его на этом свете только дети. И, глядя в их темные, словно зимняя ночь, глаза, он видел в них продолжение любимой женщины. Их глаза будто кричали: «Посмотри сюда, Абдулхак! Ты видишь, я здесь, я всегда рядом! Я жива и буду жить в наших детях!»

Чтобы не сойти с ума от тоски, Абдулхак занимал себя работой по дому. За считаные недели он научился вязать и по целым вечерам просиживал теперь у печи, вывязывая из овечьей шерсти теплые кофты, носки и варежки детям. Кофты, правда, получались кособокими, а варежки Абдулхак умел вязать только на правую руку. Но зато все изделия получались теплыми и отменно грели в суровые зимние месяцы.

С болью в сердце Абдулхак наблюдал за тем, как грустнеют с каждым днем мальчишки, как несмываемой печатью ложится на их лица черная тень осознаваемого уже ими сиротства.

Зато младшая – Алия не замечала затаенной боли в глазах отца. Она была по-прежнему очень живым и веселым ребенком. С утра до глубокой ночи в доме звенел ее голосок – звонкий, словно хрустальный ручеек, словно песня жаворонка. За этот звонкий голос Абдулхак – а за ним и все остальные – называли Алию не иначе как «Тургай»³.

– Пап, а когда мама вернется? – спрашивала Алия у отца, забираясь к нему на колени и играя с заросшей щетиной на его щеках.

– Весной, – отвечал неизменно Абдулхак, – когда яблони зацветут.

Вначале эти слова он произносил лишь затем, чтобы успокоить волнение дочери. Со временем он так привык к своему вранью, что даже сам поверил в него. И с удивлением ловил себя на мысли, что торопит наступление весны.

Беда пришла в середине мая. Семнадцатого числа – Абдулхак запомнил эту дату на всю жизнь – Алия влетела в дом с криком: «Папа, папочка, яблони распускаются! Значит, мама сегодня вернется?»

Хаят, услышавшая слова внучки, поспешила отвлечь ее сказкой про Камыр-Батыра⁴ и лепкой из теста, сунув в руки мягкий пластичный кусочек. Но Алия не слушала ее.

– Мама вернется! Мама сегодня придет! – возбужденно повторяла она, перебегая от одного окошка к другому. – С какой стороны она вернется?

– Мама не сегодня вернется, потом, – пробовал отвлечь ее Абдулхак. – Пойдем-ка лучше сходим к речке, там на лугу я такого жеребенка видел!

– Нет, не хочу, сейчас мама вернется, и мы с ней вместе пойдем! – заупрямилась девочка.

– Абдулхак, да скажи ты ей все! – в сердцах воскликнула Хаят, с тревогой наблюдая нарастающее волнение внучки.

– Не могу, – признался Абдулхак, берясь за ручку двери. – Скажи ей сама, мама. А я не могу.

Он целый день просидел у могилы Гульюзем, наблюдая за тем, как пробивается сквозь землю молодая сочная травка, и вернулся домой лишь под вечер. Уставшая от слез и собственного многочасового крика Алия уже спала, укрытая теплым одеялом. Во сне она судорожно и тяжело вздыхала.

– А я не знала, что ты трус, – с неодобрением заметила Хаят, поставив перед сыном тарелку горячего супа. – Надо было сразу сказать все девочке и не мучить бедняжку пустыми надеждами. Слышал бы ты, как она ревела!

– Сказала? – только и спросил Абдулхак у матери.

– Да, – кивнула головой Хаят. – Только она ответила, что ждать будет следующего года. Будущей весной на яблонях вновь появятся цветочки.

Абдулхак молча отодвинул стул и, ничего не говоря, вышел из дома в сад.

Яблони разрослись буйным цветом. В лучах вечернего майского солнца над ними все еще гудели медоносные пчелы. Пышные розовые бутоны источали сладкий упоительный аромат. Аромат весны, любви и жизни.

Абдулхак решительно подошел к первой яблоне и осторожно сорвал цветок. Нежные упругие лепестки на загрубевшей руке смотрели на него с печалью и легкой укоризной. Он безжалостно смял их и бросил на землю.

