Kitabı oxu: «Неопознанная педагогика. Сибирские республики. Самые прекрасные кадры – смертельно опасны. Республика Алтай. Республика Бурятия. Республика Хакасия. ЕАО»

Şrift:
* * *

© Цирульников А.М., 2025

© ООО «Образовательные проекты», 2025

* * *

«Я хочу понять эту жизнь, понять, кто я, зачем живу, в чем заключается человеческое совершенство. Каким мне лучше быть?

Таким, как эти люди, возвращающиеся нетвёрдой походкой с работы? Таким как отец? Таким как Сократ? Не знаю… Но то, что я могу думать и выбирать – это уже хорошо. „Ум – единственная надежда в деле улучшения человечества“».

Из ученического сочинения


Поиски образования в горных долинах
Предисловие

Герои этой книги несут в себе некую загадку. Одни из них на первый взгляд, не имеют прямого отношения к педагогике. Бывший лётчик, создавший народную библиотеку, старейшина хакасского рода, заведующая музеем у древних пещер…

Не школа. Не система дополнительного образования. А что же такое? Почему рядом крутятся дети? И что они вместе со взрослыми делают?

Другие герои книги – вроде бы при учительских и директорских должностях, но создают нечто, никакими должностными инструкциями непредусмотренное.

Вот уроки театра в бурятском Барагхане, где учат детей: «Пусть у тебя рваная рубашка, а ты веди себя так, словно на тебе королевская мантия». Вот сделанный в школе свой учебник бурятского языка, где на первой странице не доярка и трактор, а… Ворота в рай. Рядом (по сибирским меркам) в Тарбагатае прорастает «Школа народного календаря» – одна из тех реальных моделей русской национальной школы, которая не выдумана в учёных кабинетах, а возникла из живых усилий и размышлений людей.

Сначала я сам думал, что описываю артефакты. Знаете, попадаются такие чудики, про которых говорят – не от мира сего. Но чем дольше живёшь в «сём мире», тем больше задумываешься о несоответствии между замыслом и тем, что получается. Особенно явно видно это в России, где всё ещё нет гражданского общества, а государство в общем осталось тем же самым. Лишняя сотня или тысяча жизней граждан мало что значит в сравнении с государственными интересами. А уж отдельная, единственная человеческая жизнь – бесконечно малая величина, которой можно пренебречь. Когда такое отношение становится обыденным, то и модернизация образования скользит мимо человека и пренебрегает им. Что значит какая-то тысяча деревень, которые умрут в ходе реструктуризации школы? Зато в единственной выжившей на районе школе будет много компьютеров…


У людей появляется интерес к хорошему образованию, во всяком случае, диплому. Правда, как у меня как историка это вызывает беспокойство, известно, что всплеск интереса к образованию происходит у нас накануне социальных катаклизмов. Но даже если революции не будет, что изменится? Не пропадёт ли общественный интерес к образованию, как не раз бывало? Ведь система та же: экономика, право, культура не сцеплены, и никакой связи между уровнем образованности человека и жизненным благополучием, не говоря уже о безопасности, не наблюдается…

А между тем решение проблем можно поискать не только в заграничных рецептах. Но и в тех долинах между горами, где живут герои этой книги. Люди, которые скооперировались, как могли, и строят на фоне ураганов и землетрясений, какую-то свою жизнь. И она не происходит без детей, и вот в этих-то самодеятельных обстоятельствах и возникает живая, удивительная педагогика, не всегда сразу опознаваемая. Та самая, в которой нельзя пренебрегать человеком, маленьким и взрослым, и в котором школа, образование встроены как-то по-своему в экономику и историю, в государственное устройство и гражданское общество.


В Горном Алтае я услышал о молодом человеке, который ездит за семь километров на велосипеде в деревню и учит детей рисованию. Решил заехать посмотреть на энтузиаста. Оказалось, он не один. Рашид и Лена, Юра и Оля – несколько молодых пар живут чуть поодаль от села Нижний Уймон, на хуторе. Они не беженцы. Приехали из Новосибирска после окончания университета. Рашид Заунуитдинов – даже двух: технического и педагогического. Разработал свой собственный курс математики для начальной школы с комплектом кубиков, вырезанных из кедра: всего кубиков 103 и на каждом выжжена цифра – можно выкладывать всякие закономерности. Ещё есть свой курс по изобразительному искусству, а по русскому языку хотели бы использовать Миорадзе, а в целом им близки идеи Амонашвили, «школы жизни». У этих молодых людей, поселившихся на хуторе, есть опыт скаутства: восемь лет возили свой скаутский класс в горные края. Алтай они выбрали во время этих походов и объяснили мне, почему. Чистый воздух, богатство зрительного ряда, способствующего развитию, и доступность мест – на их взгляд, то, что надо для создания школы, которую хотят начать на новом месте.

Пока школы им никто не даёт, и они делают то, что могут: Оля ведёт кружок, Лена тренируется на детях знакомых, а Рашид ездит в другую деревню на велосипеде под дождем, на лыжах под снегопадом – учить детей рисованию…

Пока я с этими ребятами беседовал на ночь глядя, завроно Надежда Степановна сидела в машине и ждала. Мой рассказ об этих молодых людях, желающих построить свою начальную школу, не только не вызвал у нее энтузиазма, но неожиданно вызвал обиду. «О наших вы ни о ком так не говорили», – обиделась Надежда Степановна, имея в виду местных педагогов.

«Да с чего вы взяли», – пробовал я её успокоить. «Нет, – ещё сильнее обижалась местный руководитель образования, – я смотрела, у вас глаза так не блестели. А кто они такие? – набросилась вдруг она на предмет моей симпатии. – Откуда они взялись? Учить нас приехали?»

Едва с милой Надеждой Степановной не поругались.

С другой стороны, а чего мы хотим: чтобы всё на блюдечке? Наверное, каждое следующее поколение должно само пройти нечто, что уже прошло предшествующее. У него должен быть свой ВНИК, своя авторская школа, свой август 1991-го.


…Я размышляю о своём поколении. «Одарённые дети», годы рождения 1946-1953-й. До нас было военное, а после 53-го – какое-то другое. А наших я называю «благополучные». У нас в общем-то было безоблачное детство, прекрасная школа. Можно сказать, победная. Мы зачаты с победой, она была в наших генах, необыкновенная уверенность, пожалуй, даже самоуверенность, что всё для нас и нет ничего невозможного. Как быстро мы росли и как рано достигали успеха. Становились кандидатами в мастера, кандидатами наук… и неожиданно останавливались. Мы – поколение вечных кандидатов (даже если доктора, даже если нечаянно президенты), как когда-то в ХIХ веке было поколение «вечных студентов». Мы так многое обещали, нам так многое было дано…

Почему всё-таки не осуществилось – ни у нас, ни у тех, кто был перед нами? Страна во многом выглядит сценарием неуспеха. Но каждое новое поколение, вырастая из отцовских штанишек, упрямо карабкается на гору. Или, может быть, не бывает потерянных поколений – в каждом есть, как сказал мне когда-то выдающийся дидакт И.Я. Лернер, умные и дураки, негодяи и порядочные люди – примерно в одном и том же соотношении…

На фоне сгущающихся сумерек мой вывод может показаться излишне оптимистичным. Но если детям не запудрят мозги, у них может получиться сделать свой шаг вверх… Возможно, это будут ученики тех ребят, с вершин Алтая…


То, о чём я писал в этой книге, собрано в ходе поездок начала 2000-х годов (за что автор искренне благодарен газете «Первое сентября», предоставившей в те годы возможность для педагогических путешествий). В «новейшей истории образования» меня интересовали не «негатив» и даже не проблемы, к которым можно добавить ещё одну, а способы решения хоть маленькой проблемы, опыт достойной человеческой жизни.


Анатолий Цирульников,

2001–2025


Книга первая
Алтай. Самые прекрасные кадры – смертельно опасны
Путешествия 2000–2001 годов

Глава 1
Планида Калошина

Народная библиотека Уймонской долины. Лётчик-библиотекарь Леонид Калошин со своими читателями


Собирать книги он начал ещё лётчиком в Аэрофлоте – летал всюду, денег было много, покупал. Друзья пользовались. И вечно на обрывках оставляли расписки. Вдруг пришла в голову мысль, не понятно откуда – надо оформить, чтобы была библиотека. Раз пришла мысль, два… «А если, – говорит он мне, – мысль приходит к вам не однажды, к ней надо прислушаться…» В рериховских местах. В Уймонской долине. Да, он тогда ещё летал. Был туман, Новосибирск закрыли. Сели в Барнауле. И он решился: пошёл в отдел кадров и спросил: вам не нужен в какой-нибудь маленький аэропорт в горах – сторож? На него посмотрели с недоумением – красивый мужчина, штурман, двадцать лет стажа, и говорят: сторожей хватает, а вот нужен диспетчер в Усть-Коксу.


