Kitabı oxu: «Женское лицо СМЕРШа», səhifə 3
Мы вопросительно взглянули на хозяйку стола.
– Почему мы никогда не видели у вас наград? На День Победы вы прикрепляли на груди только красный бант или гвардейскую ленточку. Понимаем, вы считаете нескромным перечислять все награды, которыми были отмечены за службу на Лубянке. Но назовите, пожалуйста, хотя бы самые дорогие вашему сердцу правительственные награды?
– Я бы все показала, только уже не помню, куда убрала. А что касается самых дорогих, то это, конечно же, орден Красной Звезды, полученный в тяжелом и трагичном 41-м году и медаль «За оборону Москвы», которую мне вручили уже в конце войны. Они самые дорогие для меня.
Время пробежало быстро, и, когда стали прощаться, Валентина Андреевна смахнула передником набежавшую слезу и промолвила, задыхаясь от волнения:
– Заходите чаще, я вас всегда буду ждать! Мне уже осталось чуть-чуть, поэтому каждый ваш визит – это путешествие не в терра инкогнито, а в очень знакомую страну под названием «Лубянка»!
Смотрел я в это время на чуть покрасневшее от наперсточных порций «Столичной» лицо нашей Валентины Андреевны и думал, каких красивых внешностью и душой создавала «тоталитарная» система! Она их не обкрадывала нравственно, не заставляла по-большому торговаться совестью, не прививала иглой индивидуализма холодного равнодушия. И она их не втравливала в жизненную гонку за длинным, часто дурно пахнущим рублем. То тяжелое время их закалило морально и сделало порядочными людьми на всю оставшуюся жизнь.
Уверен, такими они будут всю оставшуюся жизнь, до последнего вздоха…
Шифровальщица Мария
Младший лейтенант в отставке Мария Ивановна Диденко, участница Сталинградской битвы, сотрудница военной контрразведки Московского округа ПВО и центральных аппаратов МГБ СССР и 3-го Главного управления КГБ СССР.
С Марией Ивановной Диденко автор этих строк знаком с 1974 года по службе в центральном аппарате военной контрразведки КГБ СССР. Это человек удивительной судьбы. За 15 лет совместной работы она ни одним словом не обмолвилась о боевых фронтовых буднях. Считалась участницей войны, которых в 70-х годах было достаточно в подразделениях военной контрразведки.
И вот встреча четверть века спустя.
Мы сидим с Марией Ивановной в Совете ветеранов Департамента военной контрразведки ФСБ РФ, расположившемся в бывшем здании Особого отдела Московского военного округа на Пречистенке, 12, и мирно беседуем о долгом жизненном пути. Если честно, мне очень хотелось услышать ее воспоминания о работе в СМЕРШе, ведь она никогда об этом не говорила.
– Мария Ивановна, расскажите, пожалуйста, где проходила ваша служба в годы войны, в том числе и период СМЕРШа. Время, наверное, было не из легких?
– Вы правы, мне нынче перевалило за девяносто, но даже сегодня физически легче идти по жизни за плечами с таким мешком солидных лет, чем в период военного лихолетья. Хотя была молодой и сильной. Нахлебалось горя наше поколение. Я была на войне больше в окопах, на маршах, в отступлении и наступлении, чем в кабинетах. Свою жизнь в СМЕРШе я бы скорее назвала походной.
– А как вы попали в органы госбезопасности?
– Жила я до войны в Москве, на Сретенке, с мамой и сестрой. Окончила восемь классов и решила поскорей освоить какую-нибудь конкретную профессию. Хотелось поскорей помочь маме. Поступила в строительный техникум. Сразу же влилась в круговорот активной жизни. Меня избрали секретарем комсомольской организации.