– Абдулхак, верно, с ума сошел, – говорили проходившие мимо его дома люди, – яблони в цвету обрывает.

– Да такое горе у человека – нетрудно и умом тронуться, – говорили другие, не в силах отвести взгляд от такого зрелища.

Абдулхак в тот вечер оборвал все цветки с яблонь – в саду их было четыре. Те, до которых он не смог дотянуться, пришлось сбивать палкой, и спустя пару часов на яблонях не осталось ни единого цветочка. Яблони в этом году не зацвели.

Не зацвели они ни через год. Ни через пять лет.

А в доме Валиевых фраза «Когда яблони зацветут» стала синонимом к слову «Никогда».

Глава 13

Жаркий август уже подходил к концу. Яблоньки в садах стонали под тяжестью плодов, умоляя ветры облегчить немного их участь, чтобы стряхнуть с себя тяжкую обузу, но легкий южный ветерок, еще вчера разгуливавший на морском побережье, не справлялся с работой и лишь лениво колыхал верхушки деревьев. Казалось, Бог позабыл о сущестовании маленькой деревеньки, расположенной вдоль полноводной реки Чермасан, – дождевые тучи в то лето старательно обходили ее стороной.

Яблоки – полосатые, красные, зеленые и желтые, прозрачно-розовые – выстилали еще зеленую траву разноцветным ковром. Их собирали, нарезали круглыми дольками, варили варенья и компоты, пекли пироги, высушивали и делали пастилы, а они никак не заканчивались, все падали и падали на землю крупным дождем.

– Ты эти яблони вообще сруби – все равно от них проку нет, – сказала Хаят невзначай за обедом. Ветки яблонь, посаженных рукой Гульюзем, за пару лет вытянулись в длину и теперь шаловливо заглядывали в окна, словно дети, высматривающие угощение на столе. На них – впрочем, как и на других яблонях в саду – по-прежнему не было ни единого яблочка.

– Нет, пусть растут, никому они не мешают! – вскинулся Абдулхак. – Дети вон под их тенью играют.

– Ты детей без яблок оставил! – сурово отозвалась Хаят, явно решившая высказать сыну в этот день все свои претензии. – О себе лишь только подумал, о своей душе. А дети?! Давеча стирку затеяла, у Арслана карманы курточки вывернула – а там три зеленых яблока лежит. Поди, воровать уже научился, у соседей таскает! Это хорошо еще, если добрые люди попадутся – может, и не тронут мальца. А плохие могут ведь и собак спустить!

– Мама, что ты такое говоришь, – вскипел Абдулхак. – Угощают его друзья, я сам видел. Агзама сынок всегда выходит с карманами, полными яблок, и всех угощает. Алмаз, кажется?

– Этот Алмаз на Алию нашу засматривается, – вставила Хаят. – Я давно уж приметила: он и ягоды ей с поля приносил, и цветы на окошке оставляет. А вчера – сама слышала, Абдулхак, иначе не поверила бы, – хвастался Арслану, что ухо ей прокусит, а когда вырастет, женится, во как! – и Хаят весело рассмеялась, отчего все ее суровое лицо словно осветилось солнцем, а у глаз собрались мелкие лучики морщинок.

– Мала она еще – девять лет всего, – недоверчиво буркнул Абдулхак, но все, же, не сумев сдержать себя, тоже улыбнулся. Его распирала отцовская гордость.

Алия в свои девять и впрямь была очень миловидной девочкой. Черноглазая, с длинными черными волосами, быстроногая, как горная лань, она очень напоминала Абдулхаку его умершую супругу. Выросшая с двумя старшими братьями, она умела лихо лазать по заборам, свистеть по-птичьи, стрелять из рогатки, но при этом оставалась какой-то очень беззащитной и робкой. Абдулхаку казалось, что на ее характере так отразился уход матери, и он запрещал сыновьям обижать ее ни словом, ни взглядом, ни делом.

