Kitabı oxu: «Ты солгал, что я твоя...»

Глава

Глава 1

Когда она ударилась о капот, я ещё говорил по телефону. Чужой голос продолжал что-то требовать, а девушка уже лежала на дороге. Я выскочил из машины, оставив дверцу распахнутой. Под подошвой захрустело стекло. Одна её туфля осталась на полосе перехода. Я смотрел на эту туфлю, пока не услышал короткий хрип. Девушка была жива. Я опустился на колени в мокрую грязь. Впервые за много лет меня трясло от страха за чужую жизнь.

Она лежала на боку, подвернув руку под грудь. По виску стекала кровь, губы побелели, волосы прилипли к щеке. Я убрал прядь и увидел молодое, красивое лицо с маленьким шрамом над бровью. Приложил пальцы к её шее и нащупал слабый пульс. Из телефона всё ещё кричали моё имя. Я прервал разговор, набрал номер клиники и поднялся, чтобы увидеть вывеску клиники за перекрёстком. Она светилась через дождь. Мне казалось, что я довезу её туда быстрее, чем приедет скорая. О том, что могу навредить, даже не подумал.

— Я сбил девушку! Приготовьте людей у входа, еду к вам! — рявкнул я в трубку, уже подхватывая её. Голова откинулась мне на руку, и я прижал её к плечу. На пальто осталось пятно крови. Я хотел крикнуть, чтобы она открыла глаза. Привык добиваться ответа даже от тех, кто боялся со мной говорить, но она меня не слышала. Я уложил её на заднее сидение, придержал голову свёрнутым пиджаком и рванул к водительской двери. Телефон выскользнул на коврик. Я оставил его там и завёл двигатель.

У клиники меня встретили с каталкой. Мужчина в синей форме оттолкнул мою руку, когда я полез помогать. Я начал орать, он развернулся и потребовал отойти от машины. Его лицо оказалось так близко, что я увидел лопнувший сосуд в глазу. Обычно я обрывал людей, заговоривших со мной таким тоном. Сейчас промолчал и отступил. Он удерживал голову девушки и давал короткие указания. Я боялся ему помешать. Я шёл вслед за каталкой, пока передо мной не закрылась дверь.

Сестра приёмного отделения спросила, как зовут пострадавшую. Я назвал свою фамилию. Она повторила вопрос громче, с раздражением, словно перед ней стоял пьяный. Пришлось признаться, что девушку вижу впервые. В графе имени осталась пустая строка. Меня спросили про дорогу, удар, потерю сознания. Я отвечал и тёр запястье большим пальцем. Подсохшая кровь осталась под ремешком часов и на стекле циферблата. Сестра протянула салфетки. Я взял их, но так и держал комком.

Виктор приехал, когда меня уже перестало трясти. Посмотрел на пальто, на моё лицо и сбитые костяшки. Я успел ударить кулаком в стену. Он привёз чистую рубашку и говорил тихо. По его словам, свидетели ещё оставались на месте аварии, дорогу снимала камера магазина, а владельца машины уже установили. Я слышал всё это и смотрел на дверь. За ней кто-то рассмеялся. Мне захотелось вытащить смеющегося в коридор и заставить объяснить, что здесь блин смешного. Виктор положил ладонь мне на предплечье, заметил мой взгляд и убрал её.

— В твоей машине нашли сумку, — произнёс он, протягивая небольшой бежевый рюкзак. Я узнал лямку, которую зацепил рукавом, когда укладывал девушку на сиденье. Рюкзак оказался под её спиной, я даже не понял этого в спешке. — Документы внутри. И телефон целый. Заряд почти кончился, но звонки идут.

Я раскрыл рюкзак. Под мягкой обложкой альбома лежал паспорт, рядом пакет с печатными листами и яблоко, помятое с одного бока. Вера Лукина. Двадцать шесть лет. На фотографии она едва заметно улыбалась. Телефон завибрировал у меня в ладони. На нём высветилось слово «Мама». Я смотрел, пока звонок не оборвался. Представил, как её мать ждёт звонка. Мне предстояло сказать ей, что дочь сбили на переходе и за рулём был я. Что я отвлёкся на телефон и ехал быстрее, чем следовало.

