Kitabı oxu: «Между исповедью и проповедью. Книга на вырост»

Name: Между исповедью и проповедью. Книга на вырост
Author: Анатолий Берштейн
ISBN: 978-5-98368-198-9

Анатолий Берштейн

Şrift:

* * *

Внуку

Послесловие, ставшее предисловием

Чего больше в этой книге – проповеди или исповеди? Я пытался соблюсти баланс. Но разве это возможно? Разговор о себе и о том, что ты понял – жанры, связанные неразрывно. Наш опыт определяет наши умозаключения. События жизни, сомнения, неудачи, диктуют исповедальность. И то, и другое слито воедино.

Конечно, нам более известен жанр проповеди – учителям особенно. Мы привыкли внушать. А исповедь лишь имитировать. Но исповедальность, в данном случае – это искренность и открытость.

Очень редко мы говорим о себе, о том, где мы уязвимы и не так хороши. Но именно это и рождает доверие.

С интересом, удивлением и страхом

Страх вовсе не в опасности, он в нас самих.
Стендаль

Мне было пять лет. И дело было зимой. Ночью я внезапно проснулся от стука в окно (а жили мы на четвёртом этаже). Посмотрел в ту сторону и увидел страшную бородатую физиономию, уставившуюся, как мне казалось, прямо на меня. Я закричал от страха и бросился к маме. Потом выяснилось, что это была не ночь, а раннее зимнее утро, и бородатое страшилище – всего лишь рабочий ремонтной бригады, спешно что-то переделывающий на фасаде нашего дома. Находясь в «люльке», он неосторожно задел наше окно. Испуг мой, тем не менее, был настолько силён, что ещё лет десять после этого я не мог заснуть, не посмотрев в окно и не убедившись, что там никого нет. Это был мой первый запомнившийся страх из детства.

Человек рождается, входит в этот мир с удивлением, интересом и страхом. Вот так и живёт: с интересом к жизни и со страхом жить – что перевешивает, то и определяет его мироощущение, качество и образ существования. Со временем удивление и интерес, к сожалению, уменьшаются, а какие-то страхи накапливаются. Умные люди боятся сказать глупость, выглядеть нелепо, сделать что-либо не по форме. Но по мере взросления и такие страхи уходят. У возраста есть привилегия некоторой независимости от многих необязательных условностей. Даже страх обидеть близкого человека со временем может переплавиться в бережное отношение, в защиту, заботу, но не страх. Но приходят другие.

Многие мои знакомые, преимущественно ровесники, стараются сегодня не смотреть телевизор, не поддерживать разговоров о политике и заниматься исключительно своими делами. Причин такого добровольного информационного изоляционизма, как они объясняют, несколько. Во-первых, переживания по поводу происходящего сильно подрывают психическое здоровье, так как всё бессмысленно, и жалко рвать душу впустую. И, наконец, почему надо биться головой о стену, воевать с ветряными мельницами, чтобы осчастливить тех, кто этого не хочет? На самом деле есть ещё одна веская причина, которую неудобно произносить вслух – страх. Обыкновенный страх. Банальность страха.

А есть люди, в которых живёт «первозданный страх перед истиной и перед собственным „я“», как говорил Сартр. Они стремятся ко всему немедленному, сиюминутному. Они нуждаются в знаниях, не приобретённых, а впитанных с молоком матери. Они очень боятся разрушить тот «образ жизни, при котором от них никогда не потребуется ничего сверх того, чем они уже владеют». Они боятся впустить в себя что-то новое, незнакомое, потому что это разрушит их выстроенный, устоявшийся внутренний мир. Чтобы решиться на переустройство нужно обладать настоящим мужеством.

Конечно, с какой-то частью всё равно придётся смириться, ужиться, а может и сдружиться. Потому что страхов слишком много: они появляются вновь и вновь – сначала детские, потом взрослые: страх смерти, одиночества, неудачи, страх перед совестью, перед Богом. Страх жизни. Все эти страхи прилипают так, что не отодрать. А сейчас, по понятным причинам, все страхи обострились одновременно. Страх унижает. Страх парализует волю. Страх съедает душу, пытаясь овладеть человеком целиком. Говорят, самый эффективный путь избавления от страхов, хотя бы от их части – стремление к личной свободе. На этом пути они развеиваются. Кто-нибудь пробовал?

Но есть и полезные страхи. Страх потерять лицо, личное достоинство, испортить себе некролог. Что называется, репутационные страхи. Так что – кто чего боится больше.

Взрослый взгляд

На этом свете меня огорчает только одно – то, что нужно становиться взрослым.
Антуан де Сент-Экзюпери

Коэффициент солидности

В самом начале 1990-х я, уже работая журналистом, позвонил известному директору школы. Мы не были приятелями, но знали друг друга по институту. Звоню по делу. Представляюсь, рассказываю о причине звонка. Разговариваю, естественно, на «ты». Но чувствую, что застревает у меня внутри это «ты». Уж слишком вежливо и формально держится со мной бывший знакомый, как будто бы и признав. Нет, не то чтобы он не вспомнил, кто я такой, но в первую же паузу в разговоре спросил: «Хорошо, А.А., я понял вас, но должен посоветоваться с коллегами по округу».

Я сначала сделал стойку – может, шутит так. Но нет, никаких шуток, это он со мной, с которым не раз выпивал на «картошке», перешёл на «вы». Боюсь я таких вот «очень взрослых» людей. Не по возрасту – я и сам далеко не юный, – и не по размеру живота, площади лысины или количеству седых волос. А по коэффициенту солидности. По степени внушительности. По тяжести прожитых лет и усталой опытности во взоре.

Они, эти очень взрослые мужи, как будто уже родились с отчеством, сразу папами и мамами, директорами школ или командирами полков. На этих людей давит груз значимости. У них почти всегда серьёзное выражение лица. Они боятся быть смешными. У них короткая память – они, как правило, плохо помнят детство. Они давно похоронили в себе того самого парнишку, что был обречён на вечную жизнь в их душе.

Что такое вообще взрослость? Как её совместить с детскостью? Как-то раз моя знакомая сказала после шоу Вячеслава Полунина: «Это детская непосредственность при взрослом взгляде на жизнь».

Очень точно. Ведь что такое взрослый взгляд на жизнь? По-моему, это совестливый взгляд, и ничего больше. У детей совесть ещё ленится, ей много позволяют – мол, успеет ещё потрудиться, пусть побалуется. Поэтому взрослость, получается – обретение совести. И лишь это, по большому счёту, плюс определённая опытность (бывает, что и в ущерб искренности) отличает взрослого человека от ребёнка.

Выросшие дети: кому-то удалось сберечь детскость – залог чистоты и непосредственности, а кто-то потерял её на пути взросления, перепутав с невинностью.

Ищите пару

У меня по-прежнему сердце маленького мальчика. Оно пылится в стеклянном графине на моём столе.
Стивен Кинг

Однажды знакомая подарила мне маленькую бронзовую фигурку мальчика в коротких штанишках и в кепке, похожего на футболиста. Или просто на мальчика, разглядывающего свой палец. Она отдала его, потому что не могла подобрать ему пару. У неё такая теория – всё должно иметь пару.

Я поставил мальчика на полочку рядом с местом, где сплю. И вдруг почти физически почувствовал, как ему одиноко.

На следующий день я затеял небольшую уборку, и в ворохе старых ненужных бумаг – аннотаций к лекарствам, каких-то коммунальных счетов, которые как раз собирался выкинуть, обнаружил маленькую костяную белую собачку с чуть отломанным хвостиком. Это была такса. Таксы очень мужественные и преданные, умные собаки, но главное – с потрясающим чувством собственного достоинства. И меня сразу осенило – это и есть пара для мальчика в кепке.

Вечером, глядя на эти две фигурки, вдруг подумал, что до сих пор никак не могу найти пару другому маленькому мальчику, что живёт внутри меня. Напуганному и одинокому, добросовестному распределителю моих тревог. Этот внутренний ребёнок, этот золотой петушок на башне, наверняка уверен, что помогает, охраняет меня. Иногда мне хочется поблагодарить его и сказать: хватит, теперь я сам. Но кто-то ведь поставил этого часового у ворот моего подсознания, и он не уйдёт без приказа. Кто должен отдать ему этот приказ? Кто сменит его на взрослого часового, способного отличить мнимую тревогу от настоящей?..

Очевидно, я сам. Но сначала мы должны встретиться. Как в повести Ричарда Баха «Бегство от безопасности», где как раз происходит такая встреча автора с самим собой, девятилетним хранителем всех детских страхов. Встретиться, чтобы уже не расставаться. Но, в первую очередь, мне надо успокоить мальчика. И обеспечить ему безопасность. А потом всегда держаться вместе, уже ничего не боясь. Преодолев страх одиночества и брошенности, перезагрузив тяжесть ответственности, почувствовав гармонию.

Я должен, наконец, составить пару своему Альтер-эго из детства. И пусть он будет внутри меня – весёлый, жизнерадостный малыш, как ему и положено, уверенный в моём покровительстве и любви.

Отныне каждый из нас – он, маленький, неуверенный и робкий перед жизнью, но сохранивший детскую искренность и непосредственность, и я, вынужденный излучать уверенность взрослый, погрязший, на самом деле, в сомнениях, но исполненный ответственности, – две половинки, составляющие диалектическое целое.

Теперь у меня есть о ком заботиться, у него – в кого верить. Это поможет сохранить столь необходимую для жизни детскость, в то же время убавив столь опасную для неё инфантильность.

Зрелость…

Признак незрелости человека – то, что он хочет благородно умереть за правое дело, а признак зрелости – то, что он хочет смиренно жить ради правого дела.
Дж. Сэлинджер «Над пропастью во ржи»

Что значит быть зрелым человеком? Не делать глупостей, которые делал раньше, по незрелости, не наступать постоянно на одни и те же грабли, не дуть на воду, не обижаться по пустякам, уметь прощать и не бояться меняться, признавая ошибки. Не ставить себя на равных с детьми, быть снисходительным. Не делить ни с кем вины, но и не ходить с вечным пеплом на голове, разделять коллективную ответственность, но не в равных долях; принимать самостоятельные решения, но и прислушиваться к чужому мнению, от которого, тем не менее, не зависеть. Прочесть обязательные книги, посмотреть хорошие фильмы, слушать божественную музыку и сделать это потребностью. Привыкнуть обновлять жизненные приложения и периодически чистить «хранилища». Понять, что мир несовершенен, научиться соизмерять и балансировать, стать более устойчивым, смириться с тем, что одиночество – не обретение, а обречённость, жизнь самоценна, что бы ни ставили выше; что ум с сердцем не в ладу, а чувства всё равно важнее. Стараться жить по любви, помнить по справедливости, и умереть с достоинством.

А что значит «не дозреть»? Это не обладать всем тем опытом, что приобретается с возрастом. А приобретя, не сделать никаких выводов.