– Ии, мала! – отмахнулась Хаят. – Мою мать, сынок, в этом возрасте уже замуж выдали, а я сама в девять лет и коров пасла, и братьев своих нянчила! Надо приданое готовить, Абдулхак! И благодарить Аллаха, если наша девочка в семью Агзама попадет! Он человек богатый, и пасеку держит, и лошади у него отменные – со всей округи приезжают к нему, чтобы меду купить или коня доброго. Вот как шестнадцать исполнится ей, так и…

– Рано еще об этом говорить! – оборвал ее Абдулхак. – Да и мальчишка еще не ведает, что болтает! Ему покрасоваться перед друзьями хочется! А Алия и не думает еще о женихах, ей бы в куклы только играть да с мальчишками бегать.

– Рано или поздно, а время свое возьмет! – вымолвила Хаят, распахивая окно и впуская в дом прохладный вечерний воздух, наполненный дымным сладковато-горьким ароматом пасеки. – А у Агзама, кажется, мед сегодня качали, судя по запаху. Сходил бы купил баночку детям. Раз уж яблок детей лишил, так хоть пусть с медком чай пьют! – ворчливо закончила она.

– Ладно, куплю, – пообещал Абдулхак. И, не откладывая дела в долгий ящик, сразу после ужина отправился к Агзаму.

Лишь два строения в деревне могли похвастаться своей высотой: белокаменная мечеть и дом пчеловода Агзама. Его любили и уважали все. Был он очень гостеприимным и хлебосольным хозяином и каждого пришедшего к нему старался выслушать и по мере возможности помочь.

– Я тебе, брат, улей подарю, – сказал он Абдулхаку после его исповеди. – Разведешь пасеку. Дело нехитрое, сам научу тебя всему.

В летней кухне Агзама было светло, просторно. Сладко пахло медом, над столом с деревянными ящиками кружились пчелы. Агзам с опухшими от укусов руками процеживал через сито мед, золотистым дождем струившийся в подставленное ведро – уже четвертое за сегодняшний вечер.

– Да ты что, я не сумею, – стал отнекиваться от предложения соседа Абдулхак. – И куда мне пасека, скажи? Одной банки меда на всю семью за глаза хватит!

– Эх, Абдулхак, не о животе надо думать, – наставительно сказал Агзам, ставя перед Абдулхаком чашку жидкого, только что выкачанного меда. – Пей!

– Да это ж не чай, я столько не выпью, – пробовал возразить Абдулхак, но Агзам был непреклонен. С осторожностью Абдулхак пригубил из чашки: мед был упруго-тягучим, густым и еще хранил в себе тепло цветущих лугов.

– Горчит немного, – с удивлением отметил Абдулхак, отставив чашку.

– Настоящий мед и должен горчить, иначе это не мед, а подделка, – подтвердил Агзам. – Кладезь витаминов, и от простуды первое средство. А если за дело хорошо возьмешься – будет тебе еще и хорошая прибыль.

– Да какая там прибыль, от кусачек этих, – воскликнул Абдулхак. – Дети и во двор выйти не смогут, Арслану однажды от одного укуса так лицо раздуло, что…

– Я тебе дело говорю, Абдулхак, – сказал Агзам, вынимая из выстроившихся на столе деревянных ящиков тяжелую рамку. Смахнув гусиным перышком приставших к раме пчел, он горячим ножом принялся снимать восковые печати с сот. – Шорник ты, не спорю, хороший, но если хочешь сыновей своих выучить и людьми сделать – нужны деньги. Парни у тебя смышленые растут, их бы в город, в институт.

– У меня еще и дочка есть, – вставил Абдулхак, с опаской разглядывая кружащую над ним рассерженную пчелу.

– Девочке учиться необязательно, – отмахнулся Агзам. – Все равно замуж выйдет, детей родит и дома осядет. Алия у тебя уж больно хороша, мы ее за Алмаза моего выдадим, дом новый большой им отстрою, ни в чем нуждаться не будут!

