Kitabı oxu: «Заметки из хижины «Великое в малом»», səhifə 3

Часть вторая

[48. Предсказание, сделанное неизвестным голосом о том, что деревенский старик станет крупным сановником, сбывается.]

(49.) Мой двоюродный дед, достопочтенный Гуан Цзи, в начале годов правления под девизом Кан-си занимавший должность правителя области, рассказывал:

«У некоего Ли из государственного училища была жена, которая зверски мучила его наложницу, дня не проходило, чтобы она не порола ее плетьми, заставив предварительно снять всю одежду.

В деревне, где они жили, была старуха, обладавшая способностью во сне спускаться в Царство мертвых и там по их книгам узнавать будущее. Предостерегая жену Ли, старуха сказала ей:

– У вас, госпожа, с этой наложницей старая вражда, но ведь за двести плетей вам придется расплачиваться! Да и к тому же, хотя по официальным законам с женщины из благородной семьи, подвергаемой телесному наказанию, одежды не снимают, вы настаиваете на том, чтобы она раздевалась, и тем самым заставляете ее испытывать еще и муки стыда. Вам это доставляет радость, а между тем это даже духам отвратительно! Вы со мной были откровенны, и я не смею скрыть от вас то, что узнала из записей в Царстве мертвых.

Усмехнувшись, жена Ли ответила:

– Глупая старуха, неужели ты думаешь своим враньем выманить у меня деньги на моление о предотвращении беды?

Как раз в это время мятежник Ван Фу-чэн¹ убил командующего Моло², когда тот инспектировал район. Весь край был захвачен мятежниками. Ли погиб в войсках, а наложница его досталась помощнику командующего Хань Гуну. Восхищенный ее умом и сметливостью, Хань Гун воспылал к ней страстной любовью. Первой жены у него не было, и наложница Ли стала полной хозяйкой в его доме.

Жена Ли попала к мятежникам в руки. Часть пленных они истребили, часть разделили между собой начальники и солдаты. Жена Ли попала в дом Хань Гуна. Приняв ее как рабыню, наложница заставила ее встать на колени в зале и обратилась к ней со следующими словами:

– Воля моя такова: каждый день ты будешь вставать на рассвете, опускаться на колени перед туалетным столиком; затем, сняв с себя одежду, ты будешь ложиться ничком и получать пять плетей; будешь мне прислуживать, чтобы искупить свою вину. В противном случае я отдам тебя в жены солдату из мятежников, который сможет безнаказанно убить тебя, разрезать на куски и скормить собакам и свиньям.

Боясь смерти, жена Ли лишилась всякой воли и, отбивая поклоны, умоляла поучать ее. Не желая быстрой ее смерти, наложница била ее не в полную силу, а так, чтобы она узнала, что такое боль от порки, и только.

Через год с небольшим жена Ли заболела и умерла. Полученное ею количество плетей общим счетом соответствовало предсказанному старухой. Ну, разве не была эта женщина тупой и бесстыдной? Ее душой втайне владело то, к чему и бесы питают отвращение».

Хань Гун эту историю не только не скрывал, но, напротив, рассказывал, чтобы прояснить вопрос о воздаянии за дела, совершенные человеком при жизни, и его приятели знали эту историю во всех подробностях.

Хань Гун приводил еще один пример того, как может измениться положение человека.

– В конце правления Мин, – рассказывал он, – я путешествовал в районе между Сян и Дэн и остановился на постоялом дворе вместе с колдуном Чжан Юнь-ху. Этот колдун хорошо знал, что жена хозяина постоялого двора ненавидит его наложницу и всегда к ней несправедлива, поэтому он сказал по секрету наложнице:

– У даосов есть способ одалживать чужую внешнюю оболочку, когда процесс очищения³ еще не завершился, а жизненные силы слабеют и нет никакой возможности достать лекарство, возвращающее человеку жизнь, тогда занимают у спящего его здоровое, цветущее тело и меняются с ним своим. Я сам когда-то пользовался этим способом, советую и тебе попробовать.

И вот на следующий день в доме вдруг услышали, что в комнате наложницы разговаривает жена, а в покоях жены слышится голос наложницы. Когда же обе женщины вышли, то оказалось, что голосом жены разговаривает наложница, а голосом наложницы – жена. Овладевшая телом жены наложница сидела молча, жена же, получив тело наложницы, была ужасно недовольна, все время спорила и бранилась. Родня не знала, кто из них кто на самом деле.