Он уволился из Аэрофлота, ушёл на пенсию, и три года, пока аэропортик в Коксе не закрыли, работал диспетчером. Построил дом, зарегистрировал: «Народная библиотека Уймонской долины им. Е.И.Рерих».

После этого, говорит, ему сразу стало легче. Как после реинкарнации.

Тысячный читатель

«Мы переходим из одного мира в другой, почти такой же, и тут же забываем, откуда мы пришли; нам всё равно, куда нас ведут, нам важно только то, что происходит сию минуту. Ты представляешь, сколько жизней мы должны прожить, прежде чем у нас появится смутная догадка, что жизнь не исчерпывается едой, борьбой и властью в стае…»

Ричард Бах, «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»

Дом с застеклённой террасой – на окраине села, рядом лес и горы. Я был осенью, в золотую пору, прихватил немного дождя, а как тут зимой – могу лишь себе представить: по заметенным дорожкам, тропинкам идут читатели. В доме топится печка, тепло. Интерьер не деревенский: картины, скульптуры. Во всех комнатах книги. Сам библиотекарь спит на крылечке, у него там закуток два на четыре.

Став юридическим лицом, Леонид Калошин съездил в Москву, добрался до директора «Ленинки» и представился: я такой-то, из алтайских лесов, не поможете?

Его завели в катакомбы с бесконечными стеллажами, сказали: бери, сколько унесёшь. И он сидел днями и ночами, руки все чёрные, и выбирал – дореволюционные фолианты, «Война и мир» издательства Сытина, Брокгауз и Эфрон…

Второй была сельскохозяйственная библиотека, куда Калошин набегал даже дважды, и теперь местный агроном набирает у него целую коробку книг: животноводство, семеноводство, почвоведение…

Собрал двадцать пять тысяч томов.

В народной библиотеке Уймонской долины, когда я туда пришёл, дети за столом играли у горшка с цветами. «Этот тюльпан, – говорил им Калошин, – можете домой взять и посадить». – «А как за ним ухаживать?» – «Я тоже не знаю, – признавался Калошин, – вот весной посажу и посмотрю».

Заявлялись из ближних деревень, и из дальних, везде у Калошина обнаруживались читатели. Однажды пришёл тысячный, им оказалась учительница, и Калошин подарил ей антологию гуманной педагогики Амонашвили…

В основном в библиотеку записываются дети, но берут книги и для родителей. А некоторые сами приходят – с такими испитыми физиономиями, Калошин сначала давал книги с опаской, но они аккуратно возвращают. Приезжают на конях, телегах, берут книг помногу… И учителя тоже много заказывают, коробками книги уносят, и вот таким образом, замечает Калошин, педагогический процесс улучшается.

Число читателей сильно выросло, когда он завёз учебники. Из московского северо-западного округа привёз в Коксу два пятитонных контейнера – одиннадцать с половиной тысяч учебников. Из библиотеки Ушинского – тысячи списанных книг. Учителя говорят, что у Калошина теперь лучшая педагогическая библиотека в Горном Алтае.

То, что больше пяти экземпляров, Калошин другим библиотекам раздаёт. Будь у него автобус, мог бы все деревни объезжать и выдавать книги. А пока к нему приезжают библиотекари и набирают две кипы, одну для взрослых, другую для детей.

«Ты из Башталы?» – «Ага. У вас есть физика для седьмого класса?» – «Только что последнюю отдал. Где ты была раньше?» – «А биология?» – «Биология есть. Тебе серую?» – «Нет, жёлтую.» – «Жёлтую разобрали. Поздно ты, подружка, прибежала».

В первых числах сентября тут у него не продохнуть. Родители бедные, многие не получают зарплаты, не могут ребёнку купить учебник. И вот Калошин ездит и достаёт на весь район. А сам сидит, зима на носу, а у него дров нет.

Куплю всё

«Смысл жизни в том, чтобы достигнуть совершенства и рассказать об этом другим… Мы выбираем следующий мир в согласии с тем, чему мы научились в этом. Если мы не научились ничему, следующий мир окажется таким же, как этот, и нам придётся снова преодолевать те же преграды с теми же свинцовыми гирями на лапах»

Ричард Бах, «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»

Отношения между Калошиным и детьми похожи на те, которые описал другой лётчик, сделавший вынужденную посадку в пустыне Сахара. Он, как вы знаете, встретил там мальчика, угадавшего, что на рисунке не шляпа, а проглоченный удавом слон.

Дверь библиотеки открывается, мальчик спрашивает: «Рисунки принимаете?»

Когда у Калошина идёт конкурс рисунков, здесь все картинами облеплено. Рисуют на обоях, на склеенных листах заявок на гранты, на обороте стенного календаря. «Задумчивый житель саванны», «Кот-аристократ», или вот произведение, называется: «Чтобы мир был полон людей. Никто ни на кого не обижался». Подписано: К.Н., то есть, Казанцева Надя из шестого класса. «Она, – говорит Калошин, – уже как маститый художник подписывается – К.Н. А ещё есть М.О.»

Раз две девчушки копировали профиль, и у одной Пушкин очень хорошо получился, а у другой непохоже. Калошин хотел сказать, смотрит, а она подписывает: «Брат Пушкина».

Единственный, наверное, в мире такой рисунок.

Без призов никто не остаётся.

Дети – замечательные художники. И вообще – замечательные, если с ними заниматься. Один его знакомый ездит за семь километров на велосипеде в другую деревню, там с детьми рисованием занимается, и эти дети все первые премии у Калошина получают.

В очередной свой набег на Москву зашёл народный библиотекарь в Академию художеств – попросить книг. Вдруг видит, а навстречу идёт сам Церетели со свитой. Калошин к нему, как ко всем: не поможете? Церетели говорит: «Ну, иди к кабинету». Бросил царственный взгляд на детские рисунки, взял координаты, сказал, вот будет фонд… Но так и не помог.

– Ну, может, забыл, много нас таких, – сказал Калошин и усмехнулся.

«Отвлекусь, – говорит, от темы. – В подземном переходе, знаете, стоят люди, держат в руках объявления – „куплю золото“, „куплю меха“. А один хлыст у Киевского вокзала стоит с объявлением: „КУПЛЮ ВСЁ“. Я, – говорит Калошин, – шёл и очень долго смеялся…»

Как-то он приехал к Амонашвили на семинар, но опоздал, смотрел в зал через занавески. Полный зал молодых людей, и настолько, говорит, было приятно на них смотреть. Обычно – маска на лице учителя, а тут полный зал молодых светлых лиц. Радостно видеть, что не заглохло, несмотря ни на что…

– Я, – говорит Калошин, – был лётчиком, теперь библиотекарь, в педагогике ничего не понимаю – и то у меня столько задумок. Будь я министром или царём, все бы провёл через детей, начиная с садика. Что творится в стране – тысячи беспризорных. А умницы? Их тормозит общий уровень, а у умника информация идёт из космоса.

«Учёным бы все это обдумать, – говорит Калошин свои наивные вещи. – С чего начинается страна? С учителя, библиотекаря – эти сословия надо поднимать».


Читатели подрастают и среди них встречаются такие смышлёные. Один говорит: «Я эту библиотеку всю перечитал, и вашу перечитаю. Дядя Лёня, у вас лучшая библиотека…» Такой парнишка никогда не свихнётся. Книгу когда выбирает – такой у него взгляд серьёзный.

– Я, – говорит Калошин, – таким в детстве не был. А этот мальчик будет необычный. Их пятеро ребят ходит и бабушка. И какие-то все дети хорошие. Бывают такие семьи. Как подарок.

Самый драгоценный подарок достался Калошину вот какой: ходила к нему читательница-четвероклассница, красивая – сказка. Однажды пришла, топчется у стеллажей то там, то тут, не может выбрать. Ну, он подобрал ей хорошую книгу. Девчушка ушла, задумавшись. «А я провожал её взглядом, вот отсюда, где вы сидите, смотрю, она вышла из калитки, раскрыла книгу и поцеловала. Представляете? И пошла по заснеженной тропинке, читая».

