Kitabı oxu: «Верхняя Москва»

Глава

Господин Поэт

Верхняя Москва. Господин Поэт. Часть 1.

В позапрошлом году, прогуливаясь по Нижней Краснохолмской — между Большим и Малым Краснохолмским мостами, той самой походкой, которую друзья называли «пафосный цыганский барон», — я заметил одно здание. Небольшое, невзрачное, оно будто было здесь лишним. Что-то в нём было не так, какая-то неправильность, которую я не мог объяснить. Дверь, на моё удивление, поддалась легко. Сверху осыпалась сухая штукатурка.

Тамбур выглядел так, будто сюда никто не заходил лет пятьдесят, а то и сто. Внизу, в полметра левее входа, я заметил маленькую дверцу, размером с печную. Я попытался её открыть — и в помещении за большой дверью что-то загремело, заклокотали моторы, послышались голоса. Я отшатнулся, хотел уже бежать, но за дверью снова стало тихо. «Показалось», — подумал я. Но что-то заставило меня вернуться.

Я распахнул печную дверцу — из неё выстрелило облачко пара. И тогда я отчётливо услышал: грохот, плеск воды, клёкот моторов, человеческую речь. Я потянул ручку большой двери — и очутился в прачечной. Судя по всему, начало прошлого века. Влажный воздух, люди в старомодной одежде снуют туда-сюда, ругаются, смеются. «Театр?» — подумал я. Проверил телефон — сети не было.

Вдруг моё внимание привлекло сине-зелёное свечение. Оно будто обозначало края дороги, которая вела куда-то вглубь. Я пошёл по ней. Через минуту упёрся в трубу. И тут — синей сваркой в трубе выгорела дверь. За ней — высоченный эскалатор, уходящий вверх.

Я ступил на него. Дверь за мной закрылась, и эскалатор понёсся с такой скоростью, что я едва успел ухватиться за поручень. В конце пути я чуть не влепился в массивную дверь красного дерева. Потянул — не идёт. Толкнул — открылась.

За дверью был город.

— Добро пожаловать в Верхнюю Москву! — меня встретил парень, одетый на манер прислужника начала прошлого века. — Меня зовут Архип. Могу я вам чем-нибудь помочь?

— Где я? — спросил я. — Как такое возможно?

— Первый раз на верхнем уровне? — он улыбнулся. — Что ж, значит, так нужно. Вы попали в идеальное место. Здесь нет пробок, никто не ругается, всё, что вам нужно, — бесплатно. Денег тут нет. Чем заниматься — выбираете сами.

— И что это за мир?

— Верхняя Москва. Пройдите вперёд, вас подхватит передвигатор. Только... — он помедлил, — мой вам совет: не ходите в самый северный угол города. Нечего там делать.

Он отвернулся, будто разговор был окончен.

Сзади возникло металлическое полусолнце. Оно подхватило меня и понесло вперёд.

Город открывался не спеша, будто стесняясь своей красоты. Сначала я увидел только облака — плотные, подсвеченные снизу тёплым золотом, и редкие каменные цветы, торчащие из них, как копья гигантов. Потом полусолнце набрало скорость, и меня накрыло.

Верхняя Москва шла на меня волнами. Сначала — архитектура: дома в виде массивных каменных цветов с распустившимися лепестками-балконами, резные арки, перекинутые через улицы, фрески на фасадах, которые двигались, когда на них падал свет. Потом — детали: чугунные решётки с золотыми вензелями, мостовые из полированного камня, фонари с газовыми рожками, которые горели даже днём, потому что так красивее. Сады висели в воздухе, корни деревьев свисали вниз, переплетаясь с облаками. В них цвели деревья — одни зелёные, другие жёлтые, третьи усыпанные розовыми и оранжевыми цветами.

Музыка звучала из ниоткуда — у каждого своя. Кто-то слышал вальс, кто-то — джаз, кто-то — тяжёлый драм-энд-бэйс. Люди спорили об этом, смеялись и тут же забывали мотив.

Полусолнце несло меня над куполами и шпилями, над палатками с золотыми кистями, над навесами из резного камня, над газонами, где трава была изумрудной, а цветы — такими яркими, что резали глаз. Я летел, и мне казалось, что всё это — декорация. Слишком красиво. Слишком правильно.

Я притормозил и обратился к прохожим — они стояли на облачной платформе, в причудливых костюмах, с лицами, на которых не было ни тени заботы.

— Это рай? — спросил я.

Они переглянулись, улыбнулись.

— Тише, — сказал один. — В Раю про это место не знают.

— Просто наслаждайтесь, — добавил другой. — Занимайтесь тем, что нравится.

— И никогда не ходите в самый северный угол города, — закончил третий. — Нечего там делать.

Я посмотрел туда, где за горизонтом, за всеми этими каменными цветами и золотыми куполами, чернело что-то огромное. Но взгляд упирался в облака, и я мог разглядеть, что там.

— Почему? — спросил я, но они уже отвернулись, занятые своей беззаботной жизнью.

Я русский, а значит, ищу подвох во всём идеальном. И я чувствовал: ответы — там, куда запрещено ходить.

Первая неделя прошла в сомнениях. Я познакомился с интересными людьми, много писал — по два, а то и три стихотворения в день. Мной восхищались. Но каждое утро меня съедали сомнения. Они исчезали, стоило выпить стакан кофе, съесть идеальный завтрак и выйти на полусолнце. Я летел к новым знакомым, к новым местам — и всё ближе к северному углу.

Через месяц вся Верхняя Москва говорила о феномене поэзии Господина Поэта. Мои стихи перешёптывали в очередях за идеальным кофе, их цитировали в кафе «Саранка», их просили прочитать на каждом углу. Я просыпался, и первым делом ловил отражения в витринах каменных цветов, чтобы поймать взгляды прохожих. Мне нравилось, когда меня узнавали. Мне нравилось, когда меня останавливали, чтобы сказать: «Господин Поэт, ваше новое стихотворение... это нечто!» Я кивал, улыбался, говорил что-то скромное — и чувствовал, как внутри разливается тепло. Я получил то, чего так долго хотел. Я был нужен. Я был на виду. Я был — Господин Поэт.

Я жил в огромном каменном цветке, всё необходимое появлялось по щелчку пальцев. Я мог заказать ужин из любого ресторана мира, выпить вино, которое не продавалось в нижнем мире даже на аукционах, уснуть под музыку, которую сам выбирал. Но сомнения возвращались каждое утро. Они приходили вместе с первыми лучами света, когда я ещё не открыл глаза, и шептали: «А что, если они любят не тебя? А что, если они любят того, кого ты изображаешь?» Я прогонял их, вставал, шёл к зеркалу, смотрел на своё отражение и повторял: «Я — Господин Поэт. Я — тот, о ком говорят. Я — тот, кого слушают». И это работало — до следующего утра.

Реже сомнения приходили днём. Тогда я отправлялся в обедню. Там, среди таких же, как я, — успешных, признанных, сытых, — я забывал о том, что меня грызёт. Мы говорили о стихах, о славе, о том, кто из нас главнее. Спорили, мирились, смеялись. И я снова чувствовал себя на своём месте.

Вечерами я читал стихи на сцене Дома культуры. Зал был полон. Аплодисменты, цветы, восторженные взгляды. После — ужин, лучший столик в «Саранке», всё, что душе угодно, и бокал вина, который я пил медленно, чтобы растянуть удовольствие. Возвращался в свой цветок окрылённый и уставший, падал на кровать и проваливался в сон без сновидений.

И вот настал тот самый день...

Верхняя Москва. Господин Поэт. Часть 2.

— Итак, законы просты:

· Будь добр к людям, которые тебя окружают;

· занимайся тем, чем хочешь, если это не навредит другим людям;

· держи себя в форме, занимайся спортом;

· будь свеж и весел;

· любой равен главному и главным может стать любой;

· и самое главное: НЕ ХОДИ К САМОМУ СЕВЕРНОМУ УГЛУ ГОРОДА!

На самом деле, правил и порядков здесь гораздо больше, но они все вытекают из этих законов и постоянно варьируются, в зависимости от ситуации. Например, пятое правило, где главный-таки остаётся главным, и, при общей равности, всё равно главнее не главного. А в случае, когда оба равные, любой из них может стать главным. Потому что любой может стать главным!

Я проснулся утром. Кровать бесшумно перенесла меня в ванную. Пока я чистил зубы, из кухни раздался голос — ровный, пустой, ниоткуда и отовсюду.