И, наконец, что такое «перезреть»? Это значит зачерстветь в своей мудрости, потерять интерес и эмпатию к окружающим, утратить контакт со своей молодой душой, научиться думать ни о чём, делать всё только по привычке, завещать «никому-ничего» и умереть по необходимости.

Кожно и книжно

Истории из детства, сентенции взрослого человека, как будто умудрённого неким опытом. Не знаю, насколько умудрённого, но с опытом. Я ставлю вопросы, пытаюсь ответить. На самом деле, у всех нас есть ответы. А как же иначе – иначе паралич. Но кто посмеет сказать, что совершенно уверен в своих ответах? Как писал Эрик Эммануэль Шмитт в «Испытании Иерусалимом»: «Отсутствие сомнений – интеллектуальное самоубийство».

К примеру, возьмём всё тот же сакраментальный вопрос – меняется ли человек? Сформулируем его в этот раз по-другому: а сам-то я изменился? Мне всегда легче рассказать и показать на себе – «на манекене».

Да, я менялся, выдавливая из себя сначала труса, потом учителя; учился любить, не обижаться по пустякам, быть терпимее, доверять, не делать из мухи слона; не обманываться на свой счёт, не зацикливаться на себе, уметь говорить «нет», держать удар. Всё до сих пор в процессе.

Но, кажется, мне всегда было понятно, кем я не хочу быть. Кем быть – всегда есть варианты. Важнее понять – кем не стать. Попытка совмещать несовместимое – самое болезненное состояние.

Я всегда боялся тюрьмы. Сумы нет, если только иногда в последнее время. А тюрьмы боялся. И ещё давно, в самом начале 70-х, понял – не готов к профессиональному диссидентству, не пойду в тюрьму, займусь «малыми делами». (Потом расскажу историю, после которой я определился). Что совсем не мешало оставаться инакомыслящим. Точнее, мыслящим свободно. Поступающим далеко не всегда.

Я боялся тюрьмы, потому что думал, что не смогу выдержать унижения. Помню, читая «В круге первом» об аресте дипломата Иннокентия Володина, сильнейшим образом переживал, когда, будучи арестованным, он сразу лишился респектабельного «Вы» и вынужден был стоять голым перед тюремщиками. Самая сильная и страшная сцена из «Утомлённых солнцем», когда охранники избивают в машине легендарного комдива Котова, и после крупным планом показывается жалобная улыбка раздавленного человека.

Да, слава Богу я этого не испытывал. Я об этом только читал и смотрел. И я ни капельки не жалею, что не имел такого опыта. Да что там тюремного, я ощущал дефицит даже житейского опыта. (Честно говоря, остерегаюсь людей с «большим житейским опытом»). И здесь на помощь мне приходили книги. Какую роль в моей жизни сыграли книги? Огромную. Мы познаём мир непосредственно и опосредованно через культуру. Кожно и книжно. Бывают перекосы. Возможно, у меня в сторону книг. Но они не то чтобы заменили мне реальную жизнь, но раздвинули горизонты. Я всё-таки пытался «их жить».

Хватало ли мне общения? И да, и нет. С одной стороны, у меня очень широкий круг друзей и знакомых. И я лично был и сейчас знаком с многими известными людьми. Но чаще шапочно. И мне, зачастую, не хватало длительных бесед. Хотелось молчать и слушать, а не выслушивать и отвечать. Хотя я был и у Окуджавы в Москве, и у Копелева в Кёльне, и у Рабина в Париже.

Но я же не был их собеседником в полном смысле слова, а учителем, приглашавшим выступить у себя в школе, журналистом, берущим интервью, или заодно с другом, позвавшим меня с собой в гости.

Мне, любознательному экстраверту, нравились любые формы социального общения: в поезде, в соцсетях. Признаюсь, я любил писать заочные письма. Не выдуманным, а вполне реальным адресатам. Но не Лотману или Эйдельману, а другим популярным людям, кто попал в беду, и кого мне хотелось в тот момент поддержать или предупредить, дать совет.

Я писал почти с уверенностью, что отправлю письма. Но почти никогда не отправлял.

Почему? Потому что было неловко. И оставалась рубрика – «что бы я сказал, если бы…».

Странное, взаимоисключающее желание: беседовать с незнакомыми и непохожими людьми, притягивающими именно своей инаковостью, с другой – искать свой круг, свой карасс, своё «закулисье». Контрастный душ – говорят, полезен. И всё-таки предпочитаю тёплый – свой.

…Меня спрашивали: если бы была возможность прожить ещё раз, многое бы изменилось в моей жизни? Многое. Главное – мне не хватало умения и мужества любить. Сейчас у меня есть внук – любимый человек. Сам не ожидал от себя такого. Он скрасил моё одиночество, наполнил жизнь смыслом, сделал её временами радостной. А сколько я всего пропустил… Но лучше поздно, чем никогда, правда? Собственно, для внука, в основном, я всё это и пишу. Так сказать, на вырост.

Преимущества слабости

Как-то давно мне принесли книгу со словами: «Вам будет интересно». «Герберт Уэллс? – с удивлением и несколько недоверчиво прочитал я на обложке. – „Негасимый огонь“. Никогда не слышал. Это фантастика?» «Да, нет… Это совсем не фантастика. В, общем, прочтите». «Ладно, прочту», – пообещал я. И прочёл.

Книжка оказалась действительно замечательная. Сюжет прост. На директора известной и респектабельной школы вдруг обрушилась череда бед: сначала несчастный случай с учениками, потом известие, что сын убит на фронте (шла Первая мировая война), в конце концов, сам он заболевает раком. Попечительский совет, пытаясь его заменить, предлагает кандидатуру антипода. И директор восстаёт против него. В итоге он побеждает: и рак, и остаётся директором, и сын оказывается жив – в плену.

Много в этом романе меня тронуло, многое заставило задуматься, но, может быть, самое сильное чувство возникло в тот момент, когда директор получает письмо солидарности и поддержки от бывших учеников с фронта.

Я получал много писем от детей: особенно много из армии, и с объяснениями в любви, и с благодарностью, и с претензией, и с поздравлениями, вопросами, просто так. Но вот, когда мне было худо, и меня тоже отстранили от школы, писем в защиту от бывших учеников не последовало. (Заступились и поддержали только старые друзья). Очень давно это было. Но я хорошо помню, что было обидно. Казалось, мои ученики уже достаточно взрослые, чтобы понять – я нуждаюсь в их поддержке. Потом, спустя годы, выяснилось – не понимали. Почему? Я казался им тогда исполином, который со всем сам справится, им даже в голову не приходило, что МНЕ нужна помощь. Мне, ещё совсем молодому человеку.

И вот не сразу, но постепенно я начал понимать: с учениками, со своими детьми, с людьми вообще надо быть слабыми. (Конечно, за исключением тех случаев, когда придётся дать решительный отпор). Не надо делать из себя волшебника-небожителя или закованного в латы рыцаря. Можно остаться на коне, но при этом потерять к себе человеческое отношение.

Философия трудных времён

Стремление снизу вверх неистощимо. О каких бы основаниях ни размышляли философы и психологи – о самосохранении, принципе удовольствия, уравнивании – всё это не более, чем отдалённые репрезентации великого движения ввысь.
Альфред Адлер

Направление взгляда – вверх

Мой бывший ученик почти никогда не смотрел по сторонам или наверх, только вперёд или себе под ноги. Даже когда мы ездили на экскурсии, гуляли по городу, он что-то слушал, но не смотрел. И мне казалось, что и не очень слушал. Я как-то обратил его внимание на это.

Символичным образом такая особенность совпадала со спецификой его характера и жизненным кредо – он был (и есть) человек практический, коммерческий, исповедующий философию сермяжной правды. В какой-то момент жизни, когда мы тесно общались, он попал в орбиту моего влияния и вынужден был довольно много читать, особенно немецких писателей: Ремарка, Бёлля, Фриша, Томаса Манна. Потом мы разошлись, точнее, он повзрослел и стал на свою стезю, а она шла несколько параллельно с моей. Круг его чтения резко поменялся: теперь он читал книги только об успешных людях – биографии и автобиографии. Его интересовала анатомия успеха. И он его добился.

И вот как-то я получил от него небольшое видео. Он тогда отдыхал где-то на островах. И прислал мне маленький ролик, где волны медленно, чинно, однообразно набегали друг на друга. Он знал, что я люблю сидеть у моря или даже у реки и наблюдать за этим успокаивающим накатом воды на берег. И он читал «Будденброков» и знал, что мне очень нравится тот момент, когда в Травемюнде, вот так же на берегу моря, сидит Томас Будденброк и размышляет: «Волны! Они набегают и рассыпаются брызгами, набегают и дробятся – одна за другой, без конца, без цели, уныло, бессмысленно. И всё-таки они успокаивают, умиротворяют душу, как всё простое и неизбежное».

После видео последовала эсэмэска: «Я впервые смотрю вверх».

Цель жизни – гербарий счастья?

Главное, чего не хватает миру, чтобы стать счастливее, – это ума.
Бертран Рассел. «Нобелевская речь»

Никогда не понимал и не считал целью жизни – счастье. Что это такое? «Я желаю счастья вам», – так пелось в популярной советской песне. Чего конкретно? Особого эмоционального состояния, эйфории, которую каждый испытывает по совершенно разным поводам? И сколько оно может длиться?

Говорят, Толстой насчитал всего четыре минуты счастья в свой жизни. (Не проверял достоверность высказывания). Тем не менее, счастье – что-то мимолётное, редкое, «калиф на час». И ради этих мгновений человек живёт? В этом смысл его жизни? В получении этого кайфа? Есть и другие способы.

«Счастлив тот, кто не замечает, лето теперь или зима», – написал Чехов в «Трёх сёстрах». Ну так это какая-то беззаботная стрекоза получается, что лето красное пропела. Притом несчастливая стрекоза, так как у сестры Маши, которая произносит эту фразу и всегда одевается в чёрное, жизнь явно не удалась.

Многие вообще думают не о счастье, а о том, как бы избежать несчастья, многочисленных неприятностей и ловушек, подстерегающих человека на жизненном пути. Человеку свойственно считать больше от обратного: как избежать, а не приобрести. Счастье же слишком субъективное, конъюнктурное состояние человека: для кого-то это звёздное небо над головой, а для голодного – кусок хлеба, для одного рождение ребёнка, для другого – выигрышный билет в лотерею. У каждого свои мотивы для счастья. Кому-то счастье в любви (кому-то в картах), кому-то достаточно, «когда тебя понимают». (Я бываю по-своему счастлив от общения с умным человеком, в том числе, опосредованно с автором увлекшей меня книги). Кто-то вообще считает, что счастье – это не особые моменты жизни, а сама жизнь. А особым, почему-то, бывает «еврейское счастье».