Пожаловались судье. Тот решил, что это шутки нечистой силы, велел бить обеих женщин палками, чтобы прогнать нечисть. Никто не знал, что делать. Ведь если судить по внешнему виду, то получалось, что жена стала в действительности наложницей, потеряла свое положение [в доме], лишилась авторитета. Кончилось тем, что пришлось им разъехаться и жить отдельно».

Да, в высшей степени удивительная история!

(50.) Рассказывают, что один учитель как-то летней ночью при ясной луне повел своих учеников прогуляться по тропе на меже между полями, лежавшими за храмом Сянь-вана¹ в Хэцзяни. Так как шли они, рассуждая все вместе об экзаменационных сочинениях на темы «Книги песен», то шум подняли страшный. Учитель велел одному юноше читать наизусть «Книгу о сыновней почтительности»². Когда тот кончил, снова начался общий разговор. Неожиданно учитель заметил, что под старыми кипарисами у ворот храма прячутся какие-то люди. Подошли поближе и увидели, что у этих прячущихся очень странная внешность. Учитель понял, что это духи или бесы, но так как рядом был храм Сянь-вана, то решил, что злыми духами они быть не могут. Он спросил, как их зовут.

В ответ он услыхал:

– Мао Чан³, Гуань Чжан-цин⁴, Янь Чжи⁵. Пришли с визитом к Сянь-вану.

Обрадованный учитель низко поклонился [духам] и попросил их дать свои толкования классического канона. Мао и Гуань отказались:

– Мы слышали ваши толкования, но наше поколение понимало это иначе. Не можем ответить вам.

Вновь поклонившись, учитель сказал:

– Смысл «Книги песен» очень глубок, вам трудно разъяснить его таким невежественным людям, как мы, но, может быть, можно просить господина Яня рассказать нам о «Книге о сыновней почтительности»?

Поглядев на него, Янь ответил:

– То, что читал ваш ученик, – сплошная путаница, ничего общего с тем, что я завещал миру. Я тоже не могу ответить на ваш вопрос.

И тут из храма послышалось:

– Похоже, что за воротами собрались какие-то пьяницы и болтают. Совсем оглушили! Гнать их сейчас же!

Я беседовал с господином Ай Таном об этом случае, когда учитель частной школы повстречал посланцев Царства мертвых. [Духи] эти прежде были людьми большой образованности и тонкой души, а говорили они в шутку, чтобы пристыдить начетчиков. Видно, где тонко, там и рвется!

(51.) Господин из Яоани¹ был человеком строгим, сдержанным, редко кого принимал у себя дома. Однажды он беседовал с каким-то человеком, одетым в лохмотья, потом позвал моего младшего брата и сказал ему:

– Это правнук Сунь Мань-чжу. Я давно о нем ничего не слыхал, теперь вот удалось свидеться. Во время военного мятежа в конце династии Мин твоему прадеду было одиннадцать лет. Он погиб бы на чужбине, если бы не Сунь Мань-чжу. – И тут же начал строить планы, как помочь гостю.

Предостерегая моего брата, он сказал:

– Проявление чувства долга должно быть вознаграждено и без разговоров о делах и воздаянии за них.

В этих «воздаяниях за дела» ошибок не бывает.

Когда-то один человек был обязан другому жизнью. Разбогатев, он узнал, что семья его благодетеля разорилась, но отнесся к этому совершенно безразлично, будто речь шла о совсем чужих ему людях.

Прошло время, он заболел. Только было собрался принять лекарство, как вдруг, словно во сне, увидел руку своего благодетеля, протягивающего ему два письма, оба не запечатанные. Пригляделся, а это его старые письма, в которых он просил о помощи. Тогда он бросил на пол чашку с лекарством и сказал:

– Я умираю с опозданием.

Он умер в ту же ночь.

(52.) Инспектор Сун Мэн-цюань рассказывал:

«Один чиновник во время династии Мин служил в должности цензора. Как-то во время гадания¹ он спросил, какова будет продолжительность его жизни. Бессмертный изрек, что он умрет в такой-то день такой-то луны такого-то года, и срок этот оказался недалеким, поэтому чиновник постоянно печалился. Но вот назначенный срок прошел, а он все находился в добром здравии. Когда пришла нынешняя династия, он дослужился до сановника высшего ранга.

Как-то вместе с сослуживцами он занимался гаданием. Когда бессмертный спустился на землю, наш сановник поклонился ему и сказал, что предсказание не сбылось. Бессмертный ответил:

– Ничего не могу поделать с тем, что вы, почтенный, не умерли.

Сановник задумался на мгновение, а потом приказал запрячь повозку и уехал.