— Ваш идеально сбалансированный завтрак готов.

Я выплюнул пасту, сполоснул рот, вышел в коридор.

— А можно мне что-то другое?

— Неизвестная ошибка. Повторите попытку позже.

— Что значит «неизвестная ошибка»? Я просто прошу...

— Ваш идеально сбалансированный завтрак остывает.

Я замолчал. Смысла не было. Голос говорил всегда одно и то же, с той же интонацией, с той же паузой между фразами. Я прошёл на кухню, сел за стол. Яичница, бекон, овощи. Всё как вчера. Всё как позавчера. Всё как всегда.

Я взял вилку, ткнул в желток. Он растёкся ровно, как на картинке.

— Водки, — сказал я. Голос молчал. — Водки, сука.

— По моим данным, жажду вы не испытываете, — ответил голос. — Возможно, вы ошиблись.

Я сжал вилку так, что побелели костяшки.

— Я сказал: водки. Не твоя грёбаная яичница. Не твой идеальный кофе. Водки.

— Неизвестная ошибка. Повторите попытку позже.

Я швырнул вилку на стол. Звякнуло глухо, будто по стеклу. Голос молчал. Ничего не спросил. Не заметил. Исчез, как будто его и не было.

Я сидел, смотрел на яичницу, на бекон, на овощи. Всё было на месте. Всё было идеально. Я взял чашку, допил кофе, поставил на стол. Встал, спустился на полулифте, вышел на улицу из своего цветочка-домика, увенчанного флагштоком с пиратским флагом.

Полусолнце подхватило меня, и я полетел над городом, который уже стал привычным.

Верхняя Москва была всё так же прекрасна. Каменные цветы тянулись к облакам, арки и фрески мелькали знакомыми очертаниями, сады висели в воздухе, как всегда, не касаясь земли. Но теперь я не замечал этой красоты. Она была фоном, декорацией, к которой я привык за месяц. Я смотрел на неё и видел не чудо, а маршрут: здесь поворот к Дому писателя, здесь площадь, где меня останавливают прочитать стихи, здесь кафе, где подают лучший кофе.

Музыка всё так же звучала из ниоткуда — у каждого своя. Кто-то слышал вальс, кто-то джаз, кто-то тяжёлый драм-энд-бэйс. Люди спорили об этом, смеялись и тут же забывали мотив. Я уже не спорил. Я просто летел, встроенный в этот ритм, как деталь хорошо отлаженного механизма.

— Дом писателя! — по привычке сказал я вслух.

— Как и всегда в этот день и в это время! — раздался голос из ниоткуда.

И я помчался знакомым маршрутом на любимую работу. Кстати, здесь принято говорить «занятие», работа ассоциируется у местных жителей с рабством и, неофициально, само слово находится у них под запретом.

Про нижний мир тут мало кто говорил. Те, кто родом оттуда, под впечатлением от увиденного тут, просто со временем забывали, как говорили тут многие: «Воспоминания о нижнем — это дорога в самый северный угол города». А вот тем, кто родился тут, было интересно послушать, что за дикий мир расположен прямо под их домом. Но для них это было что-то вроде сказки: они и представить себе не могли, что где-нибудь есть мир, где всё по-другому.

Мир, в котором люди ссорятся между собой, работают на нелюбимой работе, да и, вообще, ЛЮДИ РАБОТАЮТ! Мир, где люди сами выбирают, что они будут есть и всегда едят не то, что полезно их организму, мир, где существуют какие-то деньги и почему бумага, вообще, имеет какую-то ценность. Правила и уклад жизни Верхней Москвы для них не были правилами, они вообще не чувствовали ограничений, они просто жили в мире, где всё хорошо и всё между собой гармонирует!

Как-то так получилось, что большинство моих слушателей, кстати «слушатель» — это тоже занятие. Так вот, большая часть моих сегодняшних слушателей были уроженцами Верхнего мира. Разумеется, они просили у меня «сказок» про нижний мир. Иногда я рассказывал отрывки произведений Михаила Булгакова, иногда фрагменты Гоголя (особенно из «Ночь перед Рождеством»), бывало, что на память пересказывал дневники Соббаки и Спайкера. На мой взгляд, мир из чего-то такого и состоит. Но сегодня я решил поделиться своим, исключительно своим творчеством.

— В сиреневом тумане московских улиц, где свет фонарей лишь сквозь пелену пробивается, таится нечто загадочное и странное. Здесь, в сердце столицы, живут не только люди, но и тени, и призраки, ведьмы, черти и те, кто осмеливается заглянуть за завесу обыденности. Мистика Москвы — это не просто игра теней и света, это симфония душ, переплетение судеб, где каждый уголок хранит свои тайны и загадочные моменты. На Арбате, где поэты шептали свои стихи, а художники искали вдохновение, можно встретить не только прохожих, но и тех, кто давно покинул этот мир. Их голоса слышны в шепоте ветра, их образы мелькают в отражениях витрин. И вот уже кажется, что сам город дышит, живёт своей жизнью, полной страстей и противоречий. А в переулках, где время словно остановилось, можно наткнуться на странные встречи. Здесь, среди старинных домов, под сводами, помнящими смех и слёзы, можно увидеть как бы случайных прохожих, но, кто знает, не являются ли они частью мозаики вечности? — таинственным голосом произносил я. И переходил к стихотворению, которое тут же подхватили мои любимые слушатели.

Нижняя Москва

В Москве на Земляном валу,

Черти на конях поскакивают!

Важные, как на балу,

Громко шпорами позвякивают!

И одеты-разодеты, будто царские кадеты.

Фуражки, шинеля, штиблеты!

Кто тут старший? Старших нету!

По Тверской две чаровницы,

Будто выросли в теплице,

Белые-холеные и платья зелёные.

А на Патриарших волки

Взяли чёрные футболки,

Из-за спины торчат двустволки,

Сами пялятся на ёлки!

На Большой Садовой десять

Флаги велено развесить!

Там сидит и чуда ждёт

Черный жирный Бегемот!

Как закрутит хоровод,

Пол-Москвы в него войдет!

Да не войдёт, а влетит!

«Чёрный, мать твою ети!

Ну-ка, быстро прекрати!!»

Муркнет, мявкнет, ухмыльнулся,

Тенью черной обернется!

И ищи его свищи...

Вот такие куличи!

Под громкие аплодисменты я поклонился.

— Господин Поэт! — крикнули из зала.

Я обернулся. Молодая женщина в длинном платье, с глазами, полными восторга, тянула руку вверх, как школьница.

— Правда, что вы видели чертей на Земляном валу? Они и правда на конях?

Я усмехнулся. Вопросы про чертей задавали часто. Люди Верхней Москвы любили слушать про нижний мир как про сказку — страшную, далёкую, не имеющую к ним отношения.

— Видел, — сказал я. — Они были важные, как на балу, и громко позвякивали шпорами. А одеты — будто царские кадеты. Только фуражки сбиты набекрень, и вместо сабель — бутылки из-под дешевой водки.

Зал засмеялся. Женщина захлопала в ладоши, довольная ответом.

— А вы сами? — спросил кто-то из задних рядов. Голос был молодой, почти мальчишеский. — Вы были важным человеком внизу?

Я помолчал.

— Был, — сказал я. — Но об этом потом.

— Вы скучаете? — спросил кто-то из угла. Голос был старческий, усталый. — По нижнему миру?

— Скучаю, — сказал я. — По дождю. По запаху бензина. По тому, как просыпаешься в четыре утра, а за окном ещё темно, и ты не знаешь, будет ли завтра. Здесь нет дождя. Здесь всегда светит солнце. И всегда есть завтра.

Зал молчал.

— Но я здесь, — сказал я. — И я пишу.

Аплодисменты были негромкими, но долгими. Я поклонился и вышел за кулисы.

— Зайди ко мне после того как закончишь, нужно потолковать с глазу на глаз, — сказал Главный дома Писателей и будто бы испарился в воздухе...

Верхняя Москва. Господин Поэт. Часть 3.

Главный дома писателей — типичный представитель своей касты, из тех, что родился и вырос в Верхней Москве. Гоголевское каре, д'артаньяновская бородка, строгий костюм: светло серый пиджак с причудливым воротником и манжетами, черные брюки с наглаженными, до состояния бритвы, стрелочками. Каждый день новая рубашка, цвет и принт зависят от настроения, но чаще всего это что-то яркое с принтом в виде мелких фруктиков и неизменно черный галстук — бабочка, будто пригвожден над верхней пуговицей.