Наверное, самыми счастливыми были те, кто выжили и были освобождены из концлагерей. Или в первый день после войны, когда «лучше всего спится»: «проснёшься и не знаешь: смеяться, что всё это пережил и выжил. Или плакать?» (Людвик Ашкенази). И стоило ли их счастье годов страданий? Тот же «один день Иван Денисовича» в лагере прошёл по-своему счастливо – закосил, шмон удачно прошёл: lucky day.

Счастье – это, возможно, особое мироощущение. Есть такие люди – они всегда счастливы, у них так устроено их восприятие жизни. И оно не зависит ни от богатства, ни от здоровья. Я где-то читал, что одной из самых счастливых наций по самоощущению считаются кубинцы. А американцы, у которых уровень благосостояния играет решающую роль, оказывается, как выяснил знаменитый психолог Даниэль Каниман, замечают повышение уровня счастья от повышения дохода только до достижения $75 000 в год, после этой точки влияние роста благосостояния на ощущение счастья прекращается.

При таком разбросе, что остаётся? Быть может, коллекционировать свои счастливые моменты жизни, собирать их по крупицам и хранить? Только ведь передать эту коллекцию по наследству не получится; разве что гербарий счастья.

И последнее: не надо сравнивать, чья жизнь счастливее. Общих критериев нет.

Или всё же есть?

Интонация остаётся

Гуляем по Делегатскому парку в Москве с сыном моего друга. Разговариваем. Я всё печалюсь от происходящего, он же, человек средних лет, деятельный, старается придерживаться позитивного отношения к жизни, а главное – конструктивного.

Мы оба нахваливаем парк: современные детские и спортивные площадки, тренажёры на воздухе, велосипедные дорожки, новые удобные скамейки, внутри парка уютный итальянский семейный ресторан. Много молодёжи, родителей с детьми.

«Вот видите, – говорит мой спутник, – а ведь ещё десять-пятнадцать лет назад об этом и не мечтали, а сейчас в порядке вещей. Вот так и в остальном, всё постепенно придёт в норму – никуда не денется. С этим можно и нужно работать, и результат обязательно будет, да он, собственно, и есть».

В этот момент мама мальчугана лет семи делает ему какое-то замечание. Да и не замечание даже, она так с ним разговаривает. Что-то вроде: «Иди сюда, я кому сказала…». Услышали? Узнали? Да, да, именно такая интонация – грубоватая, раздражённая.

Я спросил: «А вот эта интонация тоже изменится? Что с интонацией делать будете?» «Ну да, – соглашается собеседник, – проблема… Но и с ней справимся, придёт время, когда будет организована учёба и вот для таких мамаш – как разговаривать с детьми. Ведь они просто не знают, им не объяснили, а они привыкли, как и с ними… Им кажется, что это строго. И всё же они своих детей любят…». И после небольшой паузы добавил: «По-своему».

Очень часто, когда я высказывал что-либо критическое или скептическое, говорил, что, на мой взгляд, надо сделать или не делать, меня всегда спрашивали и спрашивают – «КАК?» И я всегда затрудняюсь с ответом, потому что не «технолог» и в технологии не верю, пока нет понимания, ЧТО не так и почему, пока не установлены причинно-следственные связи и не расставлены приоритеты. Уютные и современные парки способствуют смягчению нравов, «Москва похорошела», цивилизованное пространство дисциплинирует, но интонация – «из другой оперы».

А в тренинги я не очень верю.

Норма, или Жизнь на цыпочках

Нормальный человек – тот, кто, живя в своём мире, понимает, что их, миров, бесчисленное множество, легко, однако, сводимое к двум – его миру и всем прочим. Он знает, что любое его или чьё-либо действие, слово или соображение, сколь бы очевидным оно ни казалось, всегда будет иметь по крайней мере два смысла. Иначе говоря, нормальный человек знает двусмысленность человеческого существования, своего в первую очередь, двусмысленность, не сводимую ни к чему одному и единственному.
Александр Пятигорский. «Философия одного переулка. Древний Человек в Городе»

Покажите мне психически здорового человека, и я вам его вылечу.
Карл Густав Юнг

Что есть норма? Тяжелейший и один из самых востребованных вопросов. Автор первой цитаты, блестящий и неповторимый философ Александр Пятигорский, производил впечатление вполне сумасшедшего. То, что нормально для одного, совершенно ненормально для другого. Так есть ли общие критерии нормальности? Думаю, что тоже нет. У каждого есть своя шкала норм и определение нормальности. Как у разных людей, к примеру, разный порог чувствительности к боли.

Особенно трудно определить нормальность в культуре. «Ненормальное искусство» со временем становилось классикой. Всё самое выдающееся придумали, скорее всего, не самые нормальные люди на земле. Зато нормальные лучше всего могут всем этим пользоваться, хотя создавать у них получается намного хуже.

Другое дело, чтобы как-то упорядочить жизнь, люди придумывают правила общежития, традиции, общие моральные критерии. И нормой становится то, что принято в тех сообществах, в которых ты находишься. В обыденной жизни, на войне или в тюрьме нормативы различны.

Итак, норма социальна и субъективна – порой это создаёт проблему. Особенно, когда нормы пытаются навязать: что большинство меньшинству, что меньшинство большинству, начальник своим подчинённым и так далее.

Можно ли при этом сохранить свои, личные нормы и следовать им, невзирая на общепринятые? «Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя», – писал Ленин. А он не всегда был не прав. Тем не менее, внутри себя мы всё равно имеем личную нормативную шкалу, которая равнозначна ценностной. Если мы теряем эту «двусмысленность человеческого существования», то теряем часть нормальности – социальную или персональную. Никакой идеал не может стать нормой. Это как в СССР: был план – 100 процентов, его, случалось, перевыполняли, и тогда уже рекордные, к примеру, 110 процентов становились нормой. (К слову: поэтому план старались выполнять, но не перевыполнять.)

«Норма в идеале» – это всегда претензия на перевыполнение плана, постоянная жизнь на цыпочках.

У каждого свой «чердак» и свой «подвал». В смысле, свои плановые нормативы – высшие и низшие. У меня пониженная температура тела – для меня это норма. У кого-то пониженное давление – здоровое, нормальное состояние, а если повысится до общепризнанной нормы – криз. «Нормально» всегда по вкусу – соль, перец и так далее. Кому война, кому мать родна. Что русскому хорошо, то немцу смерть. Кому-то жизнь в определённых безнравственных, антиэстетических обстоятельствах невыносима, другим, как сегодня принято говорить – «норм».

Обыкновенный человек для нового порядка

Монолог члена Партии Среднего человека: «Люди созданы, чтобы жить вместе, чтобы обделывать друг с другом дела, беседовать, петь вместе песни, встречаться в клубах и в лавках, на перекрёстках, – а по воскресеньям – в церквях и на стадионах, – а не сидеть в одиночку и думать опасные мысли».
Владимир Набоков. «Под знаком незаконорождённых»

Средний человек озабочен тем, как бы ему убить время, человек же талантливый стремится его использовать.
Артур Шопенгауэр

Когда внук был подростком, на очередной мой монолог, что надо стремиться стать лучшей версией себя, он ответил: «Я же обыкновенный мальчик». О, всю его последующую жизнь я ему этого «обыкновенного мальчика» припоминаю. Притом, что уже тогда он вряд ли хотел быть обыкновенным, но боялся сознаться в своих амбициях – вдруг что не получится, вдруг поймут не так. Его амбиции росли прямо пропорционально его неуверенности.

Кто такой обыкновенный человек? Это не «простой, мирный, скромный обыватель», не тот, кого Бог обделил какими-то необычными способностями, не тот, кто остановился где-то на полпути по карьерной лестнице, а кто больше боится, что его заметят, чем, наоборот, не заметят. (Хотя, часто бывает, как сказал уже взрослый внук, «человек прячется, чтобы его нашли»).

«Обыкновенный человек» – средний человек, усреднённый: человек массы, толпы, его кредо – быть как все и не выделяться. Это не человек «золотой середины». Средний человек – это психология, а не отметка роста. Он доволен среднестатистической ролью. Ширпотреб. Всегда в ходу. Он человек стаи. И чувствует в ней свою силу.

Средний человек – это тот самый обыватель, который сложности жизни, сложным обществам предпочитает простоту гладкости гальки. Он быстро устаёт от «анархии» и личной ответственности и хочет, даже требует порядка. И если хаоса действительно много, а государство, сами люди-граждане, с ним не справляются, порядок-таки приходит и побеждает. И именно средний человек и становится олицетворением этого «нового порядка».

Философия трудных времён

Гораздо важнее, чтобы ты сам познал себя, нежели тебя познали другие.
Луций Анней Сенека

Разум, неподвластный неистовым страстям, лучшее убежище для человека, ибо нет крепости более неприступной, где можно укрыться и найти спасение.
Марк Аврелий

Внук, пролистав «Западную философию» Бертрана Рассела с моими пометками, обратил внимание, как их много в главе про стоиков. Отсюда сделал вывод, что и я стоик. В смысле, мне близки их взгляды.

Мне действительно нравятся стоики – их космополитизм, их стремление к осмысленному сохранению себя, своего духовного начала; их разумность, целеустремлённость, мужество, «философское», спокойное отношение к смерти. Я уважаю стоиков. Единственно, мне не близка их суровость – слишком сильные, они не проявляют сочувствие к слабости. Да и разум слишком абсолютизируют, подчиняя ему эмоции и чувства, достигая душевного равновесия и внутренней свободы за счёт разумного контроля всего и вся. И я не стоик – потому что не готов во что бы то ни стало идти до конца, вплоть до самопожертвования. Мне не нравится, или я просто не готов к этому «во что бы то ни стало».

Сегодня философия стоиков, в определённом смысле, актуальна и востребована, так как её называют иногда «философией трудных времён». Она акцентирует внимание на рациональном подходе к жизни и внутреннем спокойствии. Очень близка к известной молитве – принять неизбежное, обрести смирение, не браться за то, что невмоготу, рассчитывать силы – помогает справиться с неопределённостью и выстоять.

Я слышал, что стойкость часто уподобляют некоторой устойчивости. Для меня стойкость и устойчивость – немного разные вещи. Стойкость – это когда стоять трудно, но ты стараешься, терпишь, преодолеваешь и… выстаиваешь. (Не в очереди – там нужно терпение). А устойчивость – некий навык что ли, свойство, способность, тоже, в некотором роде, вид разумного поведения.

Ещё одна важная вещь: стоики жили по своим принципам, а не просто их декларировали. Жили и умирали, оставаясь приверженцами своих идей. Недаром их кумиром был Сократ.

Смирение для жизни

Давным-давно, читая «Бойню № 5 или Крестовый поход детей», я познакомился со знаменитой молитвой: «Господи, дай мне душевный покой, чтобы принимать то, чего я не могу изменить, мужество – изменять то, что могу, и мудрость – всегда отличать одно от другого». Потом неоднократно слышал её по разным поводам и сам иногда повторял для других.

Но как бы это правильнее сказать? Надо много раз нарушить эти желанные правила жизни и так устать от этого, чтобы в один прекрасный день проснуться и окончательно понять – пора не только произносить правильные слова, но и им следовать.