– Вы, может быть, – говорит Калошин, – понимаете моё состояние… А её отец против того, чтобы она сюда ходила. Библиотека Уймонской долины, Рериха, а к рериховцам отношение разное. Слухи распространяют, залепухи, чем нелепее, тем, думают, больше поверят.

Раз приехала проверять одна из администрации, в чёрном кожаном плаще, пенсне – вылитый Берия. Ходила-ходила, изучала. Ну и что тут особенного, говорит, библиотека как библиотека. И тут же сама записалась и взяла книгу, «Предсказания Нострадамуса». В другой раз к Калошину нагрянули пожарники и закрыли из-за того, что нет схемы маршрута покидания помещения. А какой маршрут, если у него одна дверь?

Ну, ничего, потом снова открыли, и в библиотеку ещё четыреста человек записалось.

– Так вот, насчёт благодарности, та девчушка, что книжку поцеловала, её отец бьёт за то, что здесь бывает, и она ходит теперь редко, украдкой. Ещё красивей стала. Эта девчушка, – говорит Калошин, – такая для меня награда. А у неё подружки, одна печенье ему принесёт, другая – солёный огурец: «Дядя Лёня, покушайте…».

Вид Сатурна из Уймонской долины

«Он говорил об очень простых вещах: о том, что чайка имеет право летать, что она свободна по самой своей природе и ничто не должно стеснять её свободу – никакие обычаи, предрассудки и запреты. Существует только один истинный закон – тот, который помогает стать свободным, – сказал Джонатан. – Другого нет».

Ричард Бах, «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»

Пропасть, словом, ему не дадут. Автономная электростанция на два киловатта – от Джорджа Сороса. Грузовик – подарил один филантроп из Новосибирска. Эти вот стол, полки, лавки – тоже все люди сделали. Картошку помогли выкопать и в подвал опустить, Калошин же здесь, как все, на натуральном хозяйстве.

Так что библиотека во всех смыслах народная. Кто чем мог, тот и помог. И вы, может быть, поможете, говорит мне Калошин, и ваши знакомые. Всё, что залежалось, старые книги, учебники, тетради. Что в городе не нужно, там другие программы. А тут всё пойдёт. Всё равно это какими-то учителями было придумано, лучше, чем ничего. Попробуйте использовать свои знакомства с издательствами… «А я, – говорит Калошин, – раз в год езжу в Москву, приеду с контейнером. Детишки уже ждут, вы ведь слышали?»

Он здесь один, а на нём и библиотека, и огород, и дом надо достраивать. Самому читать книги некогда. Ложится в час, встаёт в полседьмого. А помощников нет. Временные попутчики. Приезжают перебиться, перезимовать, говорит он, а чтобы всего себя отдать библиотеке – такого нет. Но он ждёт, может быть, Бог пошлёт.

Я спросил: «Вы живёте тут восемь лет. Что происходит с деревней?» – «Как везде, – сказал Калошин, – с одной стороны, наверное, вымирает. Даже удивительно, что где-то что-то посеяли, жнут». – «А с другой стороны?» – «А с другой стороны, – говорит он и смотрит на меня большими, спокойными, ясными глазами, – очень много детей».

– Как это, – не понимаю я, – много детей. Откуда? Все же говорят, что детей как раз мало.

– Нет, – повторяет Калошин, – много детей в Усть-Коксе, одна ребятня.

Пока мы стонали, охали, они народились?

Каждый человек появляется на свет под своей планетой. На неё можно посмотреть в телескоп – Калошин купил его, когда ещё летал, за триста рублей, и теперь ребятишки смотрят.

Бывает страшная толкотня, приходят смотреть сюда спутники Юпитера и Сатурна – целыми улицами. Даже маленькие дети, иного на руках держать приходится, чтобы в окуляр взглянул. Первый возглас, когда видят – это на всю жизнь. Вид Сатурна. Или Луна на весь экран, со всеми кратерами и тропинками.

Я спросил Калошина: «А вы когда лётчиком были, предполагали, что будет эта – библиотека?» Он засмеялся: «Даже в кошмарном сне не могло присниться».

– А не хотите опять летать?

Он сказал: «Есть выражение такое смешное, я взял его от последней жены – так хочется, аж морда болит… Страшно охота летать».

Судьба, планида Леонида Калошина чем-то напомнила мне Ричарда Баха – лётчика-писателя, тосковавшего по этажерке времён первой мировой, с открытой кабиной, где шумит ветер и ты отделен от земли одним-единственным ремнём безопасности… Я давно хотел прочесть «Чайку по имени Джонатан Ливингстон», в библиотеке Калошина нашлась. «Почитайте. Все определяется сердцем. Чайка это вы…»

Глаза у него немного ироничные, но больше в них грусти и света. Елену Ивановну Рерих, чьим именем названа библиотека, считает величайшей женщиной. В рериховское учение, в душу к Калошину, я лезть не стал.

Это может случиться с человеком и в одной-единственной его жизни – перевоплощение. Не только внешнее: место жительства, семейное положение, профессия. А внутреннее: был таким, а прошёл через муку, страдание, покаяние, и стал – другим. Вдруг понял, зачем люди появляются на свет. Ради чего все это мироздание. В чём смысл всего.

– Пойдёмте на улицу, – сказал Калошин, – покажу, как луна всходит.

Луна была необыкновенная, красная – в селе жгли ботву. Возвращаться мне надо было на ночлег на турбазу через реку, по подвесному мосту, а там в темноте по лесу. Калошин предложил подбросить меня на своём грузовике в объезд. Только, сказал, там переправа, шлагбаум, надо заплатить десять рублей, у меня денег нет.

Мы остановились у переезда, я сунул в окошко десятку, прыгнул в машину и спросил Калошина – надо же ещё на обратный путь? «Платят только в одну сторону» – сказал он.

Когда доехали до моего ночлега, луна стояла уже белая.

Глава 2
Нельзя убивать снежного барса

Копать могилы предков нельзя. И не копать, в смысле, не познавать, не исследовать – нельзя. Получается, противоречие. Что же делать?

Владимир Моносов, учитель истории Горного Алтая, пытается разрешить его.

Игрушка из того мира

При воспоминании о той ночи, его до сих пор пробирает дрожь. Он спускался с Теректинского хребта, там паслось стадо, от деревни километров сорок вверх, в альпийских лугах. Был сентябрь, на Моносове – алтайская шапка из лисьих лапок. Да, это было осенью, в тайге холодно уже, в сентябре идёт снег. Была примета: лошадь упиралась на полпути, не хотела идти. Моносов разбил нос, кровь потекла на гриву, и подумал: нехорошо. Спустился в урочище Сарычей – Жёлтую лиственницу, там рубленная юрта стояла. Сварили хороший чай из золотого корня, хозяева предложили остаться. Дальше путь через ущелья мрачные, нехорошие места, говорили старики. «Айэски» – старая луна, луна в ущербе – нельзя ночью ездить. Он не послушал, как будто спешил, стал спускаться дальше. Не боялся: на случай, если медведя встретишь, есть ружье, патроны и нож – самое главное, говорят старики, чтобы у мужчины был нож. Если нечистая сила, «турган», спутывает лошадь, и она дрожит от страха, всхрапывает, всаднику надо слезть с коня, выкурить трубку, потом вынуть нож и – перерезать путы.

В общем, он не боялся. Хотя все в тот день сходилось один к одному: тринадцатое сентября, в тринадцати километрах от деревни… Как раз проехал худые места, называется «грязная переправа» – справа огромные мрачные скалы, а слева лес, Моносов ехал между ними по тропке. В тринадцати километрах от деревни открылась поляна, ему запомнилось – как проплешина, ни единого деревца, и огромные валуны. И вдруг пришло это чувство. Такое нехорошее чувство, как будто впереди ожидает что-то. Он испугался. Лошадь внезапно остановилась, стала дрожать. Сперва мелкой дрожью, а потом как будто крупная волна пошла… У Моносова с собой были спички, он тогда не курил, но жена скотника, бабка, сунула, возьми на дорогу. Зажёг спичку – лошадь успокоилась немного, но продолжала двигать ушами. И пошла шагом, только как-то боком, боком…

Смотрит Моносов, а навстречу… сперва он подумал, женщина – маленького роста, в чём-то чёрном, как будто развевающемся. Сутулая, смотрит в землю. Подумал ещё: кто это может быть тут, в такой час. Была луна в ущербе, тоненький серп… Моносов натянул повод, остановил лошадь. На нём, вспоминает, была фуфайка, полушубок зимний накинут на плечо, правый рукав свешивался, в руке плётка, бич кожаный. Свесился с седла – разглядеть, кто это идёт ему навстречу, и в этот момент… волосы у него встали дыбом.