Отучившись два курса, по рекомендации райкома комсомола в 1940 году была направлена в органы НКВД. Меня определили в 3-е Управление народного комиссариата Военно-Морского флота СССР. Назначили на должность помощника оперуполномоченного. Первым моим начальником в органах был комиссар госбезопасности Петр Андреевич Гладков. Осенью 1942 года подразделение переименовали в 9-й отдел Управления особых отделов НКВД СССР. В этом отделе я познакомилась с моей коллегой Антониной Николаевной Смирновой, красивой и статной женщиной. Через некоторое время я заметила, что после отдельных звонков она краснела и отвечала на вопросы позвонившего ей неизвестного мне человека как-то сбивчиво, невпопад, словно волновалась с ответами. Понижала голос, чтобы я не услышала, о чем шла речь.
«Тоня, ты чего вся горишь от стеснения, влюбилась что ли?» – спросила я однажды после такого звонка.
Антонина еще больше покраснела и призналась, что на нее «положил глаз» сам Виктор Семенович Абакумов.
«Ну и что, значит понравилась». – «Стыдно…»
Со временем они стали прогуливаться по Кузнецкому мосту – замечали наши сотрудницы. Красивая была пара.
И действительно, со временем наш шеф развелся с первой женой, и второй его супругой стала моя подруга. У них родился сын. В 1951 году, после ареста Абакумова, задержали и Антонину Николаевну вместе с двухмесячным сыном. Ребенку пришлось организовывать в заключении детское питание: у матери на нервной почве пропало молоко. Рассказывали, что следователям приходилось подкармливать младенца…
– Какая она была?
– Внешне чуть выше среднего роста, лицо слегка продолговатое, русые волосы, глаза серые с голубизной. Кожа лица отливалась аристократической белизной. Одевалась она со вкусом. Помню, любила ходить в голубом кашемировом платье. Девчата, наши сотрудницы, были без ума от этого красивого платья…
Но все это случится потом, после 45-го, а пока шла война… Я стала проситься на фронт.
– Как и когда это произошло?
– Когда на устные мои просьбы кадровики не реагировали, я решилась на авантюру – написала рапорт на имя Виктора Семеновича Абакумова.
– Передали в кадры?
– Нет, я его отнесла сама. Понимала, что он решит вопрос положительно, так как не надо забывать, какое время это было – канун Сталинградской битвы. Патриотические порывы приветствовались.
– На какой фронт вас направили и на какую должность?
– Наш эшелон прибыл в город Горький. Там, как потом я выяснила, в четвертый раз формировалась 24-я армия, входившая в состав Донского и Сталинградского фронтов. Командующим армией был генерал Галанин. Потом, после 43-го года, армия получила новое наименование – 4-я Гвардейская.
Меня назначили помощником оперуполномоченного с возложением функций секретаря особого отдела одного из соединений армии. Я отвечала за сохранность сейфов с агентурными делами и другими секретными материалами. Вооружена была пистолетом ТТ и автоматом ППШ.
В каждом металлическом ящике находились бутылка бензина и спички для срочного уничтожения документов в случае непредвиденных обстоятельств. Мне также поручили быть ответственной за охрану вместе с личным составом отделения арестованных предателей, членовредителей и немецких лазутчиков до суда.
– Как вы попали из Горького под Сталинград?
– Дивизии армии погрузили в эшелоны и направили в сторону Сталинграда. Остановился наш состав в степи. Спешились и пошли до Калача. Было очень жарко. Многие, в том числе и я, сапогами натерли ноги до крови. Под Калачом попали под такой обстрел, что думала, не выберусь живой. Гул, взрывы, дым, стоны раненных, ржанье покалеченных лошадей, обезумевшие лица контуженных и кровавые останки людей – и наших, и немцев на земле и даже на крышах домов и ветвях деревьев. Наших павших военных, к сожалению, было больше. Это все война…
А потом Сталинград… Ничего нового вам рассказать не могу. Об этой эпопее уже написано столько, а я отмечу только, что на берегу Волге, в этом сталинградском пекле, погиб мой отец Иван Павлович Васильев. Царство ему небесное! Не встретилась с ним, а ведь могла…
– Какими фронтовыми путями-дорогами вы прошли после Сталинграда?