— Итак! Предмет моего расгххооворакхххкххкхх..... — он закашлялся. — Так вот, товарищ поэт! Наш разговор о вашем рЭпЭртуарЕ! Понимаете, о чем я говорю!? — вот прям важным тоном голоса произнес вдруг «мушкетёр».

— Честно говоря, начинаю подозревать. И мне это ОЧЕНЬ не нравится! — неожиданно даже для себя вылепил я! Я реально был недоволен, предполагаемой темой для разговора. — Вы про стихи, писанные внизу? — продолжил возмущаться я.

— Именно! И я не могу понять вашего возмущения, товарищ поэт! — возразительно прикрикнул «моголь с усиками».

— А возмущение мое, от того, что теперь главный тут я! — выпалил я. — Ибо любой может быть главным! И я недоволен вашими намёками и вашим надменным тоном, глупый вы Пудель! — меня действительно понесло, но как же я кайфовал! Как же давно я ни на кого не орал и как же никто не орал на меня. Это был настоящий я .... О как же я кайфовал!

— То есть ты, щенок! Претендуешь на мое главенство?! Суд такого-то года, о таком-то деле, постановил: «Любой, который будет претендовать на главенство главного, должен быть немедленно отправлен в самый северный угол города!». Съел, гусь!!?!?! — пропищал этот селезень.

---

Я вижу жуткий автобус (АВТОБУС В ВЕРХНЕЙ МОСКВЕ), с заклеенными окнами глазами черными и обезьяньей мордой…

Меня погрузили в автобус. В автобусе сидело четверо. Трое из них были явно из нижнего мира. А вот один, в молочно-белом подранном строгом костюмчике, щупленький забился в угол и очень противно скулил.

— Да заткнись ты уже! — не выдержал один из земных после двухчасовой долбежки по ушам. Но ничего не изменилось.

В плюс-минус ста метрах, на остановке (ОСТАНОВКЕ) стояла юная, точно вышитая самой тонкой иглой, девушка. Автобус остановился и она вошла внутрь.

— Этот? — спросила она, указывая на забившегося в угол.

— Он самый... — кивнул водитель.

— Идем со мной! — сказала она приказным тоном и ладонью указала на дверь.

— Нет!!!! Умоляю, только не с Вами, Госпожа! Увезите в самый северный угол города. Молю Вас, Госпожа!!! Сжальтесь! — заскулил щенячьим лязгом забившийся в угол.

И тут я понял — меня везут туда, куда ходить самому строго-настрого запрещено. Упоминание этого места молнией поразило мое сознание, как вдруг...

— А кого бы ты выбрал вместо себя? — спросила девушка своим отвратительным тоном.

— Берите поэта! Ему там самое место! — отозвался скуляга…

— Вставай! Ты идешь со мной! — девушка тыкнула пальцем в мою сторону. Я поднялся и вышел из этого жуткого автобуса, на бетонную платформу остановки, которая понесла нас по темной небесной пустоши, то опускаясь вниз, то поднимаясь вверх.

Изредка надгробьями возвышались из черных туч монолитные здания с надписями. «Пищевой комбинат», «Завод музыкальных инструментов», «Металлическая фабрика». И вот, наконец, мы остановились у самого большого, метров 25–30 в высоту, черного надгробья с надписью «Транспортный комбинат. Отдел передвижения». Массивные двери отворились, девушка махнула рукой, как бы приглашая меня войти. Я зашел внутрь. О, Боже, это ужасное место…

Верхняя Москва. Господин Поэт. Часть 4.

Адово место — здесь нет разделения на комнаты, просто одно большое пространство, разделенное на уровни.

На самом нижнем уровне (он "зарыт" вниз по облако) хитро выдуманные конструкции из огромных рычагов от которых по стенам да второго уровня тянутся массивные цепи, они выходят из-под стен и зарытые, разбегаются в разные стороны. Из последних сил эти рычаги, тянут, возят и катают измученные люди в лохмотьях строгих костюмов.

На третьем уровне надзиратели, которые с ленивым видом ковыряются в носу, курят сигареты, пьют кофе или чай — в общем следят за работой "нижних".

Между этими двумя уровнями — второй, уровень прихвостней. Вот эти-то как раз внимательно следят за работой нижнего уровня и о каждом "нарушении", спешат сообщить надзерам, кому выписать разряд! Чуть приостановился — разряд! Поднял голову вверх — разряд! Вышел на секунду позже окончания минутного перерыва — разряд! Помог изнемогшему товарищу встать — разряд! Помог потянуть рычаг товарищу — разряд обоим.

На четвертом уровне ровным строем друг за другом "шитые тонкой иглой" девушки с чемоданами-ящиками.

Оказывается, людей для нижнего уровня сюда доставляют именно в них. Стоп, но я точно помню, что стоял на платформе на своих двоих... Интересно к чему бы все это, неужели из-за моего высокого роста, или может приглянулся я этой феечке, или мне уготована какая-то другая роль, на том самом верхнем уровне, который расположен под крышей и сокрыт занавеской темноты.

Бетонные стены без всякой отделки, лабиринты уровней и лестниц — эдакий складской мезонин из ржавых труб и крашеных коричневой эмалью досок. Ну, и потный смрад, и стоны изнемогающих дополняют картинку. Если это не ад, то как минимум тамбур перед ним.

Как я узнал позже, в каждом из здешних зданий есть самый верхний уровень за занавеской темноты — зал для решения разных вопросов!

— Поднимайся на самый верх! — приказала "Иголочка" и рукой указала на лестницу, которая вела в самый центр тьмы. Поднявшись, я увидел длинный овальный стол рядом с которым в хаотичном порядке стояли чудаковатой отделки стулья.

— Присаживайся в углу. — Иголка вползла за мной следом. — Вообще, твое место в самом низу, среди транспортников — продолжила она…

И вдруг в моей голове резкой молнией сверкнула мысль: "Так вот как управляются эти полусолнца, точно такие же люди страдают и мучаются, чтобы мы могли просто прогуляться без дела.

На твое счастье, ты приглянулся главному, отработаешь тут два месяца и можешь возвращаться и заниматься своим делом.

— Да какой с меня надзиратель?! — возразил было я. Но Иголка, как будто-то зная мой ответ заранее, довольно ухмыльнулась.

— Что ж, если ты так хочешь вниз, то я, конечно же, доставлю тебя туда. Но помни, оттуда не возвращаются... — довольным тоном пропищала она.

— У тебя есть возможность подумать, пока не допьешь этот кофе. — она поставила передо мной кружку кофе и какие-то типа печеньки в тарелке.

Думать тут нечего, я никогда в своей жизни не любил физическую работу, тем более, которой нет конца и края. Ну, почешу булки два месяца, поковыряю в носу. Потом вернусь в свой цветочный домик и стану искать путь назад. Назад в нижний и весь такой неидеальный мир, где я, фактически, никто. Назад в Москву, где я — песчинка, маленькая капля в океане людей. Где я настоящий, где и живу настоящую жизнь.

— Я согласен, я буду надзирателем! Сколько там говоришь? 2 месяца? - громко и чётко я дал согласие.

— Именно два месяца, но ты можешь и должен сократить свой срок! - довольно запищала Игла.

— Сократить? Это как это?

— А вот так! Каждый разряд в транспортника дает тебе особою монету, на нее ты можешь купить банку кофе, пачку сигарет или минус 12 часов своего срока. Сокращение срока ты можешь купить не больше 60 раз, при сроке в 2 месяца. Ты можешь спать от часа до восьми в сутки, однако это время не будет считаться рабочим, всего же ты должен отработать 1440 часов. За каждый доклад, прихвостню принято давать сигарету, если хочешь с ними подружиться, тогда они будут чаще докладывать именно тебе, можешь давать три сигареты.

Однако касаться руками их нельзя, иначе сам слетишь на их уровень.

Там твое наказание не увеличится, однако никаких разрядов и никаких монет. Прихвостни выполняют всю основною работу, помимо докладов, они моют полы и убирают трупы. Кстати, если кто-то из транспортников отказывается работать, ты в праве забить его током до смерти, и, если на совете докажешь, или кто-то подтвердит, что ты сделал это правомерно, то твое наказание сократится ровно вдвое! Два ленивых никчёмных транспортника - и ты снова в доме писателя !!! — её тонкие губы сомкнулись и кончики рта расплылись в улыбке.