Это была не женщина и не мужчина. Его вообще нельзя было назвать человеком. Это было ОНО.

Моносов привстал на стременах, хотел сверху ударить бичом, поднял руку, но ОНО сделало какое-то движение, механическое – человек, зверь, так не могут – повернуло свою безносую голову-тыкву снизу вверх, и рука у Моносова онемела. Лошадь под ним рванулась, понеслась, он потерял сознание, когда очнулся, лошадь уже неслась в пролеске, там лесок был берёзовый… Принесла в деревню, не доезжая дома начала шататься и возле калитки его конь Коктёл, «синяя холка» – упал замертво. Потом ветеринар резал, оказалось, кровь свёрнута, у только что павших лошадей такого не бывает. А у самого Моносова после этого случая был инфаркт – врачи удивлялись, откуда у такого молодого, здорового…

С тех пор прошло много лет, но каждый год, когда наступает та ночь, Моносов не может уснуть.

Когда мы познакомились с ним в Горно-Алтайске, было двенадцатое сентября. В углу комнаты стояла картина, на которой Моносов изобразил ту жуткую встречу.

Я подумал, что он, возможно, все выдумал. Такое бывает: человек срастается с собственным вымыслом и перестаёт отличать сон от яви. Хотя что такое правда, а что такое вымысел в том деле, которым занят Владимир Моносов?

Предмет, который он преподаёт, появился в здешних школах недавно. Вот странно: этим горам миллионы лет, а предмета не было.

Моносов – учитель истории Алтая, можно сказать, от Бога. От вечных снегов Алтайских гор. В детстве выгнали из училища за драку («обзывали китайцем»), вернулся домой, отец говорит, раз так, иди говно месить. Он и месил. Был скотником, чабаном, преподавал музыку на топшууре – алтайском двухструнном инструменте, копал с археологами, собирал сельский музей.

Он из деревни Кунчеген Онгудайского района. Там его родина. В семье было пятеро детей, все мальчики. Отец охотник, как и дед, который прожил девяносто два года. Его звали Елдон – «спутник». А спутницу жизни, бабушку – Уул, она горбатенькая была от природы, маленькая, добрая. Жили в аиле – алтайской юрте, ели «толкан» – толчённый жаренный ячмень, испечённые в золе лепёшки, пили кислое молоко, чай. Приходили гости. Дед сидел с ними в сторонке, на мужской половине, тихо говорили, степенно…

Ребёнка усаживали на самое почётное место, выше очага, на войлочный коврик, называли «на Вы» и кормили самым вкусным. Никогда на детей не повышали голос. Вот такая в отсталой юрте была педагогика. Полная пережитков, конечно.

При рождении ребёнку давали неблагозвучное имя(чтоб чёрный дух не забрал), а потом переименовывали. Выбирали имя, не торопясь, приглядываясь к облику, характеру. Имя не было случайным. Алтнай – золотая луна, Кюндулей – приветливая. Тюд – неряшливый. «Но это не педагогично, – сказал я учителю Моносову, – останется же на всю жизнь». Он пожал плечами.

Бабушка говорила ему: «Хочешь, внучек, покажу тебе свою детскую игрушку?» И показывала, он хорошо это помнит. Говорила: «К курганам не подходи близко, не свисти, не играй, не веселись – там похоронены наши предки. Мимо проедешь, оставь кусочек еды».

Он и сейчас так делает. И своим детям, ученикам объясняет, как нужно себя вести у древних каменных изваяний – бабушка, когда ребёнком была, раз не послушалась и вся покрылась пятнами – возможно, ветрянка, а может быть…

В горах много тайн. Эту игрушку бабушка нашла в урочище Дебелю, вниз по Катуни, там могилы предков. Глиняный яр, в нём вырыты норы. Бабушка здесь играла, хотя ей родители запрещали, потому что этих местах живут алмысы – мифические существа, на вид люди, очень красивые, у женщин длинные, до пят, чёрные косы, большие чёрные глаза, носят одежду с длинными рукавами, пряча руки, потому что у них медные ногти, редко улыбаются, потому что медные зубы… – И вот бабушка играла там и нашла вылепленные из глины фигурки – козы, коровы, у которых холодный нос, животные с холодным дыханием, из того мира, – говорит учитель Моносов, показывая рукой вниз. – Есть животные с тёплым дыханием – собака, баран, лошадь – друзья человека. Когда режут барана, он молчит. А попробуй козу… В общем, нашла игрушки алмысов. «Ими дети алмысов играют, но следов не оставляют» – говорила ему бабушка…

Жили-были два шамана

Я заслушался Моносова и совсем из головы выскочило, что это он ведёт урок. В столице республики Алтай, в гимназии № 1, на Коммунистическом проспекте. Дети в гимназии собраны со всего горного Алтая, и Моносов преподаёт им историю, изобразительное искусство, и ведёт кружок «Экспериментальной археологии».

Реставрируют разные предметы, наряды.

В закутке за классом, комнатке вроде лаборантской – висит на вешалке платье «Ледяной Леди», как прозвали её норвежцы. Эту скифскую принцессу, у которой на руках даже сохранилась татуировка, наши археологи обнаружили на плато Укок, в куске льда. Откапывали спящую красавицу, к сожалению, по варварски, бульдозером, от наряда остались клочки одежды, но Моносов с учениками восстановили: войлочные, длинные, до бёдер чулки наездницы, красно-белую блузку из тончайшего шелка, с золотистым поясом, и тяжёлую, до пят юбку, явно принцессе не по статусу – латаная-перелатаная.

«Почему?» – выясняет Моносов с учениками. Трудно предположить, что девушке из богатого рода, может быть, даже юной правительнице, не хватило одежды. Изумительные древние ковры, и вдруг эта заплатанная, как будто переходящая по наследству юбка. Загадка…

Вся история – загадка. Вся наша жизнь… Дед Моносова умер в девяносто два года в здравом уме и ясной памяти, а бабушка знала много сказок и легенд, которые внук запомнил и вот теперь зачем-то своим пятиклассникам пересказывает. Про Дельбегена, многоголовое чудовище, оно на Алтае пожирало людей. А сверху смотрели луна и солнце и говорили между собой. Старший брат-солнце сказал: «Если я спущусь на землю, все сгорит, не останется ни одного живого существа. Вот если бы ты, брат-луна, спустился и схватил этого Дельбегена». Луна стала спускаться. Настал великий холод, лёд сковал озера, люди попрятались. Но луна схватила чудовище, а оно ухватилось за ствол черёмухи, и вместе с Дельбегеном луна вырвала с корнями дерево и утащила на небо. Теперь, когда стоит полная луна, на ней, если приглядеться, видно чудовище Дельбеген. И черёмуха видна.

Вот бабушка рассказывала такие сказки – про чудовищ, героев, всякие истории, от которых пошли названия здешних мест, вроде «переправы гнедого коня», где как будто бы лошадь спасла раненого воина, переплыла бурную Катунь. На том месте Моносов вместе с археологами делал раскопки и нашёл древнее тюркское каменное изваяние – так сказка оборачивалась былью. Неким знаком в устье Карасу – высохшей речки. А почему речка высохла? Вот ещё история.

Раньше там жили «камы» – шаманы, очень сильные. Обычно, если два шамана живут рядом, то один другого должен съесть, ну, не в прямом смысле, а уничтожить. И между ними происходит соревнование – чей дух сильнее. Один шаман жил в урочище Карасу, а другой – пониже, в урочище Улягем. «Шаман с урочища Карасу мне показывал это место» – вдруг говорит учитель Моносов голосом, похоже, своей бабушки (потому что иначе, как это возможно: из каких времён тот шаман? и из каких времён внук?). Называется Кокъяр – ровное место на вершине яра. Заросли крапивы и синий песок. А у горы свой дух, «бука», – синий бык, и там стояла юрта этого шамана, со входом, как принято, на восток. И все, кто ехал, обычно не проезжали мимо этой юрты.