– Меня направили на трехмесячные курсы шифровальщиков в Москву. Они тогда располагались в этом здании, где мы с вами сейчас находимся. Отучилась положенный срок и сразу же была направлена секретарем-шифровальщицей особого отдела НКВД, а после 19 апреля 1943 года – отдела контрразведки СМЕРШ 3-го гвардейского танкового Котельниковского корпуса 5-й гвардейской танковой армии Ротмистрова. С сослуживцами прошла дорогами Украины, Белоруссии и Прибалтики. Запомнила имя командира нашего корпуса – генерал-майор Иван Антонович Вовченко.
Помню в Белоруссии, в районе Молодечно, у одной из деревень случилось ЧП. Отдел перемещался на новые позиции. Секретке выделили вездеход-амфибию. Машина мощная, готовая ездить по бездорожью и плавать по воде. При подъезде к реке Уше «закипел», а потом и загорелся двигатель. Стали тушить пламя, но не тут-то было. Машина вспыхнула факелом. Взвод охраны стал срочно выгружать сейфы из полюбившегося нам вездехода. Побежала искать помощи. В одном доме веселилась компания. Среди офицеров я увидела знакомого корпусного прокурора. Он был пьян. Все равно я у него попросила помощи, так как документы были секретными, а немцы – на том берегу. Прокурор что-то промямлил невразумительное. Тогда с командиром взвода мы решили задержать машину то ли его, то ли какого-то другого офицера и доставили документы в назначенный пункт. В конце войны была направлена секретарем-шифровальщицей в отдел контрразведки СМЕРШ 29-го танкового корпуса 5-й танковой армии. Войска корпуса принимали активное участие на Курской дуге. Особенно запомнились бои во встречном сражении под Прохоровкой. Наша пятая армия, под руководством Ротмистрова, была на острие атак немцев. Как сейчас помню, в середине июля 43-го года уперлись лбами две броневые силищи – немецкая и советская. Фашистам не удавалось захватить Прохоровку, прорвать оборону наших войск и выйти на оперативный простор, а нашим войскам никак не удавалось окружить группировку противника.
И вдруг – это случилось 12 июля 1943 года – земля заходила ходуном от артиллерийско-танкового огня с обеих сторон. В единоборстве встретились броневые машины. Они были похожи на громадных черепах, ползущих друг на друга и также неуклюже, по-черепашьи переворачивающихся на своих броневых панцирях. Горела сталь, как дерево. Сотни костров с густым черным и едким дымом заволокли пространство боя.
– А как действовали военные контрразведчики вашего отдела?
– В наш особый отдел СМЕРШа 29-го танкового корпуса то и дело приезжали с докладами к начальству оперативники. Получали инструктажи и тут же отправлялись на поле брани. Я замечала тогда, что все они были в пыли, чумазые, пропитанные пороховыми газами. Они сражались на передовой не только своим специфическим оружием, но и огневым.
– Были ли смертельные случаи со стороны ваших сотрудников?
– А как же! Из каждого сражения кто-то не возвращался – погибал. В том аду наших погибло трое.
– А какой работой, Мария Ивановна, вы были загружены в тот период?
– Работы было много: и регистрация секретных документов, и отправка шифровок, и раскодирование входящих шифротелеграмм, и сохранность секретного делопроизводства. Гарантии, что мы не попадем в окружение, не было. Но все-таки была уверенность, что после Сталинграда на Курской земле мы выстоим.
– Какое впечатление оказали на вас детали и панорама этого грандиозного сражения?