Из операционного блока вышел врач. Он объяснил, что у девушки повреждён позвоночник и есть травма головы, что обследование завершено и нужна операция. Я попытался спросить, когда она встанет. Врач смотрел на меня как на идиота. Его ещё никто не успел предупредить, кто стоит в коридоре. Он сказал, что сейчас они делают всё необходимое для её жизни и стабилизации позвоночника. О ногах разговор будет позже. Он осторожно подбирал слова, а я ждал обещания, которого он не давал.

— Делайте всё, что нужно, — выговорил я и схватил его за рукав. Ткань натянулась на локте. — Любые деньги. Слышите? Если надо кого-то привезти, привезём. Только вытащите её.

Врач высвободил руку. Ответил, что деньги тут мало чем помогут, и ушёл. Виктор молча поднял с пола салфетки, которые я уронил. Телефон девушки снова зазвонил. Я нажал кнопку сбоку, убрал его в рюкзак и застегнул молнию. Я мог отдать документы сестре и ответить матери. Вместо этого сунул рюкзак Виктору и велел пока держать у себя. Я не хотел сейчас этого разговора. Все решится позже, когда закончится операция.

Глава 2

Я хотела поджать ноги, потому что мёрзла. Потянула одеяло к подбородку, напряглась и уставилась на неподвижную ткань. Под ней ничего не изменилось. Попробовала ещё раз, сильнее, до боли в шее. Рука с закреплённой на ней трубкой капельницы лежала на подушке. Я сжала пальцы, разжала, коснулась губ. Рука слушалась. Ноги лежали под одеялом, но я их не чувствовала.

Я начала стаскивать одеяло. От боли в спине я вскрикнула и не смогла вдохнуть. Ко мне наклонилась женщина, придержала за плечи, попросила лежать спокойно. Я хотела объяснить, что не успокоюсь, пока не увижу свои ноги. Женщина нажала кнопку над кроватью. Вошёл врач, за ним ещё одна сестра. Они окружили кровать, внимательно глядя на меня. Я узнала больничную одежду, поняла смысл слов про операцию, но ни один человек в комнате не показался знакомым.

— Почему я их не чувствую? — спросила я, вцепившись в край простыни. Голос вышел сиплым. Врач придвинул стул и сел так, чтобы мне не пришлось поднимать голову. — Уберите одеяло. Пожалуйста, я должна посмотреть. Они у меня есть?

Он открыл ноги. Обе лежали на постели, бледные, с аккуратно подстриженными ногтями. На колене темнел синяк. Я протянула руку и коснулась бедра, насколько позволяла боль в спине. Я чувствовала кожу пальцами, но их прикосновения к ноге не ощущала. Я смотрела на ногу, пыталась пошевелить ею и всё чаще дышала. Сестра держала стакан с трубочкой, но я оттолкнула его. Вода пролилась ей на ладонь. Она даже не рассердилась, и от этого стало страшнее.

Врач говорил о травме позвоночника и повреждении спинного мозга. О том, что во время операции позвонки зафиксировали, но судить о восстановлении спинного мозга пока рано. Я понимала, что говорит врач, но всё ещё ждала, что сумею пошевелить ногами. Он попросил назвать имя. Я открыла рот и замолчала. Попыталась представить документ, свою подпись, голос человека, который зовёт меня с улицы. В голове возникла синяя чашка с отбитой ручкой, но я не знала, откуда она и кто её разбил.

— Как меня зовут? — выдохнула я. Сестра посмотрела на врача. Он спросил, что я помню до больницы, и я разозлилась так сильно, что на секунду забыла о ногах. — Я у вас спрашиваю! Вы же меня лечите! У вас написано где-нибудь! Скажите мне!

Он ответил, что меня привезли без документов и личность ещё устанавливают. Я смотрела на него, надеясь, что он добавит хоть что-нибудь, но врач продолжил осторожно задавать вопросы. Я знала, как пользоваться телефоном, понимала, для чего нужен градусник, могла прочитать надпись на упаковке салфеток. О себе рассказать оказалось нечего. От напряжения разболелась голова, и я закрыла глаза.

Когда их открыла, в палате стоял мужчина. Высокий, небритый, в тёмной рубашке, обтягивающей широкие плечи. На руке у него были часы с поцарапанным стеклом. Сначала я заметила его руку на спинке стула. Он так сжимал спинку, что побелели пальцы. Мужчина не отводил от меня взгляда, а я всматривалась в его лицо, надеясь вспомнить хотя бы одну встречу с ним. Ничего не вспоминалось.