– У нас раньше так было принято, – поясняет мне Моносов, – мимо юрты нехорошо проезжать, неприлично. А надо было остановиться, привязать коня, чаю попить. И вот как-то шаман видит: едет на лошади человек. Хозяин его встретил, попили чая, обменялись трубками, так было принято – после еды раскурить трубку и обменяться. И дальше уже шла беседа: как ваше имя, какому принадлежите роду, имя отца… Вот разговорились они, и шаман спрашивает: что видели необычного в дороге? кто встретился? Тот путник отвечает: «Я, говорит, видел странную вещь – огромную рыбу, которая поднималась вверх».

А там была бурная речка, водопад, никакая рыба не могла бы его одолеть. Шаман-кам встревожился, сразу стал надевать свою шаманскую шубу, она у него почти пуд весит – побрякушки, раковины, кауры, украшена лоскутками и перьями филина. Вышел из юрты и начал шаманить, обернулся на четыре стороны света, завертелся волчком… С юга, с верховья Карасу появилась маленькая чёрная туча. И был град страшный, ливень, ураган. Карасу моментально вышла из берегов, перекатилась через валуны и смыла в Катунь камни, песок, землю, глину. И тем самым этот кам уничтожил своего соперника, того самого, который обернулся огромной рыбой, а если бы она прошла мимо стойбища, первый шаман бы погиб, второй бы его съел. А шаман должен быть начеку, заранее все предусмотреть, все видеть, как будто у него много глаз.

После этого события речка высохла, остался маленький ручеёк.

Так бабушка рассказывала, говорит Моносов. «А вы не записываете эти истории?» – спрашиваю его. – «Нет».

Ничего он не записывает. Не пойму, как он сам относится к этим былям-небылям. Рассказывая детям, часто добавляет: «как будто». Как будто бы в этом месте жили шаманы. Если бы сказал, «жили-были», была бы сказка. Без присказки – правда. А с этим «как будто» выходит сказка, похожая на правду, и наоборот. Что и есть, по-моему, содержание истории Горного Алтая, да и не только его. История – это слухи. Если вспомнить, он много чего слышал.

Один старик рассказывал, как раньше лук делали. Тот, что висит на гвозде в учительской комнатушке – муляж. А Моносов хочет со временем сделать настоящий.

Реконструировать вместе с детьми старинный алтайский лук. Сварить тот самый клей, изготовить тетиву из волчьих кишок, промыть, закрутить и натянуть, высушить над очагом. Научить детей все делать своими руками: писать картины, натягивать тетиву лука или звучащую струну топшуура, как его самого учили…

Как это было? Шли с дедом, стоял высохший кедр, дед своим костылём постучал – вот из этого будет хороший топшуур. Звонкий… Все это запомнилось. Искать нужно с южной стороны, где сухо, постоянно дуют ветры, и дерево как будто вобрало в себя… Дед сказал как-то хорошо, ярко, у него был образный язык. На обратном пути они срубили этот сухой кедр и позже Моносов сделал из него топшуур.

Теперь пригодился для занятий, в кружке по экспериментальной археологии.

– Лучше бы, – говорит мне Моносов, – вести этот кружок у себя, в деревне. Пошли бы с детьми на курганы. А здесь, в городе – только музей.

Моносов сделал для себя вывод: очень мало стало в деревне стариков. Рано умирают. Стариков почти нет. Что будем передавать?

Копать нельзя, и не копать – нельзя

Много лет он ездит на раскопки, знаком с известными археологами. Когда стал этим заниматься, старики его ругали: тебя Бог покарает, нельзя раскапывать могилы.

– И знаете, – говорит мне Моносов, – я попадал в разные нехорошие истории, быть может, из-за этого?

Раз, после раскопок, попросили в деревне на ёлке поиграть, а там парень пьяный, Моносов хотел его приструнить, тот ударил ножом, в миллиметре прошёл от сердца… Другой раз в устье Большого Яламана Моносов исследовал курганы, искал каменные изваяния и не мог найти, наверное, вывезли туристы. Под вечер решил добраться до дома, один человек подвёз на мотоцикле и врезался, Моносов только помнит: чёрное… синее… чёрное… синее, небо, наверное. Очнулся – никого, шесть километров, поломанный, полз на локтях до тракта.

Копать нельзя. И не копать, в том смысле, что не познавать, не исследовать – нельзя.

Моносов говорит своим ученикам: «Вот вы камень ногой пинаете, а это, может быть, великая находка». – «Правда?!» И по другому теперь ходят, смотрят. Тоже вроде урока.

Однажды показался Моносову урок в классе сухим, он вынул баян – пускай баян, но алтайская песня – и забылся. Вышел урок не истории, а музыки. А ребята запомнили больше, чем урок истории. Это песня про богатыря, который после сражения с врагами превратился в звезду, Кугудэй Мергин – имя богатыря, а его невеста превратилась в Полярную звезду. Обычно, враги бывают из нижнего мира. А степь в алтайских сказаниях желтовато-белесого цвета, похожая на пустыню Гоби…

У алтайцев вера – смесь ламаизма с шаманизмом – бурханизм. «Есть интересная мысль, – говорит Моносов, – надо бы подать историкам – откуда пришёл бурханизм. У тюрков тотемное животное – волк, „бюри“. Был такой хан, бюри-хан, возможно, у него было соприкосновение с буддизмом, отсюда – бурхан… А так, более древнее поклонение – Алтаю. На перевале надо обязательно остановиться и привязать белую ленту, не подшитую на концах – чтоб дорога была открыта. Попросить у духов здоровья для родных, хорошей погоды. И вот что интересно: если кто-то спешит, проедет мимо, с ним непременно что-то случается. Бабушка говорила, что если будет так долго продолжаться, потеряем обычаи – со всеми нами нечто случится».

Чтобы этого не произошло, считает Моносов, нужно время и люди. «Кугус ойлу» – одарённые от природы, от Бога. Такие рассыпаны как звезды, могут встретится где угодно, в любой деревне. Бывает, что в одном классе ни одного такого нет, а в другом – есть, и не один.

– В прошлом году, – говорит Моносов, – был хороший набор пятиклассников. Может быть, связано с каким-то периодом, определёнными годами рождения. Есть такие годы, которые дают хороший «урожай».

В гимназию, где преподаёт Моносов, собирают способных ребятах со всего Горного Алтая. Они живут в интернате и без гор. Никто не исследовал: не гаснет ли при этом одарённость? «Горы больше, чем физика, математика?» – спрашиваю я Моносова. – «Да… Мне кажется, одарённость наших детей без гор понять трудно».

Там истоки, и табу – тоже там. Есть горы, говорит, куда запрещено подниматься женщинам и девочкам. Те, в которых нельзя убивать дичь. В его деревне есть такая гора, называется Вершина красной тайги, с южной стороны – прямые скалы, с северной – россыпи чёрного камня, а внизу – лес, где нельзя охотиться, хотя полно зверя. Говорят, на вершине этой горы – плоты, оставшиеся после всемирного потопа.

Моносов прикладывает ладонь, закрывает глаза. Уходит в себя… Он, вообще, кажется, больше живёт в себе, своих невероятных встречах и происшествиях. Здесь, на фоне вечных снегов, им веришь, но вот странно – когда о том же самом твердит Учение, с большой буквы – душа не приемлет. А у Моносова нет, кажется, учения – даже с маленькой. В его уроках нет дидактики. Можно сказать, он преподаёт бытие.

В деревнях много самоубийств после того, как раскопали «ледяную леди». Она, говорят, закрывала выход в преисподнюю, а когда он открылся, оттуда вырвались четыре чёрных всадника на чёрных конях, несущие болезнь, смерть…

«Ну, – говорю Моносову, – это все было и до раскопок». «Да, – соглашается, – но как-то же надо народу объяснять».

Миф как объяснение бытия и быта.

По уровню жизни республика Алтай – на одном из последних мест. Моносова пригласили из деревни работать в город, а жить негде, семья скитается с квартиры на квартиру вроде беженцев. Я спросил Моносова: «А что вообще осталось от алтайцев, кроме гор?»

Он подумал. «Знаете, – сказал, – что меня удивило? Я набрал мальчиков, дал им инструмент для резьбы, и вместе с ними учился – я ведь этим раньше не занимался. Рассматривали буклеты, вещи. И через две недели эти ребята, шестиклассники, знаете, как вырезали? Как будто до этого учились у отцов, дедов!»

Один паренёк изобразил свернувшегося в кольцо снежного барса – классический скифский звериный стиль. Моносов спросил ученика: «Ты срисовал?» Тот оскорбился. «Самое страшное – оскорбить ребёнка», – говорит Моносов. Он заметил, что у детей просыпается историческая память, или генетическая, говорит, не знаю, как лучше сказать.