Предсказанная ему дата смерти приходилась на девятнадцатый день третьей луны года под циклическими знаками цзя-шэнь²».

[53. Надпись на старой тушечнице.]

(54.) В году гэн-у правления императора под девизом Цянь-лун¹¹ из казенной сокровищницы пропал яшмовый сосуд. Стали проводить дознание среди привратников, и, когда сличали реестры, привратник Чан Мин внезапно сказал детским голосом:

– Яшмового сосуда он не крал, а вот человека убил. Я и есть дух убитого.

Проводивший дознание чиновник был очень удивлен и решил передать дело в уголовную палату. Начальником отделения этой палаты в Цзянсу был назначен в это время достопочтенный господин из Яоани. Вместе с достопочтенным Юй Вэнь-и и другими чиновниками он проводил допрос, и дух рассказал им следующее:

– Зовут меня Эр-гэ, мне четырнадцать лет, семья моя живет в столице, отца зовут Ли Син-ван. В пятнадцатый день первой луны¹ прошлого года Чан Мин повел меня смотреть на фонари. На обратном пути глубокой ночью, когда все вокруг спали, Чан Мин стал приставать ко мне, я его оттолкнул что было силы и сказал, что, вернувшись домой, пожалуюсь отцу. Тогда Чан Мин задушил меня своим поясом и закопал мой труп на берегу реки.

Отец мой, подозревая, что Чан Мин похитил меня и спрятал, подал жалобу губернатору, дело передали в уголовную палату, но доказательств у отца не было и арестовать злодея оказалось невозможно. С тех пор мой дух постоянно следовал за Чан Мином, куда бы он ни отправился, но стоило мне приблизиться к нему на расстояние четырех-пяти чи, как я начинал ощущать жар, словно от яркого пламени. На большем расстоянии жар ослабевал, и я стал приучать себя, постепенно приближаясь к нему, пока между нами не осталось расстояние в какой-нибудь чи с небольшим. Наконец вчера я совсем не ощутил жара и смог проникнуть в его тело.

Показаний, данных во время допроса, дух придерживался и в уголовной палате, он все время стоял на своем. Основываясь на указанной им дате, среди старых дел нашли жалобу его отца. На вопрос, где находится его труп, дух ответил, что рядом с ивами, растущими на берегу реки. Труп выкопали, он еще не успел разложиться. Вызвали отца для опознания. Зарыдав, он закричал:

– Это мой сын!

Хотя дело это носило фантастический характер, улики были налицо, к тому же когда во время допроса называли Чан Мина по имени, то он, словно вдруг пробудившись ото сна, отвечал своим голосом, когда же обращались по имени к Эр-гэ, откликался голосом мальчика. Долго тянулись допросы, пока Чан Мин наконец не повинился. Отец с сыном много беседовали о своих семейных делах, все было ясно, и сомнений ни у кого не оставалось. Запросили высшие инстанции, велено было поступить по закону.

В день вынесения приговора дух был очень весел, он вдруг начал подражать выкрикам разносчиков пирожков. Отец, плача, сказал:

– Давно я не слышал этого, ну точь-в-точь как при жизни! – Потом спросил:

– Куда же теперь отправишься, сынок?

– Не знаю, – ответил мальчик, – но отсюда уйду.

С этой минуты, сколько бы к нему ни обращались, Чан Мин больше не отвечал голосом Эр-гэ.

[55. Дух предостерегает судью, готового вынести неправильный приговор; тот подает в отставку, понимая, какая лежит на судье ответственность.

56. Рассказ о волшебной лошади, сделанной из яшмы.]

(57.) Покойная тетка моего отца рассказывала:

«Когда умер Цао Хуа-чунь, его домашние положили ему в гроб яшмовую подвеску, пожалованную ему императором прежней династии Мин. Прошло несколько лет, и вдруг перед его могилой увидели белую змею. Потом заметили, что гроб источила вода.

В тот день, когда останки перенесли в другое место, увидели, что все драгоценности целы, но яшмовая подвеска пропала. А на теле змеи узоры были расположены точь-в-точь как на той подвеске.

Ну не наглость ли это со стороны духов так изменить яшму?»

(58.) Дед мой, достопочтенный господин Чжан Сюэ-фэн, был человеком высокой нравственной чистоты. В кабинете его столы и тушечницы были изысканно строги, книги, картины – все находилось в строгом порядке. Двери он держал на запоре и впускал только близких. (А во дворике, куда выходили окна кабинета, пышно цвели деревья и цветы, зеленел мох.) Слуги без особого на то распоряжения не решались туда и ногой ступить.