— Тебя зовут Нина Орлова, — произнёс он, придвигая стул. Я вздрогнула от низкого голоса. — Меня зовут Вадим. Мы живём вместе. Ты попала под мою машину. Я был за рулём.

Я пыталась понять, как это могло случиться. Мы жили вместе, а он сбил меня на своей машине. Он сел, наклонился ко мне и положил руки на колени. На правой кисти были ссадины. Я спросила, он ли это сделал, и ткнула пальцем в собственную ногу. Вадим закрыл глаза. Он стиснул зубы. Он ответил «да» так тихо, что я больше увидела движение губ, чем услышала звук.

Мне хотелось ударить его. Хотелось, чтобы он встал и упал на пол, не сумев сделать шага. Чтобы хоть на минуту испытал мой страх. Я сжала пластмассовый стакан. Он хрустнул, вода потекла на простыню. Вадим потянулся к нему и замер, когда я замахнулась. Я швырнула стакан ему в лицо. Попала в плечо, облила рубашку. Он сидел, даже вытереться не попытался. Я кричала, пока в палату не вернулась сестра. Вадим поднялся и отошёл, а она осталась со мной, пытаясь успокоить. Простыня под руками была мокрой, стакан валялся на полу.

Когда он дошёл до двери, я всё-таки позвала его. Он повернулся так резко, что задел косяк локтем. Я спросила про маму. О ней я подумала первой, когда стало совсем невыносимо. Хотелось, чтобы она села на кровать, поправила одеяло и заговорила со мной. Может быть, её лицо или голос я бы узнала. Вадим подошёл, глубоко вдохнул. Разгладил мокрую складку простыни и сказал, что моей мамы давно нет. Я смотрела на его руку и плакала о женщине, лица которой не могла вспомнить. Он подал мне сухой платок. Я скомкала его, прижала ко рту и отвернулась. Впервые подумала о том, что за дверью больницы меня, возможно, никто не ждёт. Отпустить этого мужчину означало остаться без единственного человека, который знал хотя бы моё имя.

Глава 3

Я сказал ей про мать и вышел из палаты. Она плакала из-за моей лжи. Я знал это и всё равно не вернулся. У окна стоял Виктор, держал рюкзак за обе лямки. Паспорт мы уже успели посмотреть вместе. Знали настоящее имя, адрес, видели входящие звонки. Сначала я велел молчать, потому что хотел сам поговорить с врачами. После пробуждения девушка не смогла назвать себя. Мне сообщили об этом, но в палату позволили войти лишь после разговора с неврологом. Пока врач объясняла, что потеря личных воспоминаний требует наблюдения и отдельных обследований, я уже решил, что скажу. Перед тем как войти к ней, я назвал сестре имя Нины Орловой и представился мужем.

Виктор приподнял рюкзак. Я выдернул его из рук и зашёл в пустую комнату для посетителей. Там пахло растворимым кофе, на столе лежала недоеденная булка. Я положил паспорт девушки рядом с булкой и посмотрел на фотографию. Оправдать себя было нечем. Я сбил её, а теперь собирался воспользоваться её беспомощностью и потерей памяти, чтобы привязать к себе. От этой мысли стало душно. Я открыл окно, вдохнул холодный воздух и всё равно продолжил.

— Оставьте её под тем именем, которое я назвал, — потребовал я, когда в комнату вошёл Павел Ильич. Заместитель директора клиники поправлял очки и старался смотреть на мою рубашку. — Её паспорт останется у меня. В карте должно стоять, что я её муж. И сделайте так, чтобы в палату не таскались посторонние.

Он покачал головой. Заговорил про сообщение о дорожной травме, про проверку, про лечащих врачей, которым нельзя запретить разговаривать с пациенткой. Я позволил ему перечислить все неудобства. Затем напомнил о деньгах, которые вложил в его клинику через партнёра, и о другом разговоре, после которого Павел Ильич перестал опасаться своего бывшего компаньона. Он сел на стул. Снял очки, протёр платком, хотя стёкла были чистыми. Я ждал, какую сумму он назовёт.