Для меня самое тяжёлое – не в том, чтобы найти в себе мужество что-то менять, и даже не в том, чтобы приобрести мудрость и не наступать на грабли. Тяжелее всего обрести душевный покой и смирение. Даже с мыслью, что ты чего-то не можешь, очень трудно смириться. Тем не менее, из общих предметов «базового профиля» в школе жизни «Учение о смирении» – один из самых обязательных. Смирению надо учиться хотя бы уже для того, чтобы, когда придёт время, суметь достойно примириться со смертью. Но главное, его надо освоить для жизни.

Лично я давно устал от пирровых побед и от донкихотства. Устал бороться против несправедливости, пошлости и хамства. Бороться и переживать. Переживать за каждую услышанную на улице грубость, увиденную в интернете жестокость, очередное встретившееся на пути разочарование. Но окончательно примириться с несовершенством этого мира всё равно очень трудно. Но приходится. А этот пост, который может показаться проповедническим, скорее, самовнушение.

Хотя это не означает отказ от идеалов. Особенно, пока ты молод. Идеалы указывают вектор развития, помогают преодолеть земную гравитацию, обрести смысл. Другое дело – идеализация жизни, то есть приписывание ей свойств, которыми она не обладает, обман зрения, самообман. Идеалы и идеализированный взгляд на мир – не одно и то же. Можно любить летать, но не пытаться научить весь мир полётам наяву.

И конечно же, прекратить всё время вопрошать себя и окружающее пространство: «Как же так?», «Как так можно?». Можно. А вот переделать всё и всех невозможно. И не надо даже пытаться. Глупо воспринимать дурные поступки других как личное оскорбление. Нельзя вечно бороться с мировой несправедливостью. Это часть жизненного интерьера, реальный, а не придуманный мир, среда обитания. Никто не заставляет её любить. Но не надо её ненавидеть. Не надо пускать в своё сердце отчаяние и страх. Нельзя тратить всю энергию только на переживания и борьбу со злом.

Лучше заниматься собой. И по мере сил облагораживать мир вокруг себя. В конце концов, есть масса таких дел, к которым надо приложить руки. И много-много людей, которые ждут, чтобы мы открыли им своё сердце.

PS. Как сформулировал вчера, после избрания Трампа, мой друг: задача на ближайшее время быть реалистом, но не стать циником. («От себя добавлю: на всех широтах».) Задача вполне стратегическая.

Я – «возможнист»

Могущество Человека возросло во всех областях, но не распространилось на самого человека.
Уинстон Черчилль. «Нобелевская речь»

Я заметил, что когда – редко – «улыбался» в том или ином посте в соцсетях, сердечек под ним становилось в два, в три раза больше. Людям хочется света, радости, улыбок, оптимизма. Это так естественно. Лично я всегда любил и люблю фильмы со счастливым концом, хочу, чтобы добро побеждало, зло было наказано, и чтобы в конце туннеля появился свет. И не стесняюсь этого.

Борхес писал: «Мы так бедны отвагой и верой, что видим в счастливом конце лишь грубо сфабрикованное потворство массовым вкусам». А зачем другой «The end»? Кино же мираж, иллюзия, а не реалити-шоу. Или пусть будет хотя бы открытый финал, когда сохраняется надежда – герой не погиб, друг не предал, он всё ещё её любит…

Я назвал свой телеграм-канал «Хронические вопросы», и зачастую даю «хронические ответы». И они, честно говоря, далеко не всегда вселяют оптимизм. Напомню своё кредо: «Пессимизм разума и оптимизм воли». Мне не хочется делать что-то против, вопреки своему разуму. Но я хочу, чтобы и во мраке он улавливал светлые проблески, свежий ветерок, искал выходы. Я люблю светлых людей. И это совсем не значит, что весёлых, не говоря уже про тех, о которых говорят, что «смех без причины – признак дурачины». И не тех, кто вечно «на позитиве», а светлых внутри: может быть, внешне «мрачных парнишей», но у которых душа светится. И, если всё же меня спросить, оптимист я или пессимист, отвечу, как сказал один известный американский экономист: «Я возможнист».

Я верю в возможность лучшего и не фаталист неудач и катастроф. Вот и Харари предлагает «первым делом снизить накал апокалиптических пророчеств и от паники перейти к удивлению». Почему? Потому что «удивлению свойственна бóльшая скромность, а, значит, и бóльшая проницательность». После чего предлагает: «Попробуйте сказать себе: на самом деле я просто не понимаю, что происходит».

Имена и даты

У нас, гуманистов, почти у всех есть педагогическая жилка. Историческая связь между гуманизмом и педагогикой указывает на их психологическую связь. Не следует снимать с гуманиста обязанность воспитывать людей. Её просто нельзя отнять у него, ибо только он может передать молодёжи идеи человеческого достоинства и красоты.
Томас Манн. «Волшебная гора»

Мы слушали Битлз

Помните, как начинается «История любви» Эрика Сигала: «Что можно сказать о двадцатипятилетней девушке, которая умерла? Что она была красивой. И умной. Что любила Моцарта и Баха. И Битлз. И меня».

Ничего удивительного в этом подборе имён нет: для нас «Битлз» тоже были в одном ряду с самыми знаменитыми и близкими – Гагариным и родителями. И когда Леннон произнёс своё скандальное: «Мы популярнее, чем Христос», он был не так далёк от истины.

У меня в комнате до сих пор висят два старых рисунка моего институтского друга-художника в грубоватой окантовке ещё советского «металлоремонта». На одном – четвёрка битлов: Джордж и Пол, Джон и Ринго, пририсованные к их головам тела образуют единое сердце. Второй рисунок, сделанный сразу после наших студенческих военных лагерей летом 1973 года, – это уже моя голова, в основании которой разноцветный револьвер, на рукоятке которого написано: «Happiness is a warm gun». Это название знаменитой песни (а у «Битлз» практически все песни знаменитые), записанной в конце сентября 1968 года в разгар Вьетнамской войны. Битловские символы были нашими символами. И сами «Битлз» стали символом нашего поколения. Их музыку, их стиль, их мировоззрение разделяли миллионы, притом по разные стороны железного занавеса. И это нас объединяло.

Битлы сыграли уникальную роль в судьбе очень многих людей, особенно поколений 60-70-х годов. Эта роль была незаметна, не воспринималась как роль, но таковой, безусловно, была.

Никто до сих пор ещё не оценил до конца, что такое был феномен «Битлз». Потому что: во сколько можно оценить глоток свободы, чего стоит воспитание вкуса, в какой валюте измеряется смягчение нравов?

В начале 1960-х годов мир умирал от тоски по живому, красивому и радостному. И здесь явились целительные «Битлз».

Их взлёт и популярность уже в самом начале карьеры были настолько ошеломительными. Но «Битлз» – это не только музыка (тем более, не «битловки», похожие на френч, длинные волосы, ниспадающие на рубашку, которые нам пытались насильно стричь, грозя исключением из комсомола), но в первую очередь – прививка против ханжества и лицемерия.

Мы перешли с шансона семиструнной гитары в подъезде на возможности шестиструнной и как бы вошли в мир иной гармонии. От «Когда с тобой мы встретились, черемуха цвела» или «Серебрится серенький дымок» до «Любовь купить нельзя» или «Вчера» – дистанция огромного размера.

Битлы нас очеловечили. Мы пели «Битлз», и наши сердца наполнялись любовью. «Битлз» росли, и вместе с ними росла их музыка. Они становились сложнее, и мы привыкали к сложности, они стали привлекать симфоническую музыку, и мы тоже стали её слушать. Тексты их песен становились серьёзнее, и мы взрослели.

В 9 классе наша школьная группа «Pickles» (в честь знаменитой собачки по имени Шалопай, которая нашла похищенную «Золотую Богиню» на чемпионате мира по футболу в Англии в 1966 году) исполняла «She loves you» и «Help», а на выпускном, когда мы назывались уже более иронично «Voiсеless voices», этими голосами мы вовсю орали «When I saw her standing there». А наша умная учительница английской литературы, курировавшая наш «вокально-инструментальный ансамбль», успевала продолжать обучать, поясняя, что название этой песни – «типичный пример сложного дополнения».

Кстати, многие действительно на песнях «Битлз» выучили английский. Правда, нередко после перевода нас ждало разочарование: «Она любит тебя», «Всю свою любовь я посылаю тебе», «Постскриптум – я тебя люблю». Сплошная любовь-морковь. Но в этих простеньких песенках о любви на удивление нет ни грамма пошлости. Они искренни, но без надрыва, лиричны, но без жеманства, трогательны, но без кокетства. Это настоящий городской рок-н-ролльный романс – открытый и весёлый. Очень молодой. Пульсирующий. Всегда с самоиронией. С юмором. Без юмора нет «Битлз».

Кто-то вот всю жизнь спорит, кто лучше – Пушкин или Лермонтов (хотя для меня ответ очевиден). А мы ещё со школы поделились на фанатов «Битлз» и «Роллинг Стоунз». И хотя мне очевидно, чья музыка несравненно лучше, но дело даже не в этом. Фанаты «Битлз» всегда отличались и от поклонников Мика Джаггера, и от фанатов «хардрока» полным отсутствием агрессии. С самого начала было понятно: битлы несут только свет, только любовь и мир.

Читая «Цирк Ларса Кристенсена», того самого замечательного норвежца, что покорил нас своим романом «Полубрат», а много лет назад стал известен, написав биографию «Beatles», так и отождествляешь себя с 12-летним мальчиком, что бродит по Осло 60-х, и в его голове постоянно крутится песенка из «Битлз»: «Listen, do you want to know the secret…» Так вот, этот секрет состоял в том, что мы все были влюблены в «Beatles» и, говоря пафосным, но вполне уместным языком, пронесли эту любовь через всю жизнь. Кто похвастается тем, что любит песни своего детства и его кумиров так же, как и сорок, и пятьдесят лет назад? Кто любит их всей семьёй, передавая эстафету любви своим детям? То-то! Это и есть феномен «Битлз».

Их музыка предусматривала и определённый стиль, и образ мысли, и способ жизни. И с этой точки зрения искусство «Битлз» концептуально. Оно отражало и влияло на время. В снятом несколько лет назад и сразу ставшем культовым фильме «Across the Universe» под песни «Битлз» вершится судьба поколения. «Битлз» против войны во Вьетнаме, «Битлз» угрожают революцией, «Битлз» призывают «Дать миру шанс». Не случайно фильм заканчивается, по существу, гимном поколения: «All you need is love».

«Битлз» стали историей, они – классики, но очень востребованы со своей человеческой интонацией. Битлы открыли для нас другое мироощущение, привили иную эстетику.