Моему дяде, достопочтенному господину Цзян-тину, в то время было лет одиннадцать или двенадцать. Дождавшись, когда дед ушел как-то из дому, он самовольно пробрался во дворик подышать свежим воздухом среди деревьев. Вдруг ему показалось, что в кабинете кто-то ходит. Решив, что дед вернулся домой раньше времени, он тихонько подкрался к окну и заглянул в комнату.

В бамбуковом кресле сидела женщина, нарумяненная и напудренная, как на картине. Напротив кресла было большое квадратное зеркало высотой примерно в пять чи, и отражалась в этом зеркале лиса. Мальчик испугался так, что пошевелиться не мог, и остался у окна словно прикованный.

Неожиданно женщина заметила свое изображение, встала, подышала на зеркало, и оно словно покрылось туманом, затем она вернулась на прежнее место. Через некоторое время следы ее дыхания стали исчезать с зеркала, и в нем снова отразилось ее изображение, но теперь уже в виде красавицы женщины. Боясь, что она заметит его, мальчик, крадучись, убежал. Впоследствии он сам рассказывал об этом моему отцу, достопочтенному господину из Яоани.

Достопочтенный господин из Яоани, излагая внукам раздел книги «Великое учение»¹, в котором шла речь о самоусовершенствовании личности, привел в пример эту историю.

– Чистое зеркало, – сказал он, – пусто, поэтому вещи не могут в нем спрятать свое изображение. Однако когда оно потускнело от дыхания нечисти, то истинный облик в нем уже не отражался. Личное чувство ведет к пристрастию, а может быть, и в прошлом было что-то, что теперь служит преградой на пути к совершенству².

И еще он добавил:

– И не только личные чувства, но и забота об общем благе тоже может служить преградой добродетели. Благородный муж, посвятивший себя воспитанию людей, если и даст подлым людишкам возможность обойти себя, то все-таки в конце концов отринет их, порвет самые крепкие узы и отличит истину от лжи. Некогда Бао Сяо-су³ делал вид, что злоупотребляет властью и полностью полагается на показания арестованных, а на самом деле совсем на них не полагался; так и с этим затуманенным нечистью зеркалом. Поэтому, чтобы сердце было искренним, а помыслы честными, стремясь к знаниям, сначала надо постичь сущность вещей⁴.

(59.) Старуха – торговка цветами рассказывала:

«Был в столице один дом, стоявший поблизости от заброшенного сада. В саду том издавна водилось множество лис. Одна красавица, перелезая через невысокую стену, ходила туда на свидания со своим возлюбленным, юношей, жившим по соседству. Боясь, как бы люди не узнали об их связи, она вначале назвалась ему чужим именем, а потом, увидев, что он все больше привязывается к ней и уже не бросит, выдала себя за лису-оборотня из этого сада. Увлеченный ее красотой, юноша, конечно, не отверг красавицу.

Прошло уже много времени, как вдруг с крыши дома этой красавицы посыпалась черепица и послышалась брань:

– Я давно уже живу в этом саду, у меня там дети бегают, кирпичами бросаются, соседи жалуются, что их беспокоят, до развратных ли мне развлечений? Да как же ты посмела на меня клеветать?

И тут все узнали об этой истории».

Вот уж поистине чудеса! Завлекая мужчин, лиса обычно выдает себя за женщину, а тут женщина выдала себя за лису. В искусстве обольщения она оказалась посильнее лисы, но лиса-то оказалась куда добродетельнее!

(60.) Был один странствующий ученый, который зарабатывал на жизнь каллиграфически исполненными надписями и рисунками. Попав как-то в столицу, он купил себе наложницу, которую нежно полюбил. Если он бывал на каком-нибудь богатом пиру, обязательно прятал в рукав фрукты или сладости для нее. Женщина платила ему сердечной привязанностью. Прошло немного времени, и он тяжело заболел.

– У меня нет семьи, – сказал он своей наложнице, – и не у кого будет тебе поселиться. Нет у меня и родных, так что никто не будет тебе опорой. Я зарабатывал на жизнь кистью и тушью. Умру – выходи снова замуж, так будет правильно. Долгов после меня тебе платить не придется, родителей и братьев у тебя нет, никто не помешает тебе поступить как захочешь. Только на дешевую цену не соглашайся. И договоримся с тобой так: во все сезоны года ты будешь выполнять обряды на моей могиле, и тогда у меня не будет на тебя обиды.

Наложница, плача, выслушала его наставления.