– Да если по нраву они друг дружке – пусть женятся, кто запретит-то? – сказал Абдулхак. – Да и рано еще об этом говорить. Я вообще за медом пришел к тебе, брат! Продашь одну банку?

В тот знаменательный для себя день Абдулхак, помимо банки свежайшего цветочного меда, принес домой еще и тяжелый, выкрашенный зеленой краской улей с гудящим трудолюбивым народцем медоносных пчел. Открыв в тот же вечер леток, он долго стоял и смотрел на работу неутомимых тружениц, для которых остановка в работе была равнозначна смерти. Приобретение улья стало поворотным и радостным событием в жизни семьи Валиевых, сумевшим выправить плачевное финансовое положение и укрепившим авторитет Абдулхака среди односельчан. Больше никто не смел сказать, что Абдулхак – сумасшедший, потому что обрывает яблони по весне.

Правда, это же приобретение стало и проклятием Абдулхака, послужив в некотором роде причиной катастрофы. Но до этого было еще далеко – долгих девять лет безмятежного и ничем не омраченного счастья.

Глава 14

С тех самых пор, как Ильдар, опуская глаза в землю, прошел мимо нее и сунул в руки записочку, покоя у Алии не стало и вовсе. Впрочем, его не было и раньше – последний школьный год в десятом классе для Алии был ознаменован постоянной борьбой.

– Чем тебя профессия библиотекаря не устраивает? – выговаривал Абдулхак склонившейся над книгами дочери. – Книжки ты любишь, работать будешь в чистом светлом помещении, в тепле! Знай себе книжки перекладывай с места на место да с посетителями беседуй! Самая женская работа! И уезжать никуда не придется! Этой профессии у нас в райцентре обучают! – с отчаянием добавлял он свой последний аргумент.

– Я хочу быть врачом! – тихо, но упрямо твердила Алия, не отрывая взгляда от книги. – Для этого нужно хорошо знать биологию, химию, латынь. Да, учиться буду в городе, но ведь это не навсегда, папочка! Вернусь сюда я уже дипломированным врачом и буду тебя лечить! Не переживай, никуда я от тебя не денусь! – и она, смеясь, целовала сердито сопящего Абдулхака в колючую щеку.

Абдулхаку очень не по душе было желание дочери учиться в городе вместе со старшими братьями. Алия всегда была его любимицей, к тому же с возрастом она все больше и больше походила лицом, мимикой и стремительной походкой на покойную мать. Отпустить ее в город для Абдулхака было равнозначно смерти, и он сопротивлялся, как мог.

Алия же и в самом деле проявляла недюжинное упорство в своем желании стать врачом. Все свободные вечера она просиживала над книгами, которые охапками притаскивала из библиотеки. Флюра-апа⁵, старая библиотекарша, с готовностью шла навстречу тянущейся к знаниям девочке и выдавала ей книг гораздо больше положенного.

– Учись, учись, девочка, – вздыхала она украдкой. – Без ученья нынче пропадешь. Все молодые в город стремятся сегодня. Оно и правильно – кому ж захочется жить в этом захолустье?

– Это потому, что медицины нет здесь, врачебной помощи, – доказывала Алия свою точку зрения. – Нам здесь больница нужна. И школа новая для детей! Надо всех работой обеспечить! Тогда молодые никуда уезжать не будут! Вот я, например, выучусь на доктора и вернусь обязательно!

– Иии, на доктора, – смеялась Флюра-апа. – Да разве Алмаз разрешит тебе работать? Скажет: «Ты моя жена, будешь дома сидеть, как моя мать, как бабушка…» Вот, кстати, и он, легок на помине, женишок.

Алия закусывала с досады нижнюю губу и ничего не отвечала. Странно, но еще годом раньше такие разговоры не раздражали – она считала само собой разумеющимся выйти замуж за Алмаза, друга детства и верного товарища. Крепкий, не по годам хорошо сложенный физически, Алмаз вызывал у нее нежные сестринские чувства, а его эмоциональность и чувствительность напоминали о собственном отце, порождая безграничное доверие и уверенность в том, что именно он – ее судьба.