Моносов выявляет способных детей. Такие обычно поют, рисуют… ставят необычные вопросы. «Сейчас вспомню» – говорит Моносов, прикрывая глаза. Это было зимой… Ах, да, они тогда работали по фотографии, сделанной в скифском кургане. Саркофаг прекрасно сохранился, на нём был изображён повторяющийся мотив из шествующего тигра и лосей, кабанов, горных козлов – архаров. И кто-то из детей, приглядываясь к рисунку, сказал: а вдруг тут жизнь этого покойника?

Он имел в виду, что тигр изображает человека, похороненного в саркофаге. Потом оказалось, что эту же мысль высказал известный археолог Руденко…

Сын снежного человека

Отец Моносова происходит из рода «коболу», а мать из рода «алмат». Есть легенда про алмыса, снежного человека. Один парень будто бы пошёл на охоту и сломал ногу в «чёрных россыпях» – это место, которым пугают детей, мол, пойдёшь в чёрные россыпи, тебя утащит алмыс, короче парень, удачливый охотник, упал в этом месте, сломал ногу. В сумерках вышла девушка – красивая, длинные чёрные волосы, чёрные глаза, прячет руки в рукавах, подняла этого парня как маленького ребёнка, отнесла в свой аил и стала лечить травами. Кормила вкусной жирной пищей, парень не знал, откуда она, не задумывался, ел, спал, нога срослась, охотник выздоровел и остался жить у этой девушки. Стали они мужем и женой… Каждый день он уходил на охоту, а она заготавливала дрова, толстые сучья лиственницы, и он решил проверить, где она их берет и как, такая хрупкая, носит.

На следующее утро сказал жене: я на охоту, приду вечером. Жена его проводила. А он, немного погодя, вернулся назад, спрятался и стал наблюдать. Видит, его красивая жена вышла из юрты. Неподалёку от того места, где он прятался, росла огромная лиственница. Жена подошла, подняла руки, муж увидел как блеснули медные ногти, – и, когда она, шутя, стала ломать огромные сучья, вид у неё был уже другой, не прежней красавицы. И он понял, что живёт с алмыской…

А к тому времени у них родился сын. Что делать? Вечером муж пришёл домой, но уже не смог жить как раньше, когда ничего о жене не знал, и она представлялась ему ласковой красавицей. И решил человек бежать. Среди каменной россыпи вилась тропинка, по ней ходили горный козел – архар, снежный барс, и вот ночью, в полнолуние, человек бежал по этой тропинке, но жена учуяла, выбежала и закричала: не ходи туда, там опасно, будет обвал, я тебе покажу дорогу. Он не послушал, уже ей не верил, боялся. Бежал, и вот от одного неверного шага каменная россыпь пришла в движение. И человек погиб.

А после этого женщина с медными ногтями привела сына к людям и сказала: это сын такого-то, не хочу, чтобы он вырос алмысом, воспитайте человека…

– И бабушка рассказывала, – говорит Моносов, – будто с тех пор лунными светлыми ночами, если услышишь плач девушки, значит, это плачет алмыска, потерявшая мужа и сына…

Дед же Моносова, посмеиваясь, говорил: «Не верь, это не алмыска плачет, а скулит, тявкает лисица».

А от ребёнка, которого привела к людям алмыска, произошёл род алмат. Есть алматы чёрные и жёлтые. Обычно алматы, как народ, чем отличаются? Вспыльчивые, особенно парни, имеют слабость к лошадям, музыкально очень одарённые, поют, играют на инструментах, у девушек и женщин толстые длинные косы, такие же были у его матери. Он помнит, что когда она расчёсывала волосы, дети пугались, забивались в угол, а отец говорил, глядя на мать: «дочь алмыса». Да она сама так любила говорить про себя и не боялась ходить в чёрные россыпи, потому что алмысы не трогают своих потомков.

«К чему я все это рассказываю…» – говорит мне Моносов – потомок людей и алмысов, в некотором роде сын снежного человека.

И заканчивает уже реальным случаем.

В тридцатые годы его дед охотился в местах, где оказался редкий зверь, которого мало кто видит – снежный барс. Он живёт на вершине и не спускается вниз, но был гололёд – в горах наледь, траву невозможно добыть, и горный козел спустился, а за ним барс. Это животное убивать нельзя. Есть передающийся из поколения в поколения абсолютный запрет: нельзя убивать снежного барса…

– Так вот, это было в Коккая, «Синих скалах», дед погнался за маралом, ранил его, а за оленем, видимо, одновременно пошёл снежный барс. Дед стоял под отвесной скалой и почувствовал опасность затылком. У него было кремневое ружье, которое заряжалось прямо в дуло. Пуля вот такая. И дед успел выстрелить, когда барс был уже в воздухе. И застрелил снежного барса, чей хвост длиннее туловища, а оставляемый лапой след размером с лошадиный. Убив снежного барса, дед страшно испугался, он не знал, что ему будет за это убийство. Но делать нечего – освежевал зверя, снял пятнистую шкуру, потом нашёл в кержацком селе покупателя и избавился от шкуры за два мешка муки, аршин синего сатина, несколько голов сахара и плитку чая, как рассказывала Моносову бабушка. Вот цена шкуры снежного барса…

«Но после этого случая, а, может быть, сам случай лишь одно из звеньев в цепи, мой род, – говорит Моносов, – преследует какой-то рок. Говорят: не выходи замуж за этот род, жизнь сложится неудачно, рано будут дети умирать, и взрослые…»

Моносов имеет в виду свой род. А я думаю: может быть, всё, что происходит со страной, со всеми нами, – тот же рок? И он будет преследовать нас до тех пор, пока не сойдём с перепуганной насмерть лошади, не раскурим трубку и не срежем воображаемые и действительные путы. Нельзя было убивать снежного барса.

Моносов подумал и подарил мне оберег: вырезанную из дерева морду зверя, которого не называют волком, а говорят – «синяя шуба», и изготовленное прадедом-кузнецом в прошлом веке стремя, оберегающее дом от нечистой силы.

Горловое пение

Спустившись с гор, я ещё раз зашёл к Моносову в гимназию. Мы встретились как старые приятели. Теперь, после своего путешествия, в котором я пусть не поднялся, как хотел, на самую высокую и таинственную вершину Алтая – Белуху, но всё-таки прошёл на лошади почти по отвесной скале, над обрывом, и испытал, что это значит – страшная красота, и разыскал древние каменные изваяния, после всего этого, мне казалось, я лучше смогу понять учителя Моносова. Хотелось посмотреть, как он ведёт урок, но Моносов сел на заднюю парту, и в результате урок пришлось вести мне. Да это и не урок был. И мы не были учениками и учителями, просто задавали друг другу вопросы, на которые не знали ответа.

Например, я спросил этих, из глухих деревень, детей, в чём разница между знанием и мудростью. Они ответили: «Знания даёт учитель, а мудрость – жизнь».

«Что такое миф, – спросил я ребят, – это загадка?» – «Нет, разгадка», – ответила одна девочка: «Потому что часть мифа – правда».

А потом начали спрашивать меня. «Вы не задумывались, – спросили меня девятиклассники Эркелей Качкышева из рода „улик“, Лена Чильчинова из рода „алмат“, Аржан Иташев из рода „сектанды“, дети из разных родов Алтая, – вы не задумывались, почему так много курганов, каменных изваяний, наскальных рисунков – именно у нас? Почему именно у нас нашли в двухметровом гробу, во льду, девушку, ледяную принцессу, и засунули в морозильник, где хранят сыр. Это неуважительно. Почему так сделали?»

Я не знаю. И копать нельзя. И не копать – нельзя.

Учитель Владимир Моносов раскапывает таланты.

Одного из своих учеников, Аржана, он заметил, когда тот в пятом классе пытался исполнить «кай» – горловое пение. Считается, что ребёнку этого делать нельзя, может сорвать голос. У него были странные выходки, у этого мальчика. Нелюдимый, необщительный, кажется старше своих сверстников. А кай, горловое пение, исполняют кайчи – народные сказители, которые рождаются раз в сто лет. Тут недостаточно одних способностей.