– Впервые я почувствовала запах горелой стали, пылающей брони. До этого не было такого ощущения. Танки горели, как спички. Теперь, после боев, они стояли остывшие, покореженные, перевернутые, с разорванными гусеницами и снесенными башнями. Серо-грязные, с налетом пыли, они представляли собой жуткое зрелище. Вокруг в неестественных позах лежали застывшие наши и немецкие воины. Тошнотворный запах от разлагающих трупов людей и лошадей не давал полной грудью вдохнуть воздух. Поэтому, мне казалось, наверное, что так оно и было, а это организм испытывал кислородное голодание. В течение суток животы падших лошадей от жары раздувались до неимоверных размеров. Потом они лопались сами по себе или если кто-либо из солдат протыкал эти огромные пузыри штыком, округа наполнялась зловонием.
Не забыть мне Курскую битву никогда…
– А где вам еще пришлось побывать?
– Наша 5-я танковая армия и ее 29-й танковый корпус участвовали в Белгородско-Харьковской стратегической операции, вели бои по расширению плацдарма на реке Днепр, юго-восточнее города Кременчуга, сражались в Корсунь-Шевченковской наступательной операции. Потом были Белоруссия, Литва и Восточная Пруссия. Многие эпизоды забылись, сколько воды утекло!
В Белоруссии видела, как пострадало местное население от немцев. Одни печные трубы стояли по хуторам, деревням и селам. Домов нет, стен нет, а печи курятся вовсю. Возле них крутятся женщины да копошатся детки.
Видела, как из леса привели к нам в отдел те же женщины с вилами наперевес «пленного» полицая – местного предателя, прятавшегося в лесу от народного гнева. Но самосуда мы не дали им осуществить. Судили на месте военно-полевым судом. Приговорили: к высшей мере наказания – к расстрелу. В другом районе я видела аналогичную картину. Но там по приговору правого и скоротечного суда предателя повесили.
Помнится, на границе Белоруссии и Литвы наткнулись наши оперативники на логово «лесных братьев». Жестокие были националисты. Много нарубили «красной капусты» – так они называли своих жертв из числа наших военнослужащих, советского и партийного актива, евреев. Привели их тоже в отдел. Они тоже были разные: одни переживали, просили пощадить, другие смотрели волками на нас.
Подключили к работе следователя. Нашлось десятка два свидетелей. Наиболее кровожадных предали суду, а молодежь после профилактических бесед отпустили.
В Прибалтике наши оперативники постоянно участвовали в облавах против хорошо вооруженных лесных «литовских полицаев», ведущих, по существу, партизанскую борьбу. Особой страницей в деятельности литовской полиции являлось участие в холокосте – уничтожении еврейского населения.
– Мария Ивановна, я недавно прочитал в одной из газет, что в годы Второй мировой войны на территории Литвы было уничтожено почти 94 % литовских евреев. Правдоподобна ли эта цифра?
– Вполне. Причем уничтожение евреев литовские вооруженные формирования нередко осуществляли, не дожидаясь приказа немецкого военного командования с целью первичного грабежа. Жертв тщательно обыскивали, забирали драгоценности, потом раздевали и уже нагими вели на расстрел. Местом массовых казней евреев гитлеровцами и их литовскими пособниками были форты Каунаса, а также специально созданный для этих целей лагерь в местечке Поныри. Именно в этом лагере только за один день в апреле 1943 года было уничтожено два эшелона советских граждан численностью более пяти тысяч человек. Я эту цифру хорошо запомнила, так как готовила и отправляла в ОКР СМЕРШ армии шифровку год спустя после этой трагедии.
В Литве было очень много уклонистов – на призывные пункты военных комиссариатов многие просто не приходили.
В Восточной Пруссии сотрудники СМЕРШа нашего корпуса встречались с дикими случаями ведения партизанской войны недобитыми нацистскими солдатами и офицерами спецслужб и вермахта, сколоченными в диверсионно-террористические отряды под названием «вервольф». Видела их волчьи, колючие взгляды. Вначале не хотели отвечать на задаваемые вопросы, потом сдавались на милость победителей и отправлялись в плен.
В конце войны я была контужена, слава богу, не зацепила разорвавшаяся неприятельская бомба осколком. Отлежала в госпитале и снова на войну…
– А после войны?