— По условиям все ясно?

— Да, мне все ясно.

— Отлично, твоя кровать по номером БН - 22, сейчас ты можешь пойти и хорошенько выспаться, сколько угодно часов, твой срок пойдет после того, как ты проснёшься! А, и кстати, сутки, в которые сделано меньше 6 разрядов, не засчитываются, а монеты начисляются только с седьмого разряда в сутки! Приятных сновидений! Сегодня можешь проспать даже прием пищи! В остальные дни — не советую!

Я спустился вниз по ржавой лестнице на третий уровень, в скопище кроватей, нашел БН-22 и рухнул лицом в подушку.

Верхняя Москва. Господин Поэт. Часть 5.

На третий день моего срока службы завезли новую партию транспортников. Взгляд новых людей в этом месте гаснет буквально за пару часов и в этот момент их ничего не отличает от "старичков", кроме плюс-минус чистой и целой одежды. Взгляды надзирателей, наоборот, всегда отражают электрический свет, осоловелые от бессонных ночей и литров выпитого кофе. Все просто - чем больше ты пьёшь этой адской жидкости перед сном, тем меньше спишь и тем дольше можешь не смыкать глаза до следующего сна.

По приезде, я счел надзеров лентяями, однако, ни о какой внимательности речи идти не может, когда каждый час сна не засчитывается как отработанный, будто бы и не было этого проклятого часа, будто бы ты его и не жил. И прихвостни это, действительно, единственное, что помогает делать свою "работу". Редкий раз можно было перекинуться парой слов с другими надзерами, не то что бы тут такое карается, но, во-первых, условия "службы" не сильно располагают к общению, во-вторых, если такое замечают "Иголки", то резко становятся недовольные. А за их недовольством, как правило, следует недоброе. То надзер "касается" прихвостня, то "случайно падает" в "котел" к транспортникам. И, уж будьте уверены, что если вы увидите недовольную "Иглу", то минимум пятидесяти процентам надзерам не засчитают ничего, кроме шести минимальных разрядов по транспортникам, а остальная половина не получит и минималки. А если недобрый взгляд упал именно на тебя, то у тебя есть не более четверти минуты, чтоб исправить положение. Хоть человека убей, но просто должен сменить недовольство Иглы ее улыбкой.

— Господин Поэт! — врезалось в мою голову голову откуда-то снизу.

Я хотел было сделать вид, что не понял и не услышал, но тут же поймал пристальный взгляд прихвостня, вот и дружи с ними после этого. Общение с людьми тут строго настрого запрещено, для транспортника оно буквально смертельно! Я посмотрел вниз... Господи ты Боже мой! Это был один из моих слушателей и попал он сюда, скорее всего, из-за цитирования моих "нижних" стихов. Я выдал по нему разряд.

— За что вы так со мной, Господин Поэт? — возопил он.

Я дал разряд, еще разряд и еще. Но взгляд прихвостня был до сих пор таким же пристальным. А этот нижний вопил и вопил и не работал уже больше пяти минут. Я дал разряд, другой ... Я выкрутил тумблер шокера до упора.... Я сократил свой срок вдвое и сделал это своими руками. Бог мой, скажи мне, что я за тварь такая?! Своего слушателя, своего фаната…

Доказывать на совете было нечего, прихвостень, не то чтоб был свидетелем, он практически заставил меня сделать это. Нет, я не оправдываю свой поступок, просто говорю о том, что никакого совета и не собирали.

А с этим не так просто жить... Каждый взгляд вниз - мучительная пытка. Его лицо, его глаза, он смотрит на меня каждый раз. Смотрит, то с мольбой, то с надеждой... То с мольбой, то с надеждой... Я пью кофе, я курю сигарету за сигаретой, даю разряд, ложусь в кровать, перед глазами бирка "БН-22". Лицо, кофе, глаза, судороги, разряд, БН-22. То мольба, то надежда, судороги, глаза, сигарета, лицо. Глаза, разряд, кровать,кофе, мольба, судороги, сигарета, сигарета, БН-22, слёзы, надежда. День по дню, день по дню. Иглы, прихвостни, транспортники, цепи, рычаги и разряды-разряды-разряды-разряды. И нет им ни конца ни края....

И вот он! Вот он! Живой! Сколько дней прошло? Вот же он живой! Не убил стало быть. И что? Снова пол срока обратно. Буду молчать. Сегодня он, завтра не он, а там третий. Сокращение срока в силе, значит не он... номерок на его груди справа "БН-22" . То мольба, то надежда, судороги, глаза, сигарета, лицо. Глаза, разряд, кровать,кофе, мольба, судороги, сигарета, сигарета, БН-22, слёзы, надежда. Туман, кругом туман, то ли пар кофейников, то ли дым сигарет, то ли туман в глазах. Четыре глаза на лице прихвостня, шесть глаз на лице прихвостня, пять тонких рук у иголки, два крыла за спиной у иголки, четыре крыла на лице прихвостня, шесть глаз за спиной иголки, цепи вместо рук транспортника. БН - 22 на бирке, БН-22 на груди транспортника, БН - 22 за спиной прихвостня, крылья на лице иголки…

Приемы пищи... Кстати, приёмы пищи ... Пропускать их нельзя даже во сне. Все происходит на уровне. Еда вкусная, нуууу насколько это возможно. Сначала Иглы - идеально сервированный подвесной стол. "Феечки" едят вдоволь, после пишут на бумаге особые указания поадресно, по номерам кроватей и, не дай небо, пропустить свое указание. Да, именно поэтому никак нельзя пропускать приём пищи, никак! Для прихвостней общим текстом, а транспортники указаний Иголок не достойны. Такая вот своеобразная почта с объедками этим же столом отправляются к надзерам и дальше и дальше. Можно только представить чем питаются транспортники...

Верхняя Москва. Господин Поэт. Часть 6.

Мне выдали новую одежду, дали подписать целую кучу бумаг:

о неразглашении;

об отсутствии претензий;

об ознакомлении с "Дополнительными законами Верхней Москвы";

о запрете употребления табака.

Сволочи! Подсадить меня на никотин и теперь, под страхом возвращения в транспортный, запрещают его употреблять. Сам туда вернёшься добровольно с такими-то условиями. Дополнительные законы, по факту, основные, те самые, по которым, действительно, все работает в этом чертовом месте.

Я ступил на платформу, на которой уже стояла Игла с огромным ящиком, и мы вместе поплыли к месту ожидания автобуса.

И вот я дома, если это чертово место можно назвать моим домом. Дни полетели один за одним, один за одним. Завтрак дома или завтрак в завтрачной. Дом писателей, обед в столовой или обед в обедней, снова сцена, ужин, дом. В свободное время я не выходил на улицу. Ведь этот чертов дом — единственное место, где можно курить без риска быть замеченным. Достать сигарет было несложно, оказывается, тут есть всё, абсолютно всё! Да, Архип не обманул, когда говорил об этом. Покупать сигареты можно, курить нельзя. Какие-то очень странные законы, но, да, не мои проблемы. И вот он я, полюбуйтесь - овощ! День за днем, день за днем, день за днем! Вечером кофе и сигареты ! Чашка за чашкой, сигарета за сигаретой! Чашка за чашкой, сигарета за сигаретой! Чашка за чашкой, сигарета за сигаретой! Моя жизнь превратилась в ад!

Первое время, после "освобождения", я достаточно долго не вставал на полусолнце, однако, быстро сдался. Все сдаются .... Сдался и я. Постоянно искал того парня в массе своих слушателей, я искал того парня... Как же страшно искать его и почти никогда не находить, но, еще страшнее, редкий раз найти его.... Нет, страшнее найти в толпе его девушку... Она считает его предателем, считает его тем, кто, по непонятно каким соображения, ушел в самый северный угол города. Подписка о неразглашении - это ведь просто отговорка. Я должен... Я обязан... Обязан так же, как и не хотел вставать в полусолнце? Обязан так же, как и сократить срок за счет этого ни в чем не виноватого парня?

Записка

"Господин Поэт! Жду Вас в кафе "Саранка" на пересечении улиц Центральная и Праздничная. Через три четверти часа после завершения работы! Акулина, слушатель!

"

Я нашел это недалеко от сцены. Сложенный в несколько раз листок бумаги с нарисованным сердечком. Боже!! Это ведь была она, она та самая девушка...