Я запретил вмешиваться в лечение. Врачи должны были обследовать её, назначать всё необходимое и возражать мне, если потребуется. Павел Ильич менял сведения о личности и бумаги, уходившие из приёмного отделения. Проверка наезда продолжалась. Я оставался водителем, сбившим женщину на переходе, только в сообщении из клиники потерпевшей теперь значилась Нина Орлова, якобы моя жена. По состоянию здоровья её ещё не опросили. Павел Ильич знал, что делает. Я видел это по тому, как он просил разговаривать без Виктора. Вышел он с папкой, прижатой к животу, и с обещанием прислать мне на подпись необходимые документы. Не всё он сделал так, как обещал. Но тогда я верил, что за эти деньги он выполнит нашу договорённость.

Дома я велел освободить нижнюю спальню. До аварии в ней ночевали редкие гости, которых я терпел до завтрака. Теперь отсюда выносили узкую кровать, ковёр, стеклянный столик. Рабочие мерили двери, обсуждали ванную, приносили образцы нескользкого покрытия. Я ходил между ними в той же рубашке и отвечал на вопросы о высоте раковины. На шкафу обнаружилась старая рамка с фотографией моего отца. Я повернул её к стене. К приезду девушки дом должен был быть готов. Мне нужно было, чтобы она увидела в этой заботе мужа, который знает её много лет.

Тамару я вызвал из агентства по рекомендации Виктора. Она приехала с паспортом и трудовой книжкой. Мою фамилию знала и держалась настороженно. Я дал ей лист со сведениями, которые она должна была запомнить. Нина Орлова. Моя жена. Живёт здесь, любит рисовать, родителей потеряла, близких родственников нет. Я выбрал рисование из-за альбома в рюкзаке. На его страницах были звери в смешных пальто, маленькая девочка с зонтом, рука взрослой женщины. Тамара прочитала лист и спросила, почему ей нужно учить чужую биографию.

— Потому что моя жена потеряла память, — ответил я, придвинув к ней конверт. Она отвела глаза от денег и снова посмотрела на бумагу. — Вам будут задавать вопросы. Отвечайте как договорились. Если чего-то здесь нет, зовите меня. Историй от себя придумывать не надо.

Тамара медленно сложила лист. Попросила разрешения позвонить дочери и сообщить, что задержится. Я кивнул, указал на коридор. Повар Лида согласилась быстрее. Ей предстояло кормить женщину после больницы, она боялась перепутать ограничения в питании и больше расспрашивала об этом. Тамара при слове «сирота» поджала губы. Я запомнил это. Мне важно было понять, кто станет помогать, а кто не выдержит и расскажет Нине правду.

Кира пришла последней. Медсестра принесла документы, рассказала, что умеет, и расспросила о выписке. Я дал ей только те сведения, которые она должна была знать. Пациентка после операции, память нарушена, муж организует уход, дом приспосабливают для коляски. Ей предстояло ухаживать за Ниной. О выдуманном прошлом я ей не говорил. Кира потребовала выписки и назначения врачей и тому подобное. Я предоставил. Умел ценить людей, которые хорошо делали свою работу, пока эта работа не мешала мне.

Перед возвращением в клинику я остановился в ювелирном. Выбрал тонкое кольцо без камней, купил второе для себя. На моём пальце золото выглядело нелепо. Вера Лукина лежала в больничной палате и плакала о матери, которую я объявил умершей. Меня она ненавидела за то, что я сбил её на дороге. Я собирался убедить её, что когда-то она любила меня. Кольцо убрал в карман и впервые за всё это время поймал себя на том, что хочу скорее увидеть, как она откроет глаза при моём появлении.

Глава 4

Кольцо оказалось мне велико. Вадим надел его на палец, заметил зазор и нахмурился. Я смотрела на тонкую золотую полоску, надеясь вспомнить хотя бы один момент нашей свадьбы. Мужчина объяснил, что за время лечения я похудела, а кольцо можно уменьшить. Я стянула его и положила в маленькую коробку. Без кольца я чувствовала себя так же, как с ним. Он остался стоять с протянутой ладонью, и мне стало неловко за то, что я не сумела обрадоваться.

— Ты мог сказать про свадьбу раньше, — произнесла я, придвигая коробку к стакану. Вадим сел и опустил глаза на свою руку. У него было такое же кольцо, шире моего. — Я спрашивала, кто ты. Ты ответил, что мы живём вместе. Это разные вещи.