– Направили служить в Особый отдел МГБ СССР Московского округа ПВО, где я проработала несколько лет. Помню треклятый 1951 год, когда арестовали нашего шефа Виктора Семеновича Абакумова, а затем и его супругу Антонину Николаевну Смирнову с малюткой-сыном, о чем я уже говорила. Потом предложили работу в центральном аппарате 3-го Главного управления КГБ СССР, где и служила в 10-м отделе до выхода на пенсию. О прожитом и пережитом не сожалею, так как все, что происходило в моей жизни, было мне начертано судьбой. Пока больше нахожусь в вертикальном положении.
– Значит, долгая жизнь вам суждена.
– Дай бог!..
По следам активных операций
Капитан госбезопасности в отставке Анна Кузьминична Зиберова, участник Великой Отечественной войны, сотрудник ГУКР СМЕРШ НКО СССР.
Воспоминания Анны Кузьминичной Зиберовой автору не раз доводилось слышать, когда она выступала перед разными аудиториями, в том числе перед молодыми сотрудниками, какими мы были в 70–80-е годы, и ветеранами, ставшими в новом тысячелетии.
А вспомнить ей было что, потому что занималась Анна Кузьминична оперативной деятельностью на одном из острейших участков, связанном с установкой и наружным наблюдением. Это такие, как Анна Кузьминична, приносили оперативникам материалы, после которых можно было уверенно ставить точку в главной версии – перед ними враг, и более целеустремленно продолжать вести дела по проверке и разработке лиц, попавших в поле зрения органов госбезопасности.
Некоторое время назад раздался телефонный звонок.
– Это Анатолий Степанович?
– Да!
– Здравствуйте, дорогой коллега. Это Анна Кузьминична Зиберова. Прослышала, что вы написали книгу об Абакумове. Это правда?
– Да, Анна Кузьминична, она уже вышла.
– Я хотела бы получить ее от вас.
– Это не проблема…
Через несколько дней после того, как я подарил Анне Кузьминичне книгу «Абакумов. Жизнь, СМЕРШ и смерть…», она снова позвонила и сообщила, что с удовольствием прочла повествование о своем начальнике, которого уважала и уважает до сих пор.
– А я вам передала свою книгу «Записки сотрудницы СМЕРШ». Получите ее в Совете ветеранов. По прочтении я хотела бы услышать от вас отзыв…
Действительно, в Совете ветеранов мне передали эту книгу. Титул был исписан прямым каллиграфичным почерком. В верхней части она привела слова народного поэта Кабардино-Балкарии Кайсына Кулиева:
Мир и радость вам живущие,
Не от ваших ли забот жизнь идет,
Земля цветет.
Существует в мире сущее.
Мир и радость вам, живущие!
А внизу написала:
«Уважаемому Терещенко Анатолию Степановичу на добрую память о моей боевой молодости, о службе в военной контрразведке СМЕРШ и дальнейшей работе, которой посвятила всю свою жизнь.
Желаю вас здоровья, долголетия и творческих успехов.
С глубоким уважением А. Зиберова.14 октября 2011 г.»
Конечно, я был польщен таким вниманием мадонны СМЕРШа и с большим вниманием прочел ее мемуарную книгу, которая отличалась от других произведений подобного жанра прежде всего искренностью и честностью. Она показалась по-настоящему интересной и написанной человеком, хорошо владеющим литературным языком, а потому и «золотым пером». Еще бы так не писать: автор окончила в 1942 году филологический факультет Московского городского педагогического института им. Потемкина, объединившегося в последующем с Пединститутом им. Ленина.
О детских годах она говорила с придыханием. Видно, нелегко было вспоминать то тяжелое время.