Три четверти часа за восемнадцать нуль нуль, это же уже через полчаса, нужно срочно бежать домой! Нужно успеть покурить! Я с ума сойду без парочки сигарет после работы! Пулей выскакиваю из здания и влетаю на своё полусолнце. Господи, сколько же людей сейчас страдает за это, но как же я торопился!

— Домой и побыстрее! Опаздываем на свидание! — прокричал я в атмосферу и мой "транспорт" понес меня на огромной скорости в сторону дома!

Да, я отчетливо понимал, что свиданием это будет только для одного человека — и это уж точно не я. Однако, эта встреча была мне жизненно необходима. Пулей я влетел в дом, схватился за сигарету на ходу, снимая с себя рабочий костюм. Душ, гигиена, подбор одежды, подходящей для события. Четыре подряд сигареты за четверть часа.

—Кафе "Саранка"! — кричу я в пустоту и мое полусолнце несёт меня на пересечение Центральной и Праздничной. Я успел, без трёх минут три четверти за восемнадцать. Захожу внутрь двухэтажной саранки ( да-да, кафе "Саранка" находится внутри огромной саранки).

Не успеваю оглядеться..

— Господин Поэт! — откуда-то со спины окликнула меня Акулина.

Я обернулся, прошел к ее столику.

— Добрый вечер, Акулина! Рад Вас видеть. - спокойным тоном поприветствовал я девушку.

— Добрый-добрый, Господин Поэт! Рада Вас видеть! - с улыбкой прощебетала она. И с интересом уставилась на меня.

Честно говоря, я испытывал жуткое чувство вины перед ней, но изо всех сил держал лицо.

— Уже успели побывать дома?- она продолжала сквозь ворох моих мыслей.

— Нет.... то есть, да... Да, успел. Не люблю ходить на прогулки в рабочей одежде. —побоявшись быть обличенным в табачных преступлениях, с запинкой ответил я.

О, да, уж поверьте мне, "рабочую" рабочую одежду я ненавидел от всего сердца.... Да чтоб его! Опять вспомнил и опять этот ее парень перед глазами.

— Прогулка? Я думала это свидание. Я Вам вроде бы дала понять? - с долей обиды, но все еще щебетанием задалась она.

— Свидание. Ах, да, простите мне мою невнимательность, Акулина! Конечно же, свидание. Делайте заказ, я отлучусь буквально на пару минут. Я предпочитаю паназиатскую кухню. — сказал я и выскочил из "Саранки" за угол. Пройдя чуть меньше квартала, я завидел старушку, которая возилась с лилиями.

— Душа моя, а не позволите пять красивых цветочков на Ваш вкус? — обратился я к ней.

Купить цветов тут было нереально, да и дарить тут их было как-то не принято. Но что-то подсказало мне, что Акулина оценит мой подход.

— Чего же их жалеть? Пожалуйста, молодой человек! Самые красивые! - старушка протянула мне пять идеальных лилий. Я вернулся к кафе и уже вошёл было в двери, как вдруг прямо перед ними вырос рубленный детина под метр девяносто.

— Господин Поэт, позвольте представиться! Маяковский Владимир Владимирович! — приятным металлом забасил он! — На свиданку торопитесь ? — продолжил он.

— Добрый вечер, приятно познакомиться! Да, на свидание! Ответил я.

— Ну, что ж, подстерегу Вас в другой раз — расхохотался он.

— До скорых встреч! — ответил я и меня проглотили двери "Саранки".

Подойдя к столу, я учуял аромат моего любимого том яма, а со стороны Акулины стоял какой-то салат.

— Цветы? Ах-ах, это для меня? — мило улыбаясь, спросила она.

— Это, да, Вам, Акулина. Вам нравятся лилии? — на какой-то момент я даже позволил себе расслабиться.

— Очень нравятся! А сам поступок — на старый манер, но такой милый! Спасибо! Спасибо огромное, Господин Поэт! — расщебеталась она.

— Ну, да, я несколько старомоден, вы верно заметили — улыбнулся я.

— Ну, что Вы, что Вы?! — она расплылась в улыбке. Я чуть завис и.…

— Акулина, и по поводу Вашего парня... мммм… Вы должны знать — начал я неловкий разговор, однако, был прерван .

— Он предатель, и я его забыла, забудьте о нем и вы. — она прикрыла мне рот одним пальцем, не касаясь его. — Доедайте свой суп и сбежим отсюда, я покажу Вам чудесное место, Господин Поэт....

Верхняя Москва. Господин Поэт. Часть 7.

Акулина, квинтэссенция провинциальной невинности: глаза голубые, как классические джинсы традиционного скинхеда, впрочем, смотрят наивно, что даже подозрительно. Веснушки? О, это отдельная песня! Они так живописно рассыпаны по ее носику и щекам, что хочется спросить, сами они туда попали, или это часть дизайнерского замысла, призванного придать образу некую… эмм естественность. А этот сарафан! Лён, конечно, лён. Материал честный, простой, как три копейки. Но отделка… тут, видимо, дизайнер решил оторваться по полной, компенсируя общую простоту ткани. Вышивка золотыми нитями, кружева ручной работы, видимо для того, чтобы подчеркнуть ее скромность. Стразы, приклеенные, вероятно, клеевым пистолетом в состоянии аффекта. Ростом Акулина, скажем так, не богиня Олимпа. Скорее, эдакий компактный вариант русской красавицы. Она была тем самым воплощением "простой русской красоты", которую так любят воспевать поэты-неудачники, на чьих лицах написана тоска и пьянство, забывшие, что XXI век на дворе.

Вместе с ней мы вышли из "Саранки" встали на полусолнца.

— В самый южный угол города! — скомандовала Акулина в пустоту и наш "транспорт" на огромной скорости понес нас прочь от красивых каменных цветов.

И вот, примерно через три четверти часа мы оказались у края небесного (Привет всем плоскоземельщикам моего города). Мы сошли с "транспортных средств" и приблизились к краю, откуда нам открылся вид на чудесный небесный остров, парящий среди облаков под голубым небом. Небо местами пронизывали перистые облака. На острове росли деревья разных размеров и оттенков. У одних деревьев зеленая листва, у других – желтая. Некоторые деревья украшены розовыми и оранжевыми цветами на кроне. От их основания тянутся толстые, переплетённые стволы. Помимо деревьев, он был усеян разноцветными цветами: розовые, синие, красные и фиолетовые. Прекрасный луг был покрыт зеленой травой и множеством диковинных растений. Нижняя часть острова представляла собой скопление земли и корней, свисающих вниз. От края к острову вёл длинный позолоченный траволатор с турникетом.

— Акулина Запольская, слушатель! Со спутником, — произнесла моя попутчица и турникет впустил нас на движущееся полотно.

Мы прошли вглубь сада и вышли на поляну, увенчанную произведением искусства. Вообразите себе: изящная беседка из дерева, водруженная на прочную сцену! Каркас всей конструкции – симбиоз основания, ограды с затейливой резьбой, мощных столбов-держателей и многогранной крыши, увенчанной декоративными элементами. Крыша, словно торт, имеет несколько ярусов, а на самом верху – озорной шпиль! Ко входу в это райское место ведет лестница, игриво прикрытая перилами. Все элементы беседки выполнены из светлого дерева, словно пронизанного солнечными лучами. Однако, основание в тон поляны облачено в зеленый наряд! В тот момент мне показалось, что это не просто беседка – это портал в мир покоя и вдохновения, где можно забыть обо всем на свете и просто наслаждаться моментом!

— Ну, что ж, — тихим голосом начала Акулина. — Наверно, у тебя возник ряд вопросов и сейчас мы в подходящем месте для того, чтобы обо всем поговорить — она дала паузу и посмотрела на меня вопрошающе.

— Что конкретно ты имеешь ввиду? — с удивлением и недоверием ответил я вопросом на вопрос. — Для начала, расскажи, что это за место. — все той же интонацией продолжил я.

— Место для отдыха высших чинов Верхней Москвы, мой папа — Степан Запольский. Входит в совет главных, именно поэтому у меня есть доступ. Тут ты можешь говорить о чем угодно без "лишних ушей", вести тайные дела, наслаждаться спокойствием, и, кстати, курить сигареты. — сказала она бодрым и ровным тоном.

— Что? Это шутка какая-то? — снова с недоверием отвернулся я чуть назад.