«Мы слушаем „Битлз“… И замирает всё вокруг…» – это слова из песни моего друга Славы Г., которую он написал в далеком 1969 году, когда мы закончили школу. Мы слушали и слушаем Битлз, и наши лица озаряются неподдельной радостью. Мы сроднились с песнями «Битлз», они стали для нас камертоном музыкального вкуса и настроения души.

В моём музыкальном центре, где ещё сохранялись магнитофоны, в один из них «навечно» была вставлена кассета с «Битлз». Когда-то она специально открывалась песней «Good day sunshine». Я порой включал его в пасмурный, дождливый, тоскливый денёк, и настроение улучшалось. Вот такая битловская магия.

Поколение 1968

Роды – болезненный процесс, в особенности, если человек рождает сам себя, да ещё в зрелые годы.
Станислав Ежи Лец

Моё поколение, нравственно, исторически родившееся в 1968 году, когда приключилась Чехословакия, всю свою жизнь несло в своём сознании идею социальной справедливости, идею «социализма с человеческим лицом». Мы были уверены, что человек заслуживает лучшего будущего. Мы всегда верили в человека. Мы считали его венцом природы и никогда не подвергали ни малейшему сомнению гуманистические идеалы. Дело не в капитализме или социализме, а в том, что всем людям должно быть хорошо. Вернее, к этому надо стремиться. Мы не могли остановиться на том, чтобы принять несовершенство как норму, минимум плохого – за оптимум. Человек – это развитие только по восходящей – нет предела прогрессу и совершенству. Нас значительно меньше волновали отношения человека с Богом или человека с Космосом, нас больше всего заботили отношения между людьми или человека с самим собой. Именно поэтому из всех «малых дел» мы выбирали для себя учительскую профессию, способную привести нас по кратчайшей дороге к Человеку. Именно так – с большой буквы.

Так или иначе, все мы были гуманисты и даже не задавали себе вопросов: а таков ли человек на самом деле, как мы его представляем, и заслуживает ли он такой борьбы за него, и нужно или ему это? Для нас всегда фундаментальным являлось: вера в человека, вера в то, что он может, а главное – должен быть лучше. Да у человека есть пороки, но они исправляемы при определённых условиях и усилиях. Надо стремиться к человеку с большой буквы. Маршрут прочерчен – от человека с маленькой буквы до человека с большой. И именно мы должны помочь людям пройти свой путь от «ч» до «Ч». В этом, в частности, и состоит педагогическая миссия, её сверхзадача – отредактировать человека. Нам казалось, что это возможно. Нам казалось, что у нас это даже получается. Мы начинали, «человек» заканчивал. Для нас было важно, как говорил Сартр, не то, что сделали из меня, а то, что я сам сделал из того, что сделали из меня.

Потом был опыт. Разочарования. Объяснения неудач. Временные, локальные победы. Успех. Вера. И снова сбой. Снова разочарования, но посильней. И объяснить их субъективными причинами становилось всё труднее. И, наконец, появились вопросы: а так ли хорош человек, которого мы защищаем, так ли он достоин самопожертвования и вообще – изменяем ли он?

Мы продолжали ещё отстаивать гуманистические принципы, спорить, но внутри, там, где есть ощущения подлинной правоты или озноб сомнения, там, где температуру истины можем измерить только мы сами, поняли – уже оправдываемся.

Как хрупки все бастионы защиты человека, когда начинаешь критически мыслить. Со временем многое становится меньше ростом, многие иллюзии, как им и положено, рассеиваются. И заглавная буква у «человека» исчезает без увеличительного стекла. Уж больно высокомерно она выглядела. Оставим её за Другим. На всякий случай. А человек пусть остаётся человеком.

Со временем понимаешь, что он, чаще всего, слаб, его героический образ провисает, и к нему важнее проявить милосердие. Вместо – по образу и подобию – лучше посодействовать конкретному человеку проявить то хорошее, что есть именно в нём. Всего лишь помочь. Но и в этом смысле мы по-прежнему остаёмся гуманистами.

«1864». Мемориал поражения

Под датским городом Сённерборге расположился знаменитый мемориал «1864». Сделан он как реконструкция сражения между датчанами и пруссаками не хуже, чем Ватерлоо под Брюсселем. Оказывается, это очень важное для себя сражение датчане проиграли и отдали противнику почти всю Ютландию, которая и стала немецкой землей Шлезвиг-Гольштейн. То есть это мемориал горького поражения.

Спрашиваю у одного интеллигентного датчанина, увлекающегося датской историей и антропософией: «Как это так – мемориал поражения? Детей привозят, рассказывают, как датчане проиграли сражение – это такая форма патриотического воспитания?» Он отвечает: «Да. Мы воспитываем чувство собственного достоинства, мы показываем, что пусть Дания и проиграла, но смогла не впасть в депрессию, смирилась с силой, но ещё с большей тщательностью сохраняет оставшееся, бережёт и приумножает что есть. А также – неожиданно добавляет он – мы сохранили чувство юмора». И улыбается.

Мне кажется, что я его понял, хотя и с трудом. Ведь когда узнаёшь из фильма, который показывают в «1864» (напоминающего наш учебный фильм по истории для пятых классов), что в битве участвовало 10 тысяч прусаков и три тысячи датчан, и что датчане после сильнейшего артиллерийского обстрела смогли всё же отступить и частично спастись в Сённерборге, трудно не вспомнить, что за пятьдесят лет до этого было русско-французское Бородино.

Размер всё же имеет большое значение в нашем воспитании. Мы привыкли к большим цифрам: в километрах, киловаттах и миллионах убитых. А Дания замечательно существует без всего этого, и датчане очень зажиточно живут. Правда, без джипов, золотых цепей, помпезных дворцов. Но очень хорошо. И улыбаются…

Забавная деталь (dazu, как говорят немцы) – вдогонку, вдобавок. Во-первых, часть территории немцы вернули, а во-вторых, в центре Ванзее (район Берлина), на берегу озера, высится большой бронзовый лев – это уже символ датской победы над пруссаками ещё в 1848 году. Это копия льва, которого в честь своей победы отлили датчане во Фленсбурге. Нашёлся богатый человек в Ванзее, банкир, а по совместительству не то бургомистр, не то кто-то в этом роде, ему лев понравился. И так он там поныне и стоит – в столице Германии когда-то проигравшей, но потом победившей. История тасует карты по-своему.

Поимённо

В Берген-Бельзене, бывшем немецком концлагере, где умерла Анна Франк, в первый раз я был в 1995 году, когда отмечали пятидесятилетие освобождения лагеря. Это было большое мемориальное кладбище. Но вскоре здесь открыли музей и исследовательский центр. И я, договорившись о встрече с работниками центра, поехал туда снова.

Рассказывать в подробностях об истории лагеря, где погибли 72 тысячи человек, вряд ли нужно, да и не хочется. Лишь два момента.

Все жертвы названы поимённо, все вместе, но в то же время отдельно – и советские военнопленные, и евреи, и гомосексуалисты, и цыгане, и поляки, голландцы, венгры. О каждом из выживших военнопленных – отдельная папка, где прослеживается вся дальнейшая после лагеря жизнь. И палачи также все представлены поимённо, все, кто был в СС, кто здесь служил.

И ещё: после освобождения здесь, в тех же бараках, в домах обслуги, остались жить 12 тысяч евреев, пока не уехали в созданный в 1948 году Израиль, Америку и Канаду. У них было самоуправление, как в гетто, футбольная команда, театр, школа. В театре они играли сцены из лагерной жизни…

Ко всему привыкает человек, и к месту своего рабства, к тому, что может жить на кладбище, где, возможно, похоронены и твои родственники.

«Закреплённый комментарий»

Везёт, кому не приходится делать страшных выборов в своей жизни. Как в фильме «Выбор Софи», когда героине, оказавшейся в концлагере, надо выбрать, какого ребёнка оставить жить, а кого отдать для отправки в газовую камеру. Или Марине Цветаевой, которая не могла прокормить обеих дочерей в годы Гражданской войны, и отдала одну в приют, где та умерла. Это реальные выборы. Психологи же и художники любят ставить перед людьми мысленные, условные эксперименты. Такие, например, как в фильме Золтана Фабри «Пятая печать», где простым обывателям, умудрившимся выжить во время фашистской оккупации, уже в конце войны вдруг предстоит сделать выбор – ударить обречённого на смерть коммуниста и, продемонстрировав тем самым лояльность фашистам, возвратиться домой, или самим быть расстрелянными. Они и хотят ударить, но не могут.

И только один смог: раздавленный, не способный даже опустить руку, которая недавно дала символическую пощёчину умирающему человеку, он выходит из гестапо и вдруг начинает бежать к своему дому, когда начинается бомбёжка – никто не знает, что там, в подвале, его ждут еврейские дети, которых он укрывает и передаёт потом для отправки из страны. У него был свой выбор.

Мы смотрели этот фильм в рамках детского киноклуба, вместе с родителями, и у нас было минут сорок на обсуждение фильма. В ходе его возник вопрос: а что если от твоего нажатия кнопки должны погибнуть десятки людей, но зато будут спасены сотни тысяч других? (Есть знаменитый психологический эксперимент «Вагонетка»). И только один человек, воспитатель, человек православный, сказал категорически: «Я бы не нажал на кнопку ни при каких обстоятельствах».

Многие считают такой умозрительный разговор бессмысленным, бесполезным – ты не знаешь, как поступишь до тех пор, пока не столкнёшься с подобной ситуацией. Но не всякому «повезёт» вытащить ребёнка из горящего дома. А вот повседневные выборы никому не избежать. Мы делаем их каждый день: пусть и маленькие, и как будто незаметные. Но все вместе эти выборы формируют нашу личность, вероятно, что и судьбу.

О роли выбора кто только не писал. Тем не менее, от чего он зависит – никто не знает точно: от характера, воспитания, обстоятельств? От всего вместе, наверное. И от интуиции – чтобы вовремя понять, учуять, когда оказываешься на развилке: сойдёшь со своего пути, в лучшем случае будешь наматывать штрафные круги, как промазавшие по мишени биатлонисты, в худшем – заплутаешь и уже не вернёшься на исходную позицию. Так можно обидно профукать предоставленный шанс. Особые развилки – не постесняюсь назвать их так, нравственные. Когда на одну чашу весов лягут материальная выгода, успех, возможность продвижения по карьерной лестнице, на другую – чистая совесть. Непросто противостоять соблазнам, даже, казалось бы, невеликим. Заявляю как человек, имевший и не раз подобный выбор.

Или когда ты должен сделать свой выбор, пусть молча, внутри себя, но должен его сделать и ему следовать – чётко определить, что для тебя добро, что зло, и что ты выбрал своим «закреплённым комментарием» к сегодняшнему времени.

Семидесятые. Испорченный некролог

Многие советские люди вспоминают эти годы как лучшие. Особенно те, кому, как и мне, в 1970 году было 18 лет – впереди необычное десятилетнее приключение. Мы были семидесятники. Это были наши студенческие годы, ранние свадьбы и быстрые разводы, первый опыт самостоятельной работы; у нас появилось вдруг отчество, самостоятельно заработанные деньги, первые серьёзные выборы. В общем, много всего в первый раз.