«Перед поступлением на учебу в 1929 году мама повела меня в школу, чтобы записаться в первый класс. Директор принял нас, побеседовал с нами и предупредил, что учителя будут навещать семьи и, если увидят иконы в квартире – ждите, мол, неприятностей. А у нас в красном углу висело и стояло на киоте несколько красивых образов. На семейном совете отец порекомендовал их снять – подальше от греха. Пришлось нам с мамой отнести их в церковь. Иконы были очень красивые и перешли нам по наследству от прабабушки.
В начале 1929 года началось массовое закрытие церквей. Помещения бывших храмов использовались под склады, овощехранилища, квартиры, клубы, а монастыри, поскольку они были окружены высокими стенами, – обычно под тюрьмы и колонии. Началось разрушение храмов, памятников старины. В 1929 году на Рогожской заставе закрыли церковь Рождества Христова, в ней сделали общепитовскую столовую.
В 1930 году закрыли Симонов монастырь. В 1931 году взорвали Храм Христа Спасителя. Обратите внимание: на станции метро “Новокузнецкая” стены облицованы светлым мрамором, полы – разноцветным гранитом, по центру на металлических подставках установлены светильники, сидения мраморные. Мало кто знает, что все это было вывезено из Храма Христа Спасителя.
Вообще в 20-е годы, когда утвердилась пролетарская власть, “по просьбе трудящихся” сломали свыше 400 храмов – половина всех, что насчитывалось в Москве. Это было неприятное, в духовном плане холодное время…»
* * *
Судя по ее выступлениям перед аудиторией, она прекрасно владеет и ораторским искусством. Метод убеждения ей привила служба установщицы.
Слушая ее, я всякий раз задавался вопросом: как могло случиться, что в этой хрупкой, небольшого росточка девушке, судя по фотографиям, было столько решительности, смелости, выдержки и силы воли, чтобы выдержать суровую службу в органах СМЕРШа во время войны?
– Как вы попали в органы госбезопасности?
– После окончания института меня распределили в Калининский областной отдел народного образования преподавателем русского языка и литературы средней школы, а муж мой – Харитонов Анатолий Иванович, был летчиком, служил на подмосковном аэродроме Мячниково. Он стал тогда добиваться, чтобы меня оставили в Москве или направили в часть, в которой он проходил службу.
Наркомат высшего образования на это не давал согласия, тогда друг мужа – полковник Н. А. Мартынов, старший следователь по особо важным делам, работавший в управлении, которое возглавлял В. С. Абакумов, рекомендовал меня на работу в НКВД СССР. Вскоре я была приглашена на беседу к В. С. Абакумову и 15 ноября 1942 года была зачислена в 10-й отдел Управления особых отделов НКВД СССР…
– А как вы попали в установщики?
– 20 ноября 1942 года помощник начальника отделения Иван Федорович Зернов привел меня на конспиративную квартиру на улице 25-го Октября. В отделе было два отделения: «наружка» и «установка». Я была зачислена в «установку», где и проработала до 1952 года. Кроме этих двух отделений имелась группа обыска и ареста. В ней было двое мужчин – высокие, плотные, здоровые.
Мне объяснили, чем занимается контрразведка, какие задачи стоят перед ней. С первых дней войны контрразведчики вели беспощадную борьбу со шпионами, предателями, диверсантами, дезертирами и всякого рода паникерами и дезорганизаторами.
Противник активно использовал бывших военнослужащих Красной армии, которые под видом побега из плена направлялись для внедрения в наши боевые подразделения. Эти агенты, помимо всего, имели задания по ведению пораженческой агитации, распространению провокационных слухов, склонению военнослужащих к переходу на сторону врага и сдаче в плен.
Усвоив основные задачи, я стала привыкать к распорядку отдела. Нам внушали, что каждый сотрудник должен знать только то, что ему требовалось по работе. Конспирация была во всем. Мне дали псевдоним Хаценко – созвучно с фамилией Харитонова, которую я тогда носила. Все донесения подписывала этим псевдонимом. Выдали оружие – маленький пистолет, не помню, какой системы. Он всегда лежал в моей сумочке и был такой тяжелый, что прорвал дно нескольких сумок. Вместе с оружием лежала записная книжечка, где я зашифровано записывала задания, делала небольшие наброски о каждом проверенном объекте. В целях конспирации нам давали документы, зашифровывающие нас и нашу ведомственную принадлежность.