— Что Вы, Господин Поэт? Мой отец тоже курит, я почувствовала запах чуть ли не самого входа в "Саранку". Не переживайте, снаружи нас никто не увидит и войти без нашего ведома тоже не сможет. Я и пришла сюда для того, чтобы поговорить с Вами обо всем. Я знаю в каком эмммм... "отпуске" Вы были. - она нащупала в моем нагрудном кармане пачку сигарет и зажигалку, извлекла сигарету и закурила.

— То есть, и про Вашего.... — я попытался возразить.

— Разумеется. И не стройте иллюзий, мы только корчим из себя любовников. Господин поэт, я к Вам с конкретным предложением. — перебила меня Акулина, голосом полным решимости.

— Впрочем, я понимаю, что Вы приняли это решение не по своей воле. Однако, частью системы, Вы так и не стали... и даже испытываете муки совести. Я думаю, Вы тот, кто нам подходит. - она отвела взгляд, закашлялась от первой же затяжки, заглянула мне в глаза. - Вы хотите отомстить за свои мучения, уничтожить комбинаты ииииии.... Хоть как-то постараться загладить вину передо мной? — со второй затяжки она уже не кашляла, она воткнула свой взгляд мне в глаза …

Я закурил, выпустил дым в потолок беседки.

— Что ж... Сказать, что Вы меня огорошили, Акулина, значит, ничего не сказать. А с чего Вы взяли, что я стану помогать Вам? С чего взяли, что я хочу рушить комбинаты и заглаживать свою вину? — не отрывая взгляда от нее начал я, после короткой паузы.

— Мне прекрасно живётся и после моего "отпуска". А если Ваш отец узнает про Ваши козни? А что, если кто-то Вас ему со всеми потрохами сдаст? Что он Вам скажет? — я вдруг перешёл на язвительный тон.

— Что ж, значит, я ошиблась в Вас. — в ее голосе я услышал дрожь и нотки разочарования, и разочарование это было искренним.

— Докуривайте, Господин Поэт, и закончим это раз и навсегда… — она потушила сигарету о стол беседки и направилась к выходу.

— Вы ведь понимаете, что разрушив комбинаты, мы разрушим весь город? Вы готовы пойти на это, вопреки положению отца? — глотая дым, я обратился к расстроенной девушке.

— А с чего Вы взяли, Господин Поэт, что вопреки? — ее голос заметно ободрился. — Я потеряла Харитона в этой борьбе. Он должен был проникнуть к Вам в "заточение", однако, в последний момент его забрали в транспортники и, единственное, что он мог сделать, так это сократить Ваш срок. Понимаете, насколько высоки ставки в этой "Игре"? — я опять услышал расстроенные нотки в ее голосе.

— А зачем Вам я? С чего вдруг так рисковать? — с нескрываемым удивлением спросил я.

— Ваши стихи из "прошлой жизни", Ваше великодушие и Ваш взгляд. Но окончательно мы убедились, когда поняли, что вы испытывали муки совести из-за сокращения вашего срока. Вы - это задача моего отца. Это он убедил главного отправить Вас в надзиратели, а не в транспортники, — вновь бодро и уверенно ответила Акулина. — Что ж, если вы согласны, то вот Вам первые инструкции:

в соседней аудитории выступает Маяковский, пообщайтесь с ним во время обеда, только умоляю, не наговорите лишнего, Вас слышат во всей Верхней Москве;

наши свидания будут проходить в "Саранке" по средам и пятницам через три четверти часа за восемнадцать;

ни слова вслух нигде, кроме тех мест, которые я покажу Вам далее, даже в собственном доме.

— Все ясно? — она подняла палец вверх, будто погрозила мне.

— Да, правила довольно просты. — я потушил сигарету о стол, как это сделала Акулина и двинул в ее сторону к выходу.

Верхняя Москва. Господин Поэт. Часть 8.

— Да говорю же Вам, Товарищ Поэт, вход с Беконской улицы через двор в Лубянский проезд, дом 6/3, строение 12, квартира 4 !!!

В столовой дома писателей оживленно спорили два поэта!

— Да где ж Вы видели в нижней Москве Беконскую улицу, Маяковский? Да еще и по соседству с Лубянским проездом? Не мелите околесицу, ради всего святого! — парировал я с откровенных хохотом.

Да, после разговоров с Акулиной я стал смеяться и разговаривать с коллегами. Раз уж во имя меня были принесены такие жертвы, то выходит, я просто поддался на провокацию. И выходит — я того стою. Тут "Маяковский" запрыгнул на стул и с лицом пионера-отличника явил столовке свой очередной "шедевр":

Пусть буржуи дрожат в испуге диком,

Увидев суп свекольный с закликом:

"Любовь без правил, любовь без пут!

Суп – оружие, суп – маршрут!"

Мы будем строить мир новый, светлый!

Где суп стоит, как маяк, заметный!

И каждая баба, взглянув на него,

Скажет: "Вот это – да! Вот оно, моё!"

Так здравствуй, борщ, символ свободы!

Ты – наше знамя, сила народа!

Вперед, товарищи! В гастрономический бой!

Суп – победа! Победа – с тобой!

В столовой шквал аплодисментов! Ну, ещё бы — двухметровый детина, будто бы рубленый топором из ствола дуба. Голосит металлическим басом стихи про победу супа над буржуазией. Кроме как шуткой, в Верхней Москве, такое выступление назвать нельзя. И до тех пор, пока все вокруг так думают, у него все будет хорошо.

Мы курили с ним трубку, стали завсегдатаями "Саранки", столик сразу слева от входа. Играли там в карты с местными прохиндеями, ели свежие сухарики с китайской приправой, пили пшеничное пиво и красное вино под сырные тарелки, ели фитокексы под вкуснейший Флэт Уайт. Но... Не по средам и пятницам. По этим дням мы с Акулиной после непродолжительного свидания в "Саранке" неслись в беседку, где она делилась со мной новостями и давала инструкции, но об этом позже.

Иногда Акулина садилась и за наш стол, где изо всех сил мы с ней изображали романтику. Маяковский, всегда одетый в костюм строже строгого, всегда являлся в кафе с новой спутницей. На вопросы он часто отвечал стихами, часто путался в датах, людях, и, как вы поняли, в карте Москвы. Впрочем, этим он нисколько не раздражал, а даже, наоборот, забавлял.

— Да ведь по истории не стало Маяковского еще в 1930 году! Ушел, говорят учебники! — иронично отвесил я на очередной нашей посиделке во вторник вечером.

— Да бросьте Вы, Товарищ Поэт, ваши учебники — это ведь сплошное враньё! Тут он вскочил на стул и выпалил:

Гром стих, замолкла пуля у виска.

Остался жив поэт, задор в его глазах.

Поэт бессмертен, молод, полон сил,

И новую эпоху покорил.

— Клап-клап-клап.. ахахах! — зал заполнился хлопаньем и гаканьем, исходившим от нашей дружной компании.

В

этот вечер мы как-то особенно сильно перебрали с вином, шли пешком, опираясь друг на друга по брусчатым придомовым тротуарчикам, перекатываясь через горбатые каменные мосточки, увешанные лилиями. Упасть с такого, между делом, чревато — самая быстрая дорога из Верхней Москвы в Москву. Неопознанная лепешка где-нибудь в Чертаново.

Нянь! Найди стакан! Где кружка?!

Тоска рвёт душу в клочья!

Спой, бабка, не будь как клуша,

Да плесни вина, вот те очи!

В груди — асфальт, бетон и мусор,

Вспомним, как жили тогда,

Как девки пели и плакали в голос,

Как в сердце горела звезда.

— А!? И тоже Ваше, Маяковский? Ахахаха! — со смехом начал иронизировать я.

— Разумеется моё, чужого-то не держим! — пьяным металлом забасил Маяковский в ответ с обидой. И вскочил на перила мосточка шатаясь:

Я волком бы выдрал бюрократизм.

К бумажкам почтения нету.

Ко всем чертям с матерями лети

любая справка. Но эту…

Он поскользнулся и с грохотом сел на задницу. Удача любит дураков — не видать нам лепешки в Чертаново. Я взвалил "поэта революции" на левое плечо и поволок восвояси. Втащил его в двери. Комната, как и весь домик, убран в стиле революционного жилья: на стенах агитплакаты и советские знамёна. Я бросил полуторацентнерную тушу на кровать, в ответ она начала бормотать стихи...

Я пожелал доброй ночи, выбрался из домика, с трудом забрался на полусолнце.