Все изменилось ясным июньским днем на сабантуе – празднике плуга, знаменующем собой окончание весенних полевых работ. Сабантуй в этих краях всегда праздновался с широким размахом, а подготовку к нему начинали загодя. Под звуки задорной гармошки с песнями и плясками люди обходили дома и собирали подарки – расшитые национальными узорами полотенца, которые привязывали к длинной палке. Подношения эти предназначались самым удачливым егетам, победившим в состязаниях на скорость, силу и ловкость. Одним из победителей и был Ильдар.

– Кто это пришел первым? Как его зовут? – в волнении Алия схватила стоящую рядом подругу за руку, когда на скачках высокая серая лошадь в яблоках пронеслась мимо них на бешеной скорости, сорвав при этом гром аплодисментов.

Алия уже видела этого черноволосого смуглого всадника во время куреша – традиционной борьбы, когда он играючи положил на лопатки мужчину на вид гораздо крепче себя. Сердце ее захлестнуло горячей волной, когда он, обводя взглядом восторженную толпу, вдруг остановился на ней и слегка улыбнулся.

– Да это же Ильдар, из Калмаша, – подруга внимательно вгляделась в лицо Алии, – пастуха Рамиля сынок. Что, влюбилась?

– Да нет, просто интересно стало, кто это, – смутилась Алия, с неохотой отводя взгляд от рослой фигуры. Всадник соскочил на землю, и его тут же подняли на руки друзья-приятели, принялись раскачивать и подкидывать вверх. Ах, как сложно было оторвать взгляд от этого зрелища – таким оно было притягательным!

– Смотри, Алмаз заревнует! – стала насмехаться подруга, вызывая у Алии еще большее чувство стыда, досады и вины. Действительно, у нее ведь есть Алмаз.

– Хватит, Ямиля, я просто спросила, правда! – Алия взяла подругу под руку. – Пойдем лучше посидим в теньке, мне на солнце нехорошо делается. – И, уже не глядя ни на кого, Алия уселась в тени раскидистого дуба, повторяя про себя шепотом вдруг ставшее таким милым обычное имя. Ильдар.

Всю следующую неделю черноглазый наездник не шел у Алии из головы. Она избегала встречаться глазами с Алмазом, стала вдруг менее разговорчивой. Абдулхак с беспокойством смотрел на свою всегда веселую дочь: посреди обеда замирала она вдруг с ложкой в руке и о чем-то подолгу думала.

В субботу у Юсуповых был аулак. Этим словом назывались молодежные вечеринки, проводившиеся, как правило, в отсутствие родителей. Танзиля Юсупова пригласила в дом всю молодежь деревни. Было весело и шумно, девушки, весело смеясь, жарили в кухне пирожки, играла гармонь, кто-то танцевал.

– Ну, девочки, я же говорила, что она опять с книжкой придет! – закричала Танзиля, увидев под мышкой у Алии толстый томик. – А ну давай ее сюда, хватит учиться! – и она с легкостью вырвала книгу из рук Алии. – И не смей убегать! Сегодня-то мы тебя заставим танцевать, не отвертишься!

«Побуду немного и уйду», – решила Алия, принимаясь вместе со всеми лепить пирожки. – Голова разболелась так некстати. Танцевать точно не буду.

Но уходить она вскоре передумала, потому что среди приглашенных увидела вдруг того самого лихого наездника и борца. «Он тоже здесь!» – возрадовалась Алия, к стыду своему отмечая, что ее только радует отсутствие Алмаза на вечеринке.

Алмаз – не иначе как по велению рока – выполнял отцовские поручения и прийти в тот вечер не смог. Этим-то и воспользовался Ильдар, опустив в руки Алии клочок бумаги, – подходить к девушке прямиком считалось весьма дурным тоном.

Дрожащими от волнения руками она развернула записку. «Ты такая красивая. Улыбнись мне, если ты не сосватана», – было написано в ней.