Это было время, когда Иоселиани, Шепитько, Митта, Тарковский и Эфрос выпустили свои замечательные фильмы: «Жил певчий дрозд», «Восхождение», «Гори, гори, моя звезда», «Зеркало», «В четверг и больше никогда». И не только они, и не только названные фильмы. Это для примера. Это были времена, когда продолжали писать и были в расцвете таланта и популярности Трифонов, Шукшин, Астафьев, Битов, Искандер, Василь Быков. И не только они. Это тоже для примера.

Щедрые были семидесятые. Настоящий театральный бум: постановки того же Эфроса, Любимова, Ефремова… Вы уже поняли, что обозначает многоточие, что были ещё, но это первые фамилии, которые вспоминаются – самые любимые, самые значительные. Продолжались полёты в космос, и это по-прежнему были события. В 1972 году наши хоккеисты в первом матче серии разгромили канадских профессионалов, на Олимпиаде советские баскетболисты совершили подвиг, обыграв американцев, а на 100 и 200 метров в беге блистал Валерий Борзов.

В политике началась разрядка международной напряжённости, политика мирного сосуществования, мир стал как будто прочнее. Символом потепления в «холодной войне» стал совместный советско-американский полёт в космос «Союз-Аполлон». На Хельсинском Совещании по безопасности все страны, включая СССР, подписали положения так называемой «третьей корзины» – соблюдение прав человека. В Москве была создана правозащитная Хельсинская группа, которая должна была следить за соблюдением этих прав в Советском Союзе.

Но были и другие события. 1970 год запомнился мне ещё одним фильмом – «Посол Советского Союза» с блестящей Юлией Борисовой и потрясающим Анатолием Кторовым. Я смотрел его на Арбате, в кинотеатре «Художественный». По ходу фильма показывали кадры хроники – в частности, парад 7 ноября 1941 года в Москве. Когда показали мавзолей, камера стала медленно передвигаться по лицам тех, кто на нём стоял. Дойдя до Сталина, она остановилась на несколько секунд. В этот момент в зале зааплодировали. Именно тогда я понял, что Сталин, который до этого был как бы под запретом, выпущен на свободу и возвращается. И не ошибся – это была лишь увертюра. Сталин вернулся, особенно в советский кинематограф, вернулся как победитель в войне. Всё остальное – его мнимое величие, его подлинные злодеяния – не обсуждалось. Ему нашли нишу – он был во главе великого государства, которое победило гитлеровскую Германию и освободило мир от фашизма. Но постепенно его образ мудрел. И он уже не просто стоял у руля, но и гениально рулил. Так Сталин стал выходить на первое место среди победителей.

В начале 70-х было фактически разгромлено диссидентское движение, зародившееся в 1960-х. Процесс над Петром Якиром и Виктором Красиным, их публичное покаяние деморализовало диссидентов. По большому счёту они так и не восстановились. Попытки заявить о себе превратились в отчаянное – «и меня сажайте». И сажали: и Сергея Ковалёва, и Петра Григоренко, и Юрия Орлова, и Александра Гинзбурга, и Андрея Амальрика, и Владимира Буковского…

Параллельно с арестами наиболее активных диссидентов, других, в основном, инакомыслящих деятелей культуры, фрондёров, интервьюеров и подписантов просто высылали из страны и лишали гражданства без права вернуться. В 1972 году был выслан Бродский, в 1974 году Нобелевский лауреат по литературе Солженицын, потом Галич. С 1973 года, с письма в «Правду» сорока коллег, осуждающих его общественную деятельность, началась травля академика Андрея Сахарова. Включились, как обычно, как и в сталинское время, как и против Пастернака – все: рабочие, «труженики села», творческая интеллигенция (среди судивших были: Чингиз Айтматов, Валентин Катаев, Михаил Шолохов, Дмитрий Шостакович, Арам Хачатурян, Тихон Хренников, Сергей Бондарчук, Евгений Вучетич…).

Это была целенаправленная политика, этакий кавер «философских пароходов». Были фактически высланы музыкант Мстислав Ростропович и певица Галина Вишневская, художник Оскар Рабин, писатели Сергей Довлатов, Виктор Некрасов, Анатолий Гладилин, Владимир Войнович, Александр Зиновьев, Василий Аксёнов…

«Когда я вернусь…». Многие так и не вернулись. Конечно, будут правы те, кто скажет – ну это же капля в море, подавляющее большинство населения страны жило в ладу с властью, в СССР оставались десятки не менее замечательных писателей, художников, актёров. Можно даже вспомнить Марину Цветаеву, которая, встретив в начале 1920-х, перед отъездом в Европу, Маяковского, попросила его что-то передать людям там, и тот ответил – «правда здесь»; а уже после, читая Маяковского, сама Цветаева в эмиграции, признавалась, «что сила – там». Но разве можно всё измерять таким образом? Русская культура была расколота. И, конечно, здесь не хватало тех, кто был там.

Я очень не люблю разговоров про то, что «незаменимых нет». От них не так далеко до «бабы новых нарожают». Типичное не сберегающее отношение к человеку, к нации, которое отличало советскую власть. Цена фасадного могущества, властной стабильности, показательной независимости всегда была очень и очень завышенной. И постепенно возникал дефицит талантливых, порядочных людей, и появлялись дырки в том озоновом слое, которым, на самом деле, они являются для страны, и дышать становилось всё труднее и труднее.

Ну, а что касается конкретно семидесятых, то, как «коридор кончается стенкой», так и они уткнулись в Афганистан. И уже никакая замечательная Олимпиада-80 с её трогательным символом Мишкой не спасала. Лафа кончилась. Как говорят иногда о человеке: в самом конце 70-е годы испортили себе некролог.

Характер. Металловедение

Иногда ошибочно считается, что характер человека такой же неизменный, как его темперамент. Уже по малышу видно – «он с характером». Каким? Обычно – это упрямый, самостоятельный, обидчивый, взрывной. Так почему-то принято, что характер должен быть обязательно сильным, сложным или закалённым. Остальное – бесхарактерность.

В Советском Союзе воспитывали характер «спартанский», «стальной», способный преодолеть все трудности и препятствия и не свернуть с верного пути. А верный путь один – правильный. Помните: «учение Маркса всесильно, потому что оно верно».

Советские люди, как «твёрдые сорта пшеницы», были устойчивы к любой непогоде – социальной, политической, мировой. И как-то утвердилось в сознании большинства – «так закалялась сталь». А ещё – «нам разум дал стальные руки-крылья», в придачу «вместо сердца пламенный мотор». Да и вождь – Сталин. Так до сих пор культивируются сильные – физически и идеологически.

Почему же так плохо быть слабым и мягким? Потому что таким не выжить? По правилам джунглей? По праву сильного? Естественный отбор? Быть может, «в консерватории что-то подправить»? – в смысле, джунгли облагородить, чтобы не нужно было думать только о выживании? Быть может, как писал Ясперс, «открыть человека в человеке»?

Это общее рассуждение. В той же нацистской Германии – «в джунглях» – воспитание видело зрелость человека не в накопленном опыте и приобретённых знаниях, но в том самом «закалённом характере». Немецкие гуманисты после войны писали, что путь к преображению немца откроется только тогда, когда спадут оковы этого фашистского или, чуть глубже, бюргерского характера. (Вспомнилась «Белая лента» Ханеке). «Преображение» стало антонимом «характера». «Умение проигрывать» считалось в то время в Германии высшей и ближайшей целью нравственного воспитания. То есть в цене была «слабость», а на самом деле, сила «преображения».

Известно, что характер воспитывается довольно долго, чтобы сформироваться окончательно. А у кого-то очень быстро. Но, на самом деле, он просто не дошёл, застрял в пути. И у таких людей остаётся не взрослый, а подростковый характер. А у кого-то он формируется, формируется… человек уже взрослый-взрослый, а всё ещё формируется – никак не может определиться. Некоторые утверждают, что так бывает и с целыми нациями.

Формируется определённая совокупность базовых свойств. Это и есть характер. И, как и у любого предмета, эти свойства разные. Отвлекусь – извините. У нас в восьмом классе был такой странный предмет «Металловедение». И вот на первом же уроке наш учитель, по-моему, его звали Николай Николаевич, сказал незабываемое: «Основным свойством всех металлов является то, что все металлы имеют свойства».

Где-то слышал, что изначально слово «характер» имело отношение к чеканке монет и означало «отпечаток, оттиск, клеймо». Тогда получается, что характер, как родимое пятно, но всё-таки оно не от рождения, оно клеймённое временем.

Сомнение как творчество

Проблема этого мира в том, что глупцы и фанатики слишком уверены в себе, а умные люди полны сомнений.
Бертран Рассел

Если вы решили действовать – закройте двери для сомнений.
Фридрих Ницше

Главная претензия к сомневающемуся человеку – он не способен действовать. Возможно. Но до поры до времени. И разве это плохо? Разве непродуманное действие зачастую не вредит больше, чем бездействие? Сомнение лишь на время парализует действие человека, потому что он как бы оказывается между различными вариантами ответа на волнующий вопрос. Он может сосуществовать с ними, но не может выбрать. Это естественное, как бы промежуточное состояние. Пока нет ясности, только сомнение. Отплыл, но не доплыл. Но не помню, кто сказал: тот, кто начинает с уверенности, усомнится, а тот, кто сомневался, придёт к уверенности.

Находиться в сомнении – творческий процесс. Человек как бы самоотчуждается, чтобы самоуглубиться, а затем «возвратиться в мир», чтобы уже осмысленно и позитивно действовать. Только сомнение не должно кичиться, что, мол, оно тоньше, чем, ясность и цельность. Всё зависит от того, насколько сомнение – не на пустом месте, и насколько цельность выстрадана, а не просто представляет из себя защитный вариант. Цельная натура, конечно, заслуживает уважения. Но что лучше: быть цельнометаллическим дураком или вечно сомневающимся, рефлексивным невротиком? Дело вкуса. Дело выбора.

Именно выбора. Сомнение – это не про притчу о «буридановом осле», когда нет рационального выбора между абсолютными идентичностями. (Мне, вслед за Альбером Камю, всегда был интересно: о чём мог думать Сизиф, спускаясь с горы перед очередным подъёмом?) Сомнение же как раз – это подготовка к выбору, проверка, взвешивание «за» и «против». Сомнения защищают от неправильного поступка и его последствий. В то же время бывает, они опутывают сверху донизу, так что путы эти Гулливеру не разорвать, и человек оказывается не способен ни на какие поступки – он стреножен. Правда, бывает, что человек влезает в смирительную рубашку добровольно – так боится себя или просто до такой степени нерешительный.

Да, сомнение предостерегает от ошибки, но оно же способно «проспать» старт. Хорошо бы уметь чувствовать, когда сдерживать себя сомнениями, а когда отбросить их, как ступени ракеты, мешающие взлететь.