— Ддддооомой! — скомандовал я. И, примерно через полчетверти часа, я ввалился в свой цветок.

Заговорщики

Верхняя Москва. Заговорщики. Часть 1.

Вечером следующего дня, как ни в чем ни бывало, я снова сидел в "Саранке" на очередном "свидании" с Акулиной. Я всучил ей пять чайных роз, обвязанных зеленой лентой, заказал греческий салат для неё, мисо-суп для себя. Теперь я на постоянной основе ужинал в кафешке. Полторы четверти часа романтики — и вот мы уже мчим в беседку заговорщиков. Сегодня впервые там тихими тропами собралась большая часть банды: Маяковский со спутницей, которую, кстати, я ранее никогда не видел. Как выяснилось, "еще одна" дочка высокопоставленного чиновника — София. Черноволосая, среднего роста, голубоглазая "Матрёна", в черном спортивном костюме, черных кедах с белыми полосами и расписном классическом кокошнике. Далее Архип — знающий все обо всех, он же проводник везде и всюду, со связями по всей Верхней Москве. Ииии... Кто бы вы думали? Главный дома писателей!!! Да-да! Этот гоголеволосый индюк-мушкетер. Удивлены? Да я сам в шоке! Сидит и смотрит на меня с улыбкой и заговорщическим взглядом! И как духу-то хватило…

На столе в нескольких тарелках горками лежали фитокексы, три трубки и две пачки хороших сигарет и новая пепельница, а в углу появился кофейный аппарат. Поздоровавшись со всеми, Акулина заняла место в центре внимания, вытянулась вверх и сделала три глухих щелчка пальцами.

— Итак! Наша первая цель — Комбинат Пищи. Там на нас уже работают несколько человек, но перед тем, как продолжим, я ознакомлю вас подробно с организацией этого места:

Пищевой комбинат. Здесь царит беспощадный ритм, где человек – лишь шестерня, ресурс, топливо в ненасытной утробе машины.

Маслобойня животных душ. Цех-кошмар, где провинившиеся, как рабы в оковах, вращают барабаны, полные жира от утки до слона (генная инженерия всё может!). Каждый жир – зловещий "ингридиент" для деликатессов Верхней Москвы. Электрошокеры надсмотрщиков превращают добычу жира в адскую пляску боли. "Чем горше предсмертный крик, тем вкуснее вкус", – гласит слоган на белой простыне, что свисает с верхнего уровня.

Кристаллизация пота. Рабочие, по пояс в кипящей воде, полируют шестерни, покрытые потом. "Капля пота ценнее алмаза", ведь на шестернях оседают "кристаллы" трудолюбия, добавляемые в пищу богачам. Эти кристаллы – валюта нищих, "эссенция выживания".

Комбайн расплаты. Самый мрачный цех. Рабочие перебирают кости, а плоть идет на корм Маслобойне. Нерадивые попадают в "мясорубку возмездия", где их превращают в фарш (но не для еды, конечно…). "Каждый грех оплачен болью", – эхом разносится в цеху.

Конвейер разбитых грез. Лента, усыпанная осколками зеркал, отражает раздавленные надежды, и из них делают снотворные пилюли для жителей Верхней Москвы. Рабочие вылавливают "отголоски мечтаний", чтобы хоть как-то скрасить эту реальность.

Трансмутация мрака. Очистка и трансмутация жира, пота, костей и мечтаний в готовую еду. Мастера – самые измученные работники комбината. "Из боли – наслаждение", – таков девиз цеха.

Уровни власти:

Надзиратели: безразличное состояние и недосып, форма – более-менее приличные лохмотья, оружие – электрошокер . Они наслаждаются сном, жижевом типа кофе, и отвратительными сигаретами.

"Иглы": безмолвные вершители судеб. Их лица – маски бесстрастия. Они постоянно перекраивают производство, требуя всё больше "ингредиентов". Даже надзиратели дрожат в их присутствии. "Мы – закон", – гласит их безмолвный взгляд.

Атмосфера: адская смесь криков, лязга металла, запаха гниющего жира. Тусклый свет пробивается сквозь копоть, освещая багровые лужи. Здесь нет надежды, она умерла последней… в этом Богом забытом месте.

Пищевой комбинат – памятник извращенному вкусу, где еда – проклятие, а человек – ресурс для рая Верхней Москвы. Добро пожаловать в наш мир, где изобилие оплачено кровью и слезами!

Это будет простая диверсия, которая поможет освободить большое количество потенциальных соратников, так как на "пищевом" сотрудников больше всего. После этого у нас будет очень мало времени, так что затишье будет недолгим, уходить будем в общей массе и за этот короткий промежуток нужно вербовать людей. И чем больше, тем лучше.

— Стоп, если мы снесем пищевой, то не будет еды? Вообще, не понимаю, что делать с этой ситуацией и как себя поведут чиновники и главный. — вдруг прервал ее я.

— Об этом можете не беспокоиться, в Верхней Москве есть резервное всё. Однако, повторюсь, времени будет мало, и мы должны быть готовы в любой момент пойти и снести все остальные за сутки. Назовем эту диверсию тренировкой! — продолжила Акулина. — А сейчас Главный дома писателей поделится с вами деталями своего плана.

Верхняя Москва. Заговорщики. Часть 2.

— Вы готовы к нашему... следующему романтическому свиданию в салоне всяческих украшений? Оно обещает быть весьма оживленным, — начала Акулина и стянула с тарелки свой фитокекс.

— Вы про «Золотой фонд»? Как вам его хозяйка? Она ничего, правда? — чуть с язвой ответил я.

(Притворно поправляя веер, шепчет чуть слышно)

— Тише, Господин Поэт... Да, конечно, о «Золотом фонде». Этот салон — уши и глаза ВС. Идеальная сцена, — игнорируя мою язву, ответила Акулина.

— Сцена? Что значит сцена? — удивился я.

— Боже, какой Вы сегодня несмышленый! Сцена для нашего спектакля, — притворно смеясь, будто в ответ на комплимент, ответила она.

— Что делает тут старший дома писателей? Он к Вам неровно дышит.

— Чёрт! — шепчет она испуганно. — Он не должен быть здесь. Отвлекайте его, после его презентации расскажите о новых стихах. К сожалению, у нас нет другого плана, кроме как его план. — Она откусила кекс.

— Отвлекайте сами, Акулина, Вы же явно с ним флиртуете! — опять включилась моя язва.

— Какой Вы ревнивец! — шепчет она язвительно. — Мой «флирт» в прошлый раз стоил ему трёх доносов. Хотите пополнить коллекцию? — она улыбнулась. — Как когда? Когда вы изучите устройство всех комбинатов и разработаете планы. И, когда карета княгини будет на ходу, будет ждать за оранжереей. А пока — целуйте мою руку и уходите, вы привлекаете внимание.

Я ухожу и присоединяюсь к другим заговорщикам, дослушиваю остатки плана. Да уж, не видать мне красных революционных штанов за заслуги перед отечеством. Эх, красные штаны... Хм, а ведь это неплохая деталь. Ирония судьбы, черт дери, штаны как символ ненадежности всего этого предприятия. И, дослушав план главного Дома писателей, я лишь понял, что хуже нужности этого типа в мире может быть только запах, когда варится холодец.

Но нет, Маяковский как с Софией был, так и остался. А я — верный, скучающий парень Акулины. Есть хотя бы вино и коньяк — сегодня они мои собеседники. Эти вроде не воркуют, значит, пьем все втроем! Раз уж суждено стать героями, то и веселимся по-геройски!

Смотрите, кто это мешает коньяк с пивом в граненом стакане со льдом, делаю такой же для Маяковского. София не отстаёт, но с винцом. Мы втроем должны прожить несколько жизней, чтоб не бояться отдать одну ради высшей цели. Другой жизни не будет.

И вот уже через две с половиной четверти часу мы с Софией стоим на четвереньках в передней Гостевого дома от Дома писателей. Где чёрт носил Маяковского — я понятия не имел.

— Что мы тут делаем? С ума сойти! Ахахахаха! — гоготала София.

— Папаша, нам бы номер и меню с кухни. Супы, у вас подают супы? Шампанское для поднятия иммунитета настроения и фитокексов на десерт!!! — стоял на своём я.

Нам дали номер с тремя односпалками. Нам принесли том ям, три разных мясных нарезки, два овощных салата, четыре бутылки крепкого шампанского, совмещаем с нашим ящиком коньяка, двумя ящиками вина и бочкой пива. И понимаем, что нам не подали свежие сухарики с китайской приправой. Что нам не хватает шашлыков и пять порций японской «Калифорнии». А вот фитокексов принесли навалом.