Есть легенда: сказитель исполнял эпос Хан Алтын, «алтайские богатыри», – на перевале Ябаган – вы, сказал мне Моносов, переваливались через него. Долго сказитель исполнял, двое суток, но пропустил одно место, описывающее постыдное бегство богатыря, который однажды струсил. Сказитель про этот поступок петь не стал, пропустил, а после окончания сказания, когда собрался домой, видит, выехал навстречу ему богатырь и грозит, ругает: почему пропустил это место, где я испугался, бежал, сердце дрогнуло как у зайца. Как ты смел пропустить?

Настоящие сказители, объяснил мне Моносов, не пропускают ни одного слова. Только великие сказители могут исполнить народный эпос, ничего не пропуская.

А ученик Моносова, Аржан Кизереков, закончил школу и стал известным на Алтае сказителем. Хотя он молод, к нему приезжают даже старики. Говорят, он обладает даром ясновидения.

В прошлом году праздновали юбилей школы и ученики Моносова подготовили необычный номер. Одна ученица исполняла танец «ледяной леди» в той самой отреставрированной древней одежде, хореограф подобрал музыку, а молодой сказитель играл на топшууре и пел. Моносов говорит про себя, что у него дрогнуло сердце, такое ощущение, будто произошло перемещение во времени… степи… стоит она… как будто сместилось время. Сказителя, когда он исполняет, перебивать нельзя, во время сказания он теряет чувство времени, глаза как будто нездешние, у слушающих – мурашки по коже. Это выше искусства. Это природа, считает Моносов. «Ээлу кайчи» – сказитель, у которого есть высший хозяин, дух.

У всех знаменитых сказителей дух – сам Алтай…

Глава 3
Радостная встреча конца света у горы Белухи

В Горно-Алтайске, на тянущемся параллельно горам Коммунистическом проспекте, я купил в ларьке «Приму» с изображением вождей революционного пролетариата и газету с объявлением: «Закупаю орех кедровый в любых количествах. Расчёт на месте». Послушал местное радио. Когда говорят по-русски, многое не понимаешь, а по-алтайски сразу схватываешь суть. «Крчи, крчи, былыгы, министерство, – скворчит местное радио, – крчи, крчи, Ирина Ивановна, крчи, крчи, налоговый кодекс…»

Кажется, что это «крчи-крчи» – фон, на котором происходят единственно достойные внимания события, но если переставить места и, напротив, сделать фоном проспект, вождей и подоходные налоги, то в раздающемся с небес щебете начинаешь различать какой-то смысл. Рассказывают, что на Земле есть три места, где человеку даётся энергия из космоса. Но Бермудские острова, говорят, испоганили, на Гималаи сел пепел войны в Иране. Чтобы поговорить с Богом, остался один Алтай. Крчи, крчи…

Самые прекрасные кадры – смертельно опасны

Чтобы добраться на знаменитую Белуху, мне надо было найти лошадь и проводника. В Тюнгуре справляли свадьбу, просили подождать. Пока я ждал, объявилось два покойника: один человек с горя повесился, а другой с радости грохнулся в реку на мотоцикле с подвесного моста, и свадьба начала плавно перетекать в похороны. Я понял, что Белухи мне не видать. То есть, ледники видно и невооружённым глазом, а не тающие снега – в тумане.

Я поселился на другой стороне реки, на турбазе, соединяемой с Тюнгуром страшненьким мостом, по которому никто не ездил, но на переезде висел ценник для разных видов транспорта: ГА – 16 р., ЛА – 10 р., МОТ – 5 р., ВЕЛ – 5 р., ПЕШ – 3 р.

Село, будто вымерло. Оно было живописно прилеплено к скале и омывалось рекой, текущей с ледников. Чуть повыше вода была изумрудной, а ещё выше – белой от известняка и тающего снега. Весной цвёл багульник, им питались маралы и местные прозвали его маральником – малиновый, с синим оттенком – горы кажутся синими. А само село Тюнгур производит впечатление заброшенности: голое, без палисадников, двор школы зарос чертополохом, зерно на току сыпется и сыпется через щель на дорогу. В отделении связи выбиты стекла и очень сомнительно, что отсюда с кем-то можно связаться.

Производств никаких нет. Если повезёт, за харчи можно наняться в мараловодческое АО закрытого типа (там крутятся большие деньги, его, как и багульник, тоже называют «маральником», но в другом смысле). В сезон местные прирабатывают на туристах: жарят, парят, водят в горы. На турбазе начальство относится к персоналу как к рабам, чуть что – крик, мат. Хозяйственник на старой «Волге» мотается между базой и деревней, пылит по единственной улице, названной именем красноармейца Сухова, чей поваленный, загаженный свиньями памятник стоит в конце деревни. Однофамилец легендарного киногероя вылеплен по пояс, в фуражке и с портупеей, – смотрит куда-то вдаль. А кругом этих мостов и рабов – горы, долины, пшеничные поля, ледники – красотища. Ну, как это все связать?

А никак. Я живу на комфортабельной турбазе в избушке для вертолётчиков, которые давно не летают (если только крутые не залетят), и жду, когда закончатся похороны. На турбазе, помимо меня, только один немец с переводчиком, приехавший на охоту. Вечером в бане разговорился с переводчиком, тот пожаловался на выпавшие испытания: на лошади он сидел лишь раз, сел, она его укусила, слез, а она лягнула. Поговорили о том, что в Москве жить нельзя, все нервные, сумасшедшие…

В отличие от переводчика, я на лошади не сидел ни разу в жизни и о предстоящем старался не задумываться. Величайшая и таинственная гора Алтая манила своими не тающими снегами, но свадьба, перешедшая в похороны, оставляла не много надежд, да и, откровенно говоря, куда это я, подумалось, немолодой человек, попрусь? Мне ещё кое-что надо сделать… С другой стороны, уехать отсюда, ничего не испытав, вроде глупо. Большой риск надо скомпенсировать малым. От здешнего воздуха у меня забродила кровь и я понял, что буду искать, выражение тут к месту – на свою жопу приключений.

Договорившись с одним местным насчёт урока верховой езды, я на следующий день пришёл к назначенному часу, а мой наставник задерживался. Горное осеннее солнышко припекало. Мой сосед-немец собирался на охоту, и предназначенный для него марал ещё не знал, что будет убит. Но люди уже готовились, снаряжались в дорогу, и служебные лошади с выжженными цифрами на боку, ничем, в сущности, не отличающиеся от марала, которого убьют, смирно стояли, ожидая, когда положат поклажу: войлочную подстилку, седло, кожаные сумки на ремне, свисающие с обеих сторон. Вот вышел переводчик, мой знакомец по бане, за ним немец, молодой и длинный, в новеньком камуфляже, с биноклем на шее и в очках на цепочке, со снайперским карабином через плечо. За два дня пути отсюда марал простодушно почесал рога, не зная, что этот весёлый вежливый немец его убьёт.

Часа через полтора, наконец, явился из деревни мой наставник. Другого коня он не привёл и на мой недоуменный вопрос сказал: «Нет коня. Возьми моего». Было похоже, он не понимал ситуации. Этот славный парень, мой преподаватель, его звали Женька, был из деревни Кучерлы, до четвёртого класса учился там, потом в Тюнгуре закончил девятилетку. Мы начали все сначала. Когда до него дошло, что для прогулки по окрестностям двум людям надо не одна лошадь, а две, он хмуро посмотрел на меня и спросил: «А где взять?» Я показал на пригорок, оттуда слышались храп и ржанье.

Учитель мой ускакал. Через некоторое время раздался свист, и мимо меня бешено промчался парень на своём коне, догоняя какого-то другого. Сделав круг, неизвестный конь удрал за гору, а с ним и ловец. Я опять стал ждать на солнцепёке.

Охотники все снаряжались. Немца с переводчиком сопровождали в горы два проводника, включая самого директора турбазы, немец был очень выгодный клиент и они вели его, невзирая на свадьбу и похороны. А я был не очень выгодным клиентом и поэтому, судя по всему, Белуха мне не светила. Но что-то всё-таки поблёскивало. Отчаянная погоня за конём продолжалась. Уже целый табун, преследуемый моим учителем-мучителем, проносился мимо, с диким ржанием, круг за кругом, исчезая за пригорком и выныривая оттуда снова. Очень похоже на карусель. Вдруг из лесу вышел симпатичный конь со спутанными ногами, дружелюбно взглянул на меня и понимающе вздохнул. Но тут из-за горы снова выскочил парень со своим сумасшедшим табуном, и конь с гиком умчался.

Раздались оглушительные выстрелы. Это весёлый немец пробовал ружье. Звук был какой-то непоправимый.