– Вы имеете в виду документы прикрытия?
– Ну, да!
– Какая тогда у вас была «крыша?»
– Главным из документов прикрытия являлось удостоверение уголовного розыска, которое выдали всем сотрудникам «установки» и наружного наблюдения. У меня также имелись удостоверения Наркомата среднего образования и работника почты и связи, а иногда срочно выписывали то, что непосредственно требовалось для выполнения конкретного задания.
– Естественно, работы было много. Что она включала?
– Режим труда у нас сложился очень суровый, выходных и праздников не было, дисциплина очень строгая. Начальник всякий раз предупреждал всех: заболеешь, то хоть на корточках, но доберись до телефона и сообщи дежурному, что с тобой случилось, где ты находишься, нужна ли какая помощь?
Но мы в то время были молодые, весь день и в любую погоду на улице, поэтому из нас почти никто не болел. Работали напряженно с утра до вечера, не жалея себя. Утром получали задание и расходились по всей Москве. Обеденный перерыв – с 17:00 до 20:00. К восьми вечера возвращались на «конспиративку», отчитывались, что сделали за день. Работали до часу ночи. Начальники оставались до пяти утра, пока работали их начальники, а их «задерживали» ночные бдения И. В. Сталина.
Отдел располагался на конспиративной квартире, а начальник, его заместитель и два секретаря работали в доме 2 на площади Дзержинского.
– Как было воспринято образование СМЕРШа?
– С энтузиазмом и сразу. 19 апреля 1943 года, как известно, наше Управление особых отделов НКВД СССР было преобразовано в ГУКР СМЕРШ НКО СССР. Теперь мы подчинялись Наркомату обороны. А наркомом был сам Сталин. Представляете, какой авторитет у нас появился, ну и ответственность в связи с этим повышалась.
Это было тяжелое время – середина затяжной войны. После поражения под Москвой и сталинградских потерь гитлеровские спецслужбы усилили заброску агентов, диверсантов и террористов в прифронтовые полосы и в тыловые районы страны, в том числе и в Москву…
– Вы трудились на ответственном участке – занимались, можно сказать, оперативной работой, связанной с установкой и наружным наблюдением за подозреваемыми в преступлениях лицами, проверяемыми и разрабатываемыми. Не могли ли бы вы вспомнить и рассказать об интересных эпизодах в вашей работе.
– Вот один из них.
Нашей службе сообщили, что необходимо установить личность некоего полковника, прибывшего с фронта и остановившегося якобы в своей квартире. Его семья находилась еще в эвакуации. Его серьезно подозревали в принадлежности к вражеской агентуре.
Радиоперехват получил объективные данные о том, что объект должен «…вернуться назад через линию фронта». «Вернуться» мог только агент спецслужб противника. В связи с этим нашей оперативной группе была поставлена задача – перехватить его на квартире. Группа срочно выехала по адресу.
Квартира находилась на верхнем этаже, уже запамятовала, на каком. Лифт не работал, так как электричество было отключено. Поднялась наверх. Постучала в дверь – никто не открывает. Тогда я повернулась к двери спиной и стала бить ногами. Неожиданно дверь распахнулась и я, потеряв равновесие, стала падать в сторону прихожей. Сразу же почувствовала, что меня схватили за воротник чьи-то сильные руки и поволокли по полу. Неизвестный меня втащил в какую-то комнатку и закрыл на замок. Приглядевшись, я поняла, что меня «пленили» в туалете…
Прошло несколько минут, и я услышала, что кто-то бегает по квартире. Поняла по голосам – свои, коллеги! Обрадовалась. Первый из ворвавшихся в квартиру через черный ход коллега схватил этого полковника. Открыли и основную дверь. И тут «влетает» начальник нашего отдела Збраилов, и первый вопрос задержанному – «где девушка?»