Сын Авраама

Не родители, а скорее генеалогия родителей (деды, прадеды, бабки и прабабки) являются подлинными прародителями детей и больше объясняют их индивидуальность, чем они сами, непосредственные и так сказать, случайные родители…
Карл Густав Юнг

Встреча

Эта встреча произошла в конце девяностых. Я уже видел этого человека раньше. Он гулял по тем же улицам, что и я. Кавказец. На вид лет около шестидесяти, небольшого роста, руки обычно заложены за спину. Прямая осанка. Седые, но сильные, чуть вьющиеся волосы, седая, подстриженная, но не в парикмахерской, борода. Чистая, но старая одежда. Почти всегда в чёрном. Всегда трезвый. Всегда один.

В этот раз, днём, в солнечную октябрьскую погоду мы снова встретились на вечно пустынной Спиридоновке, напротив дома Морозовой, ныне приёмной МИДа. Мельком взглянули друг на друга.

– Эй, борода… – пройдя несколько метров, он окликнул меня в спину.

Я остановился и повернул голову в его сторону.

Он подошёл.

– Аид?

Я слегка улыбнулся и кивнул.

– Я никогда не лгу, понимаешь. Это я говорю, чтобы всё было ясно. Так вот: аиды много мне плохого сделали.

Я продолжал молча слушать его и улыбаться.

– Я поэт и философ. Живу тем, что продаю свои стихи и кое-что по философии. Глупостей не пишу. Зачем писать глупости, если я их сам не читаю. Стихи гениальные. Вот послушай…

Он прочёл стихи. Там было что-то про реку Стикс, и Лету, что-то о том, что голова упирается в небо, а, наклонившись, соприкасается с головками ромашек.

– Это я написал двадцать лет назад. А вот про осень…

Он прочёл про осень.

– Барев дзес. «Вы армянин?» – неожиданно для себя спросил я.

– Гамарджоба. Я грузин. Наполовину сван, – ответил он. – Понимаешь, я такие стихи одному человеку принёс. Очень известному и очень богатому. Двадцать гениальных стихотворений. После того, как он заплатил столько, сколько заплатил, я написал и послал ему ещё одно стихотворение…

И он снова стал читать. Судя по всему, про этого человека и вообще про русских, которые кичатся и пыжатся, но им не дано вырваться из порочного круга. Злое стихотворение.

Я молча слушал, не улыбаясь.

– Когда Паганини пришёл к Берлиозу, – продолжал он, – и увидел, как тот живёт, то дал ему сразу 20 тысяч франков. Понимаешь?! Огромные деньги… Это постыдное безденежье… Знаешь, я не ел сегодня. Да и вчера не ужинал. Поможешь, чем сможешь?

Я вынул из кармана три бумажки: две по десять и одну пятьдесят и протянул ему.

– А тебе самому хватит?

– У меня ещё есть.

Он сунул деньги в карман.

– Ты знаешь, я никогда не лгу, – повторил он, – аиды нарушили заповеди Моисея. Они в основном дети Иуды. А ты похож на сына Авраама. Ты понимаешь, о чём говорю?

– Я понимаю, – сказал я, снова улыбаясь. Моего папу звали Авраам.

Первый ответ

Я любил спрашивать у учеников: представь, тебя спрашивают, кто ты: твой самый первый, самый быстрый ответ, не задумываясь. Отвечали по-разному: называли фамилию, пол, национальность, религию, шутили – «классный парень», редко, но, бывало, говорили – я человек. Это и мой ответ. Базовый выбор из возможных вариантов. Гуманистический. Предполагающий принадлежность к человеческому роду. Притом, вольно-невольно подчёркивая (если так можно сказать) человечность в человеке. Подразумевая. Но и помня при этом, что «ничто скотское ему тоже не чуждо».

Но, конечно, есть не столь общие идентификации. (Речь всё-таки о «персональном человеке»). Самые известные, популярные из них принадлежат Довлатову и Бродскому – и вообще-то они, по существу, одинаковы.

Сергей Довлатов: «Человек привык себя спрашивать: кто я? Там учёный, американец, шофёр, еврей, иммигрант… А надо бы всё время себя спрашивать: не говно ли я?».

Иосиф Бродский: «Человек не должен себя определять как еврея, русского, итальянца, испанца и т. д. За него это часто делает государство или язык. Человек должен определить себя в более конкретных категориях. Он должен спросить себя: „Кто я? Трус или более-менее не трус? Я добрый человек или я жадный человек? Я честен с бабами или не очень?“. Человек сначала на эти вопросы должен себе внятно ответить и только потом он должен начать себя определять в категориях национальности, культуры, географии, философии, религии и т. д.».

То есть, это всё равно про человека, только более распространённо – каков он, его личные критерии, конкретные, не абстрактные. Те, по которым судят в первую очередь – и о нём, и он о других. Человеческая идентификация предполагает не только общность с родом человеческим и братскую солидарность. Это ещё персональная ответственность за «своего человека». Каждый из нас похож на другого, но и неповторим. Каждый может воспользоваться неподъёмным багажом знаний и опыта человеческой цивилизации, но проживает исключительно свою жизнь, как с чистого листа.

Конечно, человека «внутри себя» нельзя охарактеризовать исчерпывающе. Даже он сам не может этого, так как ощущение себя «внутри» у человека фрагментарное. Очень невнятное. У многих оно вообще отсутствует. Как считает мой друг: «Нахождение в „трансе“, „отсутствие себя“ – обычное состояние обычного человека». Индийский мыслитель Махариши считал, что мы скорее ощущаем – кто мы, чем понимаем. Мне это близко. Зачастую наше знание подтверждает, что мы давно «подозревали», то есть чувствовали. Редко наоборот: поняли и потом уже почувствовали. Но не буду совсем философствовать, то есть заниматься не своим делом.

Не помню, кто говорил, что с Бертрана Рассела и Черчилля Нобелевские лауреаты стали говорить не от имени и по поручению – страны, литераторов, гуманистов той или иной нации – а от себя лично.

Идентификации Бродского и Довлатова звучат нарочито грубовато, но это про ту же самую персональную ответственность.

Стоит ли время от времени тестировать себя подобным образом? Как, к примеру, мы проверяем температуру, давление или сахар в крови. По-моему, стоит.

P.S. Недавно сфотографировал свою радужку – единственную и неповторимую.

Не родители, а прародители

Спрашивайте, мальчики, отцов!

Александр Галич

Несколько лет назад я получил письмо от своей, незнакомой до того, троюродной сестры и её дочери, которые занимаются историей семьи, и которые любезно предложили мне некоторые фотографии, документы, в том числе, о моих родственниках по линии мамы.

Я наконец узнал подлинную историю жизни и смерти одного из своих дедушек, в память о котором получил своё имя.

Что для человека имя? Не знаю. Я никогда не испытывал никаких эмоций от того, что меня назвали Толя. «Анатолий», что в переводе с греческого «восточный», вообще не вызывало у меня никаких эмоций. Что во мне есть такого восточного?

Короче, назвали не Исаак, уже хорошо. Ведь в папиной семье всех мальчиков называли или Авраам, или Исаак: дедушка – Исаак Авраамович, папа – Авраам Исаакович; теперь был мой черёд. Но не судьба. Меня назвали в память о деде, но другом.

Мне всегда хотелось узнать о том человеке, в память которого назван. Кто он, достойно ли жил, как умер? Я почему-то себе представлял, что смерть моего «дяди Толи» была трагической, связанной с войной. Я даже слышал такую версию, что «дядя Толя» был городским сумасшедшим, и немцы расстреляли его в Киеве, где-то прямо на улице.

Оказалось, всё прозаичнее: дедушка Толя пережил войну в эвакуации, потом дослужился до начальника нефтебазы Киева; в 1951 году вышел в обеденный перерыв с работы, чтобы купить в киоске газету, переходил трамвайные пути, и его сбил трамвай. В какой-то момент я всё же «надеялся», что дедушку сбили не просто так, что это не несчастный случай – на дворе всё же разгул борьбы с космополитизмом (читай с евреями). Но дедушка Толя – не Михоэлс, и он просто попал под быстро идущий, как мне потом рассказали, на этом участке трамвай: споткнулся, упал и попал под колёса.

Но жил дедушка Толя, как я понял, достойно – гимназия, женитьба, карьера, что при царе, что при советской власти. И погиб, пусть и не смертью героя, а нелепой смертью, но можно сказать на трудовом посту. Через год родился я и назвали меня Толей в память о деде. Так я не стал Исааком. И я не разочаровался, и был этому очень рад. Моё имя приобрело для меня определённый смысл и ответственность.

До чего же я был нелюбопытный в своё время, когда были живы бабушки и дедушки, папа и мама. Вся биография моей семьи в моей памяти как короткое и рваное лоскутное одеяло, состоящее из обрывков, кусочков каких-то историй, степень подлинности которых я так и не знаю. И уже многое не узнаю.

После знакомства с моими новыми родственниками у меня появилась генеалогическая страсть. И я съездил в Могилёв, откуда родом мой дедушка и бабушка уже по папиной линии. А потом занялся дальнейшими генеалогическими раскопками. О, я многое узнал: социальное происхождение двух ветвей моих предков из четырёх, что в родном городе папы сохранился их дом, более того, он упоминается в экскурсиях по фамилии, которую я ношу; смог познакомиться с делом 1937-39 года о фашистах-гомеопатах, по которому проходил отчим отца. И по мелочам – многое другое.

И каждая такая мелочь мне дорога. Я как бы обретаю корни. А так, если честно, чувствовал себя скорее запущенным кем-то шариком, который поднялся на свою высоту и застыл – ни вверх, ни вниз, надулся в своём достоинстве и пока не лопается. Колеблется немного из стороны в сторону, смешной такой, с хвостиком.

Давно и сложно. Архетип

Среди хаоса старых фотографий, лежащих в картонной коробке, которую я достал с полатей, когда умерли мои родители, чтобы вставить несколько фото в рамочки, неожиданно наткнулся на редкую, можно сказать редчайшую фотографию, где был изображён сам в семилетнем возрасте. Возраст и редкость определялись тем, что я был наголо брит. За всю жизнь со мной это случилось единожды – в первом классе школы. Итак, судя по стрижке и по качеству фотографии – это был официальный парадный портрет, сделанный где-нибудь в конце первой четверти первого класса. С фотографии смотрит очень грустный мальчик с очень взрослыми глазами. Я заглянул в эти глаза и был поражён тем, что фактически смотрю на себя сегодняшнего как в зеркало. Показалось, что за десятки лет, что прошли с момента фотосъёмки, во мне ничего, ровным счётом ничего существенного не изменилось. Я глядел на фотографию: всё те же умные, глубоко грустные еврейские глаза, всё то же выражение лица – архетипическое, принадлежащее не одному человеку и не одному времени, а определённой породе людей и целой эпохе.