И вот, украсив стол шашлыком из форели, свинины и птицы, с классическим кетчупом и зеленым луком, в граненый стакан налили соевый соус, приготовили палочки. Какой же крутой стол!

— Господин Поэт, а Вы не переживаете за Маяковского? — вдруг озадачила меня София.

— Уверяю Вас, София, ему точно ничего не угрожает.

Я наклонился, и из-за пазухи у меня выпал мой смартфон. Я схватил его, типа портсигар, но краем глаза увидел, что на экране появились палочки связи.

— Аккуратнее, Господин Поэт! И как вы можете не беспокоиться за Маяковского, если, вон, чуть на ровном месте не пришиблись! — улыбнулась она и подала мне том ям.

В момент передачи в номер влетел Маяковский с каким-то типом.

— Позвольте представиться: Тормоз — технический специалист по созданию дизайна и рельефа жилых и нежилых зданий, — выпалил этот тип.

За ними ввалились Архип и Акулина.

— Никого не забыли? — я с язвой глянул на Акулину.

— Я хотела позвать отца, но он в таких мероприятиях мало что смыслит. А вы тут вдвоем? Чем занимались? — брызнула мне в ответ Акулина.

— Между прочим, Господин Поэт вёл себя как истинный джентльмен, он был осторожен и любезен, — с хихиканьем вмешалась София.

Акулина взяла меня за плечо и отвела в сторону.

— Ну, что ты ведёшь себя как ребёнок, ну, не перед кем же отыгрывать. Хватит! Вы всё испортите. Давайте просто наслаждаться обстановкой, — успокоила меня она.

Я поднял граненый с коньяком и пивом, коснулся её лба кончиками пальцев и вышел в двери.

— Дижонской горчицы к мясу и найдите нам номер для вечеринок! — обратился я к дежурному. — И носильщика на переселение, а лучше — двоих.

Я вернулся в номер и начал собирать народ к перемещению.

— Ну, что, когда свадьба? — с ироничной улыбкой меня окликнула София.

— После дождичка... — с улыбкой отозвался я.

И мы подняли граненые. Я дал распоряжения носильщикам, и мы со всеми дарами и припасами переместились в номер для вечеринок. Большая комната с диванчиками, кроватями и шикарным санузлом, по всему номеру черными грибами разбросаны столики.

Верхняя Москва. Заговорщики. Часть 3.

Я проснулся в жутком похмелье, будто пил не в себя, в неизвестном мне помещении. Да уж… Вот это действительно было мероприятие. Такого со мной не происходило со времён жизни в Нижнем мире. Я был одет, однако удивлён приятным соседством: рядом со мной, не очень приятно посапывая, лежала София. Я сел на кровать, протёр глаза и взял бутылку минералки. После двух плотных глотков я начал осматривать комнату на наличие знакомых лиц.

Комната, погружённая в утреннее похмельное окаменение, являла собой безрадостный итог вчерашней вакханалии. Воздух, густой и сладковато‑прелый, будто замешанный на испарениях пафоса и растраченных впустую комплиментов, лениво колыхался от сквозняка. В эпицентре сего запустения, трофеем бессмысленной победы, возлежала пузатая бутылка из‑под «Вдовы» — стеклянный монумент глупой расточительности. Вокруг неё теснились бокалы с узкими доньями, замутнёнными следами былого шипения, похожие на ополоумевших пациентов усопшей веселости.

А на широкой кровати, подобно груде сброшенных с самосвала манекенов, в самом непотребном беспорядке возлежало человеческое содержимое вечера. Раскидались кто вповалку, кто в россыпь, явив миру живописную картину полного финиша. Один, прильнув щекой к бархату, храпел с таким присвистом, будто давал пары к отбытию последнего поезда в трезвость. Другой съежился у края, силясь изобразить невинную постороннюю вещь, забытую по недосмотру. А некая барышня в растрёпанных шелках, закинув руку, лежала с видом рафаэлевской мадонны, внезапно сражённой газовым, паров шампанского, ударом.

А я, будто хозяин сего пепелища (потому что просто проснулся первым), с головой, налитой не то свинцом, не то прокисшим шампанским, водил по этому «шпанчку» тоскливым взглядом, выискивая хоть одно знакомое, осмысленное лицо. Но физиономии, искажённые сном и усталостью, стали чужими и пустыми, будто души из них повыкавыривали за ночь. Я искал, искал, тщетно искал знакомое лицо. Но нужного человека будто ветром сдуло, и осталась лишь эта немая свалка тел да нагло поблескивающая на солнце пустая посудина.

Всё было фальшиво, нелепо, и в душе шевельнулось отчётливое понимание: я, сам не ведая как, очутился не в роскошном номере, а на чужой, неуютной хате, где все «свои» вдруг оказались непонятно кем и чужаками, и нет больше ни якоря, ни смысла в этом утреннем море постылого безобразия. Я немного погрустнел и приуныл, как мартовский кот, который осознал, что хозяин его почикал в разгар сезона. Ведь я так и не нашёл Акулину среди лежащих вокруг людей.

Я встал, вытянул из пачки на столе сигарету, закурил и задумался — силился вспомнить вчерашний вечер и понять, куда же делась Акулина. Оные процессы прервал Маяковский: он залетел в комнату и оборонительной гранатой взорвал мой мозг.

Впервые в жизни я был так искренне рад и одновременно не рад видеть человека. Его жужжание и громкие выкрики жутко раздражали моё похмелье. Тупым топором он врезался мне в голову, и вдруг из этого топора, словно изо рта «Чужого», выбралось такое мерзкое сверло и начало работать по каждому нерву. С другой стороны, я привык к нему и в какой‑то мере полюбил этого безумца. Да и попросту, скорее всего, у него были ответы на мои вопросы…

Он протянул мне виски со льдом: «Ну, Господин Поэт, поднимись и радуйся жизни». Я сделал несколько глотков и почувствовал, как тягучая холодная жидкость растеклась по моему организму. Как древний целебный бальзам, она пропитала каждую клетку, дошла до кончиков пальцев — такое ощущение, что достигла каждого волоска и вернула в моё умирающее тело жизнь и радость. Глядя на Маяковского, я понял: мне нравится то, что со мной происходит после «освобождения». И, несмотря на увиденные и пережитые мной лишения и страдания, я хочу быть этим потребителем, обитателем беззаботного мира элиты Верхней Москвы… Но как же глубоки были мои заблуждения… Как же!..

Верхняя Москва. Заговорщики. Часть 4.

Виски действовал, как сыворотка правды — разгонял туман, но обнажал неприятные пейзажи в голове. И среди этих пейзажей, упрямо, как росток сквозь асфальт, прорастал образ Акулины — не сговорчивой заговорщицы, а той, что с веснушками и лилиями. Той, что прикрыла мне рот пальцем, говоря о предателе. В её глазах тогда была не только боль, но и сила, которая притягивала сильнее любой мистики Верхней Москвы. Я ловил себя на том, что в тишине своего цветка думал не о плане, а о том, как пахнут её волосы — пыльной ромашкой и чем-то острым, вроде гвоздики.

Маяковский, тем временем, вытащил из внутреннего кармана пиджака не сигарету, а свёрток из тонкой шёлковой бумаги. Развернул его на ладони.

— Знакомься, Товарищ Поэт. Не канделябр, но тоже свеча.

В его руке лежал мутный желтоватый кристалл.

Я взял его, и в тот же миг дверь в номер тихо скрипнула. На пороге стояла София. Она уже пришла в себя, её чёрные волосы были собраны в небрежный хвост, а в глазах играл тот самый дерзкий, всё понимающий огонёк, что сводил с ума и одновременно предупреждал: «Не подходи слишком близко — обожжёшься». Она молча прошла к столу, налила себе остатки виски, одним движением запрокинула голову и выпила. Потом её взгляд упал на кристалл в моей руке, затем на моё лицо.

— Ну что, наш мессия, готов нести свет в массы? — её голос был хрипловатым от сна и выпивки, в нём не было ни капли подобострастия Акулины, только вызов и лёгкая, язвительная нежность.

Она подошла так близко, что я почувствовал тепло её тела.

— Или перед смертельным подвигом хочешь, чтобы тебя как следует поцеловали на удачу? Без всяких там ленточек и цветочков.