Наконец, искусный наездник поймал-таки моего коня и стал объезжать. Тот не очень-то давался. Конь был здоровенный, а под моим преподавателем – вроде пони, но Женька сказал, что он шустрый, а мой спокойный. Мне так не показалось. Впрочем, обучение было не долгим; учитель помог мне забраться на коня, объяснил как управлять, и мы пошли на ту сторону деревни по подвесному мосту, с которого на свадьбе свалился мотоциклист. Мост, как я уже отмечал, был хорош и без коня, сам по себе, у него не было перил, а внизу, с высоты девятиэтажного дома, бурлила река, и я, похолодев от ужаса, равнодушно поинтересовался: как, мол, конь, не свалится? «Не, он туда не пойдёт, – отвечал мой наставник, показывая на край моста, – сам боится…»

Осознание, что конь тоже боится, меня неожиданно успокоило. Я понял, что он – разумный…

Есть две точки зрения на мир: обыкновенная и когда ты находишься на коне. Без него, смотришь, все как везде: почта без стёкол, автолавка, школа. Ну, какая тут может быть в горах школа? – в третьем классе дети парами встают у доски и учительница спрашивает: «Два умножить на три, сколько получится?» – а один, сидящий за партой, отвечает. «Вот как учёные придумали!» – говорит учительница, объясняя наглядно правила умножения.

«Люди живут не хуже, – говорит мне, – как жили, так и живут. Просто денег не стало».

Другая ведёт урок, как будто детей в классе много. «Кто скажет?» А кто скажет, если их всего двое, Ирина и Люда, и эти-то двое, отвечая, встают. «Учись читать правильно – выведено над доской. – Не переставляй слова. Старайся не возвращаться, если понял. При чтении про себя не шепчи, не шевели губами…»

И совершенно другое дело, если о том же самом, но верхом на лошади. Совсем другой взгляд на жизнь, более приподнятый.

Здесь на коне начинают ездить раньше, чем разговаривать. Паренька собирает мать – и пошёл семь часов до отары к отцу, туда и обратно. Чего только не увидишь по дороге. Один член компании, ходившей на ходулях по деревенской улице(это у них тут модно) рассказал мне как на Байде – там раньше жил богатый бай, а теперь стоянка стада, – тарелка пролетала. Такая круглая, плоская, на ножках, и светила, но не шибко, разные цвета переливались, прошумела как ветер… ш-ш-ш…

Другой паренёк показал мне наскальные рисунки в пещере и как ловить хариуса на «самодур». Третий объяснил, откуда взялось название Тюнгур – шаман шёл, уронил бубен в котловину, а по-алтайски бубен – «тюнур».

Здешняя директор школы так и не поняла, зачем я сюда приехал, но на всякий случай постаралась меня из школы побыстрее выпроводить. И для этого снарядила экспедицию к стоянке древнего человека, отправив со мной в качестве проводника собственного сына, тут уж я назову его имя полностью – ученика 7 класса Тимура Лямкина, с лошадьми «Карька» и «Бурка».

Директор тюнгурской школы Людмила Владимировна прискакала вместе с Тимуром на этой Сивке-Бурке галопом и объяснила, что идти нам недалеко – до Байды, оттуда к реке Качок, а там и Зелёненький, где стоят бабы, тюркского, кажется, периода. Туда и обратно, сказала директриса, управитесь за день.

– А дорога ровная? – на всякий случай поинтересовался я.

– Ровней не бывает, – улыбнулась мать и учитель моего проводника.

И вот мы отправляемся в путешествие – впереди Тимурка на Бурке, а за ним я на Карьке, переходя ручьи, взбираясь на горки, вот уже деревня осталась позади, и жёлтая отара протекла внизу как река, и дорога – ровная как здешняя жизнь, неожиданно сузилась, прижимаясь к скале слева, а справа – обрыв, и горная речка все дальше и медленнее течёт под нами. Мы идём по течению реки вниз, а кажется, что поднимаемся. В горах трудно определить, низ это или верх, когда одолеваешь перевал. Бывает такой, что «Камаз» c прицепом не вытягивает. А человек на лошади проходит, наблюдая быструю переменчивость погоды: только что шёл дождь, а здесь снег, а там вот – солнце. Жизнь – это перевал.

«Эй, Тимур, – кричу, – не так быстро!»

Он взмахивает кнутом и белки перепрыгивают с дерева на дерево у нас над головой.

Я уже знаю, что такое идти шагом, иноходью, перестью, рысью, до галопа, слава господи, ещё не доходило. Когда скачешь рысью, все причиндалы отбивает, если не догадаешься привставать на стременах. День зачитывается за три, жизнь сама учит. Приходят мудрые мысли. Например, своего коня не надо дёргать понапрасну, особенно, на обратном пути – сам дойдёт. Конь – как судьба. И сколько же бывает надо ума и терпения, чтобы довести всадника до места назначения. Взять моего коня, другой на его месте давно бы освободился от подобной ноши, а он лишь закусывает удила и рычит, показывая мне зубы – выражая усмешку. Но час от часу мы понимаем друг друга лучше, даже разговариваем.

Кажется, начинаешь понимать, какие разговоры, проходя огромные расстояния, вёл в старину всадник со своей лошадью. Почему у алтайцев конь – высшая ценность. Это надо испытать задней частью тела, спиной, которую, не понимаю как, умелый наездник умудряется не сгибать, держать прямо, и ни за что не хвататься руками, кроме поводьев, когда лошадь идёт круто вверх или спускается под углом близким к прямому.

Как раз сейчас такие горки пошли.

– Эй, – крикнул я Тимуру, увидев прямо перед собой вертикальную плоскость, – ты куда?.

– Туда – махнул он.

– Да как же она поднимется?

– А вы её понукайте, понукайте, – объяснил мальчик, стегнув свою лошадь кнутом, и полез вверх.

Деваться мне было уже некуда – внизу ниткой бежала река, а вверху… – глаза бы мои не смотрели, после моста и тропы над обрывом это было следующее испытание – я взмахнул кнутом и полез, полез вверх как муха по стеклу, сцепив зубы и схватившись, что было сил, за седло, вверх, вверх, мой конь споткнулся, и камень выскочил из-под ног, и мы забрались на гору. Конь тяжело дышал, и было так высоко, что захватывало дух. А потом ещё нам надо было вниз, и мы пошли влево, вправо – зигзагом, и спустились, и опять вверх, почти по вертикальной стене, я не удержался и оглянулся – за спиной горы сходились, блестела река, и в расщелине текла отара – страшная неописуемая красота, я подумал, отснять бы кадр – но это было физически невозможно, самые прекрасные кадры – смертельно опасны, и, наконец, мы вылезли на плато.

– Вон они, – показал Тимур на одинокие камни в траве.

Мы слезли с лошадей, которые от усталости тут же улеглись на землю. Подошли к каменным плитам, невысоким, с метр, некоторые плиты были повалены козами, другие, сказал Тимур, увезены туристами, и на одних посланцах тысячелетий были стёрты черты, но на других… проступали лица.

Такие же как наши.

Говорят, что у этих каменных изваяний они собирались всем народом и проводили самоотчёт: как прожили год, каков приплод… В отличии от них, мы, особенно в России, не знаем своего будущего, поэтому нас трясёт от него. А они прекрасно знали – где будет пастись скот, в какое новолуние появятся дети и как их назовут – это был мир, в котором практически не было потрясений. Сейчас он выглядит как недостижимый идеал. История это не прямая линия, а бесконечные перевалы, которые одолеваешь, сам не зная, зачем. Чтобы увидеть – что?

Тимур встал на колени, провёл ладонью по лицу на камне, и меня пронзило острое ощущение: древнее плато, ветер колышет траву, мальчишка через тысячелетия вглядывается в своего предка…

Может, и нам утешение – что не уйдём просто так, что о нас вспомнят.

Назад возвращались в сумерках, торопясь успеть до темноты. Лошади шли над обрывом. Я, доверившись, не дёргал поводьев. Не удерживал коня на равнине, и он вытряс из меня всю душу. Вдали показалась первая звезда. Встречный ветер нёс острые запахи осени. Душа пела. Я ощущал себя наездником из племени Чингисхана и был счастлив, впрочем, от бега коня находился в полусознательном состоянии. Когда он изредка переходил на шаг, я испытывал блаженство.

Небо было уже полно звёзд, и Большая Медведица показалась мне не опрокинутым ковшом, а игрушечной лошадкой.

Pulsuz fraqment bitdi.