В детстве я цепенел и краснел при слове «гибрид». Не очень понимая, что это такое, меня обжигало, как крапивой, это слово. Потом выяснилось, что оно по какой-то замысловатой траектории ассоциировалось у меня со словом «еврей». У нас в семье никогда не велись особые разговоры о евреях, но я всегда знал, кто я такой. Мама рассказывала, когда мы гостили в Киеве у бабушки, и меня, совсем маленького, спрашивали – кто этот хлопчик, я отвечал: «Я украинский евреец». С детства я знал главные слова на идиш, знал, что значит «жид», который «по верёвочке бежит», знал, что евреев не очень любят, что многие евреи стесняются признаваться, что они евреи.

Слово «еврей», как неприличное, если произносилось, то шепотом. Помню был такой случай в военных лагерях в институте: собрали всю роту вместе, и нужно было, когда выкрикивали твою фамилию, встать и отрапортовать – фамилия, имя, год рождения, партийная принадлежность и национальность. И практически все студенты-евреи, когда дело доходило до того, чтобы вслух называть свою национальность, произносили её намного тише, чем всё остальное. Это было стыдно и унизительно. Когда дошла очередь до меня, я встал и бодро, громко, что называется, «командным голосом», который прививали будущим лейтенантам, отбарабанил без пауз: Анатолий Берштейн, 1952 года рождения, еврей-комсомолец. Именно так получилось – как «осетин-извозчик». Все засмеялись – обстановка была разряжена.

Я никогда не был националистом, всякий национализм мне чужд, но всегда не просто знал, но чувствовал, что еврей. Чувствовал не в смысле груза антисемитизма, нет, но там внутри – глубоко, глубоко. Услышав впервые сестёр Берри, а потом хасидские песни, я испытывал особое волнение. Как-то в Германии меня пригласили на празднование Песах. Длинный церемониал. Я ничего не понимал, мне подсказывали, когда что можно есть, пить, встать, сесть. Я себя чувствовал неловко. И вот в самом конце застолья запели песни. И я знал их все. И я запел вместе с остальными, даже громче. На меня обратили внимание. А я, наконец, почувствовал праздник и пребывал в некой эйфории. Все эти люди вокруг меня не казались мне до этого особо близкими, но теперь я чувствовал единение – мы евреи. Мы живём давно и сложно, нас избрали, и мы платим по счетам. И да – у очень многих из нас грустные и довольно часто умные глаза. Это наша судьба и наш удел.

Второй сын

В притче о «Блудном сыне» меня всегда волновал не столько он, его возвращение в лоно семьи, сколько второй сын. Вообще, проблема второго. Даже если он и старший, но, как ему кажется, нелюбимый или недостаточно любимый. Это не просто ревность к неожиданно вернувшемуся брату, это особая психология. Психология несправедливо обделённого, обманутого, психология аутсайдера. То есть за пределами любви, на другом берегу.

Да, блудный сын готов вернуться даже не сыном, а наёмным рабочим. Но отец принимает его снова сыном: «был мёртв сын мой, но теперь воскрес».

Через покаяние? Не совсем: сын возвращается не потому, что раскаялся, осознал и после этого прощён и снова принят, а потому что даже «рядовой работник у отца получает больше…».

Тогда может и прав старший сын, указывая отцу на его несправедливость? Ведь что получается: он был с отцом в трудное время, старался во всем ему помогать, ублажать, ибо уважал и любил. И свыкся со своей ролью любящего и любимого. И вдруг приходит тот, кто бросил отца, забыл о семье, занимался своими делами, знать не знал, да и не пытался что-либо узнать – как они живут, всё ли в порядке. Да и не искать правды он ушёл, а просто потому, что наскучило в отчем доме, потому что молод, потому что стремился к свободе, получить удовольствия, искал лучшей жизни, но… не получилось. И вот явился – не запылился. И был принят отцом с распростёртыми объятиями.

Отец пытается объяснить второму сыну: ведь у тебя всё было, и всё осталось – и достаток, и семья, и моя любовь; а он этого долго не имел, теперь имеет, но не в ущерб тебе, у тебя никто ничего не отбирает.

На этом притча заканчивается. Но успокоился ли второй? Убедили ли его слова отца? Вряд ли. Как сложилась их судьба, судьба семьи в дальнейшем? Смог ли отец всё-таки смягчить старшего сына, принял ли тот брата, и как сам блудный сын – надолго ли поселился в своей семье, раскаялся ли на самом деле, или просто обрёл временный тёплый и сытый приют?

Честно, мне сложно принять бóльшую любовь к покаявшимся грешникам, чем к праведникам. Вообще, повышенный интерес к греховному, к оступившимся, но поднявшимся. Кто сказал, что путь праведника лёгок? Но мы любим драматургию, закрученный сюжет, интригу, падения и подъёмы, ту самую неоднозначность, чтобы история шла не линейно, чтобы не было скучно.

Что же касается родительской любви, считается, что у родителей – какие бы любимчики у них ни были – не бывает пьедестала, на котором дети располагаются на разных ступенях, как бы на разных уровнях. Существует какая-то другая иерархия. Возможно, по принципу: кто в данный момент острее нуждается, кому на сегодня или «по жизни» требуется больше внимания и заботы. Иногда, наверное, даже хочется побыть несчастным и прикинуться слабым и больным, чтобы на тебя обратили больше внимания и пожалели.

Родители не любят одинаково, но они любят одних за одно, других за другое. Но любят. И когда в душе возникает ревность к одному из братьев или сестёр только за то, что тому достаётся больше внимания, лучше просто порадоваться: значит, сегодня у тебя всё в порядке, ты силён, и меньше нуждаешься в заботе, зато нуждаются в твоей. И не стоит даже пытаться делить родительскую любовь «по справедливости». Эта шкала оценок в данном случае не работает – милосердие выше.

Но разве мы не знаем, что любовь никогда не бывает симметричной?

Разговоры в приближении к Богу

Я хочу услышать Твой голос

Господи, во-первых, мне стыдно: я всегда обращаюсь к Тебе, когда мне плохо или страшно. А как только мне лучше, и я на что-то отвлёкся, то забываю о Тебе. Это, как и в отношениях между людьми: когда нам одиноко, болеем или что-то случилось, мы вспоминаем о друзьях – ну хотя бы просто, чтобы поговорить. А когда всё наладится, то и не вспоминаем больше. А уж если просто хорошо, то и вовсе ни до кого. Я давно говорил, что друг познаётся не в беде – кто ж откажется помочь близкому человеку в несчастье, – а наоборот, в радости.

Мне всегда стыдно от мысли: а вдруг это именно Ты помог мне, когда я к Тебе обратился, а не просто случилось совпадение, и гроза прошла мимо. А вместо благодарности я просто продолжил жить до следующего облачка на горизонте.

Мне также стыдно от того, что я в Тебя на самом деле не верю. Так, если на всякий случай. А вдруг Ты всё же есть и обидишься на меня за тупое, ленивое, высокомерное неверие.

И ещё я всё время что-то прошу у Тебя. Потом вспоминаю, что это вроде как нехорошо – всё время просить. Я же воспитанный человек – сдержусь для формальности и буду Тебя какое-то время только хвалить и благодарить. Чтобы потом опять что-то попросить. Я же ещё хитрый. И вероятно, очень глупый – ведь если Ты есть, разве Тебя обманешь?!

А во-вторых, Господи, мне, как обычно, страшно. Вот я о Тебе снова и вспомнил. Страшно, и я готов помолиться. Обратить, так сказать, свой взор к Богу. Ну не лицемер? И вдобавок ещё трус.

В общем, мой разговор с Тобой пока не получается. Потому что это лишь мой монолог – так ведь называется, когда один всё время говорит, а другой молчит. А слышит ли? Потому что, если монолог обращён в пустоту, это совсем обидно. А так – есть надежда, что Ты слышишь, но пока не считаешь возможным мне ответить. Или, может быть, Ты вообще с людьми не разговариваешь – только слушаешь. И не слушаешь, если они несут какую-нибудь ахинею.

И всё же, как мне понять, что Ты есть? Ну не могу я так просто взять и объявить – «Верю!» Ты сам, первый, состроишь скептическую физиономию.

Мне, конечно, надо Тебя хотя бы услышать. Может быть, Тебе будет проще, если я задам вопросы? Они у меня, конечно, есть. Да, собственно, у меня одни вопросы, а ответов нет. Я всю жизнь только и делал, что копил, собирал вопросы. Теперь у меня их целая коллекция. Может Тебе надо подготовиться? А потом через кого-то Ты мне ответишь?

Ну что ж, вот некоторые из них: в чём вообще был Твой замысел, когда ты создавал наш мир и человека? В чём, по-Твоему, в итоге, смысл нашей человеческой жизни? Мы должны страдать, мучиться или радоваться? Что Тебе больше по душе – наши мечи или наши орала? Как ты мог допустить Холокост? Почему порой Ты забираешь лучших, а здесь ещё долго остаются, доживая до глубокой старости, разные мерзавцы? Что важнее – наша любовь к Тебе или друг к другу, наши добрые дела на Земле или восхваления Тебе? Может быть, скажешь по секрету – загробная жизнь существует? Рай и Ад? Куда деваются души? Как и где все размещаются? Какие у Тебя взаимоотношения с Дьяволом? Есть ли они вообще? Мы похожи на тебя? Когда, кстати, Суд?..

Вопросов, повторю, уйма. Это только небольшая часть. Может, ответишь на некоторые. Тогда и про остальное будет проще догадаться.

…Умные люди советовали мне просить у Тебя Веры. Вроде как это и есть главная молитва к Тебе. Я просил. Несколько раз. Но пока безрезультатно. Понимаю: несколько раз – это пшик. Тот, кто советовал, признался, что Ты ему открылся после восьми лет таких просьб. Как открылся – я не спрашивал. Да я знаю, что отвечают в таких случаях, если отвечают – вдруг почувствовал. Почувствовал, что Он есть, что Он рядом, что Он внутри. И успокаиваются. И вроде как пропадает страх. И появляется смысл. И высвобождаются силы жить.

Эх, как бы и я хотел в Тебя поверить, умиротвориться, потерять страх и приобрести смысл. Но я должен точно знать, что Ты есть. Никаких иллюзий. Никаких самообманов. Никаких самовнушений.

Короче говоря, я хочу услышать Твой голос. Я хочу услышать Твои слова, обращённые лично ко мне. Тогда я в Тебя поверю. О, как я хочу в Тебя поверить! Хочу, но боюсь. А вдруг для этого придётся что-то такое пережить очень страшное? Страх познания Бога. Страх всего. На самом деле, именно страх меня интересует и волнует больше, чем что-либо другое. Страх, который, возможно, и стал моим Богом. Или идолом. Я его не люблю. Но привык. И поклоняюсь. И боюсь потерять. Потерять страх. Боюсь остаться без страха. Нелепица. Но это так. Без страха страшно.

Pulsuz fraqment bitdi.