«Если бы знал, что она ваша, убил бы», – ответил неприятный, плюгавенький человек. Его вынесли на руках из квартиры, посадили в машину и увезли на Лубянку.
Там с ним должны были работать оперативники…
* * *
Война!!!
Ее недаром называют травматической эпидемией, жертвой которой являются миллионы невинных граждан, вброшенных в пекло волей, как правило, не военных, а политиков. Лучшие умы человечества предупреждали о пагубных последствиях войн словами, что нет ни одного народа, который обогатился бы вследствие войны, что старики объявляют войну, а умирать идут молодые, что, если бы исход войны можно было предвидеть, прекратились бы всякие войны. Но этого прозрения природой, увы, человеку не дано, так как все войны состоят из цепи непредусмотренных событий, о чем когда-то говорил Наполеон.
Жизнь любого человека неповторима и хрупка. Она собирается каждый день из фрагментов определенных подробностей в удивительную форму, которая при повороте, как стеклышки в калейдоскопе, разрушается. А большую роль в этом играют события, происходящие в определенное время. Трафаретных повторов в жизни не бывает. Не время проходит, а мы проходим через время непредусмотренных событий, которое не имеет в планетарном масштабе ни начала, ни конца.
Не обошли стороной «непредусмотренные события» и близких Анны Кузьминичны. Война забрала сначала мужа – военного летчика Анатолия Харитонова, потом брата – Алексея Овсянникова, затем двух братьев супруга, а под конец военного лихолетья и отца.
Говорят, фронтовики обращаются к войне, как к одушевленному предмету, предвестнику и последователю беды. Даже некоторые песни об этом: военной поры – «Ах, война, война, война, что же ты наделала…», или ее послевоенного перепева Булата Окуджавы – «Ах, война, что ж ты сделала, подлая…»
– Говорят, что «хозяин» СМЕРШа Виктор Семенович Абакумов принимал личное участие в ходе проведения острых оперативных мероприятий в Москве? Так ли это? И был ли такой случай в вашей практике?
– Конечно, это произошло летом 1943 года с небольшим курьезом.
Наша радиоконтрразведка запеленговала рацию, работавшую в доме на Рождественке. Установили точно дом. Мне было приказано выяснить, в какой именно квартире и кто в ней проживает. Тщательно проверила весь дом и получила сведения, что в одной из квартир поселился офицер, приехавший в Москву на несколько дней с фронта в командировку. Остановился он у двоюродной сестры, которая работала на заводе и часто была вынуждена оставаться на предприятии в связи с производственной необходимостью по нескольку дней. Соседи были в эвакуации, и приехавший офицер практически был один в квартире. Было установлено, что отметился в военкомате, получает сухой паек и может свободно перемещаться по Москве, то есть ведет себя как обычный командированный.
Руководство приказало установить за ним наружное наблюдение. Во время слежки проверили документы – они были в полном порядке. И вдруг… как-то раз в ходе радиоперехвата нами было получено сообщение, которое объект передавал по рации, что в такой-то день и час он выйдет из дома, а в таком-то месте будет переходить линию фронта.
Вы представляете, получить такое сообщение!
Естественно, для задержания объекта в срочном порядке были привлечены сотрудники отдела. Мне было поручено находиться в подъезде и, увидев, что офицер выходит из квартиры, я должна была махнуть белым платком выше того этажа. Кстати, стекло из форточки наши сотрудники заранее выставили.
Прибыла я рано, вошла в подъезд и вдруг к своему ужасу вижу, что этот офицер уже спускается вниз. Увидев меня, он остановился, пропустил, и боковым зрением я замечаю, что он смотрит мне вслед. Прохожу один этаж, второй, третий – он все стоит! Дошла до последнего этажа. Стучу в квартиру. «Кто это?» – спрашивает за дверью старческий голос.