Алия смяла бумажку, отыскала глазами в толпе Ильдара. Это было просто: он был очень приметным, высоким и смуглым – сказывалась работа на свежем воздухе. Не колеблясь ни секунды и еще не осознавая того, что делает, Алия широко улыбнулась ему, не обращая внимания на ошарашенных подруг.

Другие просто перестали существовать для нее. На место страхам и тревожности пришла смелость – та самая, которая берет города. И, конечно, любовь. Та, которая в представлении не нуждается.

Глава 15

– Ты, дочка, новое платье сегодня надень! – сказала однажды утром Хаят Алие, входя к ней в комнату. – А волосы заплети потуже да спрячь под платком!

– Зачем? – удивленно отозвалась Алия, отрываясь от книг. – Мы разве едем куда-то?

Поведение бабушки Хаят в последние дни было очень загадочным и странным. Она то принималась обнимать и целовать Алию, что ей вообще не было свойственно, то подолгу сидела на кухне и украдкой плакала. А вчера, в четверг, заставила внучку вымыть весь дом. Алия весь день мыла многочисленные окна и высокие потолки, стирала вручную занавески и даже выбелила заново печь. Сама Хаят вычистила до блеска самовары и кухонную утварь на кухне и приготовила пирог, который всегда готовила на большие праздники, – круглый сладкий бэлеш с рисом и сухофруктами.

– Нет. Гости будут сегодня, – сдержанно ответила Хаят, но, не выдержав, добавила: – Свататься к тебе придут сегодня, дочка. Агзам с Альфией придут просить твоей руки для их сына.

– Как свататься?! – вскрикнула Алия. – Почему мне ничего не сказали? Почему не спросили у меня?!

– Кто же это у молодых спрашивает? – удивилась в свою очередь Хаят. – К тому же все к этому и шло, доченька. Я всегда знала, что вы поженитесь с Алмазом! Это свыше было предопределено. Никях читают сначала на небесах.

– Нэней, я же поступаю в город учиться! Я не собиралась в этом году выходить замуж! – заплакала Алия, выбегая из комнаты. – Я поговорю с отцом, я все объясню ему, он поймет!

– Отец в поле поехал, проведать пасеку. – Хаят налила в рукомойник холодной воды, положила рядом кусок нового мыла. – Он приедет ближе к полудню – надеюсь, успеет встретить гостей сам. А ты, Алия, не расстраивай отца своим заплаканным видом. Давай вымой лицо и ступай одеваться. Потом поможешь мне расставить все на столе.

Алия вернулась в свою комнату и, заливаясь слезами, рухнула на кровать. Нет, этого не может быть, это происходит не с ней! Оторвав от подушки лицо, она стала оглядывать знакомые с детства предметы, ставшие отчего-то такими милыми: квадратное зеркало в деревянной черной раме, часы-ходики, шкаф с книгами. Все в этой комнате останется как есть – вот только самой Алии здесь уже не будет. Она выйдет замуж и будет жить в чужом доме. Среди чужих людей. С чужим, по сути, человеком. Пусть они и знакомы с Алмазом с раннего детства, никогда она не сможет полюбить его так, как любит другого.

– Мы поженимся, как только ты закончишь учебу! – говорил ей Ильдар, провожая ее из библиотеки домой. Встречаться открыто с юношей Алия не осмеливалась, будто стесняясь показать отцу, что она уже выросла.

За каких-то два месяца Алия окончательно убедилась в том, что Ильдар предначертан ей самой судьбой. Он был нежен, ласков и предупредителен с ней, но с другими бывал и жестоким. Ей очень нравились проявления его мужского характера – и необузданная вспышка ревности с его стороны не вызывала в ней ни страха, ни удивления.

– Перестань, мы с ним просто друзья детства, – снова и снова повторяла она, смеясь, в ответ на упреки, что Алмаз бывает у них в гостях и видит ее чаще, чем он сам, Ильдар.

И вот теперь – сватовство. Как это похоже на Алмаза: не сказать ей ничего, просто поставить перед фактом!