Он объяснил, что побоялся вывалить на меня всё, пока я только очнулась. Расписались мы без гостей, обошлись ужином дома. Я не взяла его фамилию, а он не спорил. Говорил Вадим спокойно, иногда замолкал, будто вспоминал подробности. В эти паузы я пыталась представить нас за столом, себя в белом платье, услышать наш смех. Придумать всё это было нетрудно, но ощущения, что такое уже случалось со мной, не появлялось.

Елена Сергеевна попросила Вадима выйти на время осмотра. Он задержался у двери, она посмотрела на него поверх очков, и он всё-таки ушёл. Врач проверила, помню ли я её имя, наш предыдущий разговор, что ела. С этим я справилась. События последних дней я помнила. А всё, что было до аварии, по-прежнему оставалось недоступным. Я могла назвать город, потому что прочитала его на бумажном стакане, могла объяснить, что такое автобусная остановка, но собственную дорогу домой представить не могла. Елена Сергеевна записывала мои ответы и давала отдыхать, когда от вопросов начинало тошнить.

— А если он мне всё расскажет, я вспомню? — спросила я, глядя на закрытую дверь. Врач убрала ручку. Я испугалась её молчания и заговорила быстрее. — Он мой муж. Я вижу, что он переживает. Но мне от этого только хуже. Я должна его знать, а внутри ничего нет.

— Вы можете выслушать, — ответила Елена Сергеевна. Она подвинула стакан, чтобы я дотянулась без усилия. — Но чужой рассказ и ваше воспоминание пока стоит различать. Не надо заставлять себя узнавать человека или событие. И торопить с близостью вас никто не должен. Вы вправе сказать, что сейчас вам страшно или неприятно.

Я кивнула. Последние слова принесли облегчение. После её ухода долго рассматривала кольцо. На внутренней стороне ничего не было написано. Вадим не походил на человека, который стал бы заказывать признание мелкими буквами. Я обрадовалась, решив, что что-то вспомнила. Но таким я узнала Вадима уже в больнице. Разозлилась, закрыла коробку и спрятала под салфетки. Бесконечные догадки о прошлом утомляли сильнее осмотров.

О ногах со мной говорил другой врач. Он принёс снимки, сел у кровати и объяснил, что повреждение серьёзное. На вопросы отвечал без раздражения, даже когда я повторяла один и тот же вопрос другими словами. Я спрашивала, когда пойду. Он говорил, что пока не может обещать возвращения движений. Спрашивала, могу ли остаться в коляске. Он подтвердил, что такой исход возможен и к нему тоже надо готовиться. Я повернула лицо к стене. На краске была тонкая царапина, похожая на длинный волос. Я считала участки, где она прерывалась, пока врач складывал снимки.

Когда разрешили постепенно приподнимать изголовье, я ждала этого как освобождения. Оказалось, сидеть тоже придётся учиться. Закружилась голова, выступил пот, пальцы стали холодными. Меня уложили, проверили давление. Бодрое «попробуем ещё» злило. Сестра спокойно стояла у кровати, а мне едва удалось приподняться. Вадим принёс новый плед, нашёл на нём торчащую нитку и долго её отрывал. Я попросила уйти. Он положил плед на кресло и сел в коридоре так, что через щель двери были видны его ботинки.

Я позвала его, когда у меня заболела рука от попыток достать салфетку. Он торопливо вошёл, подал салфетку, поправил столик, спросил, принести ли воды. От его стараний хотелось плакать. Я хотела снова ходить, помнить того, кого любила, увидеть живую мать. Ничего из этого он дать мне не мог. Вместо этого я спросила, останется ли он, если я никогда не встану. Вадим опустился на стул и взял меня за пальцы. Я позволила, потому что больше держаться было не за кого.

— Останусь, — ответил он, наклоняясь ближе. На лице у него было такое злое напряжение, что я сначала испугалась. — Слышишь меня? Ты поедешь домой. Я всё приготовлю. Никому тебя не отдам и даже разговора об этом не хочу слышать.

Наверное, следовало насторожиться из-за последней фразы. Я запомнила первую. Лежала в больничной кровати, чувствовала крупную ладонь и старалась плакать тихо, чтобы мужчина не отнял руку. Он достал сухую салфетку, коснулся щеки, неловко промокнул слёзы. От салфетки пахло лимоном. Я прижала его к носу и подумала, что, если не сумею вернуть прежнюю любовь, могу хотя бы перестать бояться этого человека. Вадим знал, что виноват передо мной, и оставался рядом.