– Ну что ж, – сказала она себе. – Раз со мной посоветоваться позабыли, я имею право и отказать. Я поговорю с отцом, и он поймет меня. Я сама виновата – нужно было сразу знакомить их с Ильдаром, а не прятаться от всех.

И она, совсем успокоившись и даже немного повеселев, вышла в зал и стала помогать Хаят накрывать на стол.

Правда, поговорить с отцом наедине у Алии не вышло – гости опередили Абдулхака на полчаса, заявившись раньше назначенного времени. Алия в окно видела, как Альфия – мать Алмаза – вносит в дом два больших блюда с чак-чаком и фруктами. Сам Алмаз, одетый в костюм по такому случаю, держал в руках букет розовых астр и то и дело одергивал на себе непривычный пиджак.

Напрасно Алия ожидала, что вернувшийся с поля Абдулхак спросит мнения дочери по поводу брака. Крепко обнявшись с Агзамом, он обменялся дружеским рукопожатием с будущим зятем, благосклонно выслушал эмоциональный монолог Альфии о достоинствах сына.

– Ну, на том и порешим! Значит, свадьбе быть в сентябре – месяц богатый и щедрый, – припечатал он, с нежностью глядя на дочь и не замечая ее состояния.

– Отец! А меня ты спросить не хочешь, желаю ли я замуж выходить? – решилась подать голос Алия, но Абдулхак сурово сверкнул на нее глазами: «Помолчи, Алия, когда старшие разговаривают!»

– Алмаз! – она сделала незаметный жест приятелю, приглашая его выйти из комнаты и поговорить, но и тот решительно отмахнулся от нее, как от назойливой мухи.

Ее мнение никого не интересовало здесь. Лишь Хаят, сурово сдвинув брови на переносице, покачала укоризненно головой – возможно, вспоминая собственную свадьбу с человеком, которого она видела в жизни своей второй раз.

– Отец, я люблю другого! Я не могу выйти за Алмаза! – крикнула Алия отцу, когда гости, довольные сытным пиршеством, наконец ушли.

– Алия! Не позорь меня перед старым другом! – зашумел Абдулхак. – Забыла, как мы жили до того, как Агзам нам улей подарил? Да он же для тебя, для своей будущей невестки, его отдал – вырастил тебя для сына своего! Это что он теперь скажет? Что я неблагодарный, что я добра не помню? Не бывать этому, я старые договоренности не разрушаю. И ты старую дружбу не порть. Выходи замуж за Алмаза, горя с ним знать не будешь. А про твоего, которого ты любишь, доложили уже мне. Сынок пастуха это, из соседнего Калмаша. И что же ты, пастушкой сделаешься? Ты хоть знаешь, как они живут?

– Мы в город уедем! Я учиться буду!

– И оставишь меня одного? Хороша дочь, – горько усмехнулся Абдулхак, присаживаясь на стул. – А для кого же я все это строил, не для тебя ли? – он обвел руками комнату. – Не для того ли я всю жизнь работаю, чтобы ты счастливой и богатой была? Что тебе в этом городе, медом намазано? Что ты туда стремишься, в этот рассадник разврата и пошлости? Что сказала бы твоя мать, узнай она о твоем желании?

Алия пристыженно молчала.

– Алмаз будет хорошим мужем! – устало сказал Абдулхак. – И я за вас спокоен буду. Все, иди к себе.

Алия еле дождалась десяти часов вечера. Едва в доме погасли огни, в окно ее комнаты прилетел маленький камешек, извещавший о том, что Ильдар здесь.

Это был их ежевечерний ритуал. Закончив работу на ферме, он обязательно приезжал к Алие, и они сидели в саду по часу и тихо разговаривали.

– Меня замуж выдают за другого, Ильдар! – Алия схватила любимого за руки, заглянула в потемневшие от гнева глаза. – Давай пойдем к моему отцу и будем просить его! Скажи ему, что мы будем хорошо жить! Что мы сами всего добьемся! Что мне надо учиться! Он послушает тебя, а мое слово для него не значит ничего! Идем прямо сейчас, Ильдар?!