Тот, чьей наложницей она потом стала, заключил с ней брачный контракт и тоже очень полюбил ее. Однако наложница постоянно тосковала, вспоминая о былой любви, по ночам ей снилось, что покойный ее господин делит с ней ложе, и она часто бредила во сне.

Поняв, в чем дело, новый муж втайне от нее пригласил мага, тот написал амулет, и женщина перестала разговаривать во сне, но начала болеть и вскоре совсем ослабла и зачахла. Перед смертью она обратилась к мужу:

– Чувство мое к покойному было настолько сильным, что я так и не смогла его забыть. Вам, господин, все это известно, я ничего от вас не скрывала. Вчера ночью он явился ко мне во сне и сказал: «Нас разлучили, но сегодня я снова пришел к тебе. Раз болезнь твоя так серьезна, почему же нам снова не быть вместе?» И я ответила ему согласием. Окажите мне исключительную милость: опустите мой труп в его могилу, и тогда я и после смерти сумею отблагодарить вас за это благодеяние. Только к вам могу я обратиться с такой просьбой.

Сказала и испустила дух.

Новый ее муж тоже был человеком исключительным, в ответ на ее просьбу он великодушно сказал:

– Душа твоя уже ушла от меня, зачем же удерживать бренную оболочку? Уж если Ян Су захотел помочь Ло Чан¹ соединить половинки зеркала, то разве я не могу помочь любящим соединиться в могиле? – и сделал, как она просила.

Произошло это между годами цзя-инь и и-мао правления под девизом Юн-чжэн¹², мне было тогда лет двенадцать; я слышал, как об этом рассказывали, но не запомнил имена героев истории. Что же касается того, что она вторично вышла замуж², то я считаю, что это неблагодарность по отношению к первому [мужу]; а если, выйдя вторично замуж, раздваивалась в своем чувстве, то это неблагодарность по отношению ко второму. Правда, у этой женщины иного выбора не было.

Господин Хэ Цзы-шань по этому поводу высказался так:

– Что лучше: умереть, помня все, что было прежде, или умереть во имя кого-то?

А господин Хэ Ли-ань³ еще так сказал:

– В Чуньцю⁴ осуждаются те просвещенные люди, которые не были в состоянии во имя долга, связанного с их положением вельмож и сановников, наставить своих детей и женщин.

Можно горевать о положении, в которое она попала, и можно соболезновать ее чувствам!

[61. Пьяный бес подшучивает над человеком.

62. Крестьянин с испугу забивает цилиня, родившегося у его коровы.]

(63.) Когда господин Дун Вэнь-кэ еще не получил ученой степени, он как-то раз остановился на заброшенном постоялом дворе. Говорили, что там часто появляются оборотни, но Дун не верил этому и решил ночью посидеть при свете лампы – посмотреть, что будет. Миновала третья стража, как вдруг поднялся ветер, дверь сама растворилась и в комнату ввалилась целая компания каких-то существ, похожих на людей. Увидев Дуна, они испугались и с криками «Здесь бес!» в панике обратились в бегство.

Дун бросился за ними, но они, крича: «Бес гонится за нами! Скорее, скорее!» – и отталкивая друг друга, попрыгали через ограду и исчезли.

Рассказывая эту историю, Дун всегда смеялся:

– Не понимаю, почему они меня обозвали бесом?

Цзя Хань-хэн из Гучэна, уже слышавший рассказ Дуна об этой истории, напомнил ему, что в Тай-пин гуанцзи повествуется о том, как якша¹ хотел полакомиться трупом только что скончавшейся наложницы некоего Гэ Шу-ханя, но, увидев, что Гэ Шу-хань находится тут же, воскликнул: «Благородный господин здесь, что же делать?» Гэ Шу-хань подумал: «Раз он назвал меня благородным господином, так не будет вреда, если я его отлуплю» – и набросился было на якшу с кулаками, но тот мгновенно исчез.

– Гуй «бес» и гуй «благородный господин», – продолжал Цзя Хань-хэн, – звучат одинаково. Может быть, те бесы назвали вас благородным господином, а вы просто не разобрались.

– А что, – рассмеялся Дун, – вполне возможно!

[64. Рассуждения Цзи Юня о стихах, прочитанных им в книге сунского времени Пи-я, в которой повествуется о птицах, рыбах, животных и растениях.]

(65.) Господин Чжан Сюань-эр¹ из Цанчжоу как-то во сне сочинил стихотворение:

 
Осенние воды Янцзы в исступленье,
А берег обрывист и крут.
У пристани ждет одинокая джонка —
Сейчас барабаны пробьют.
У башни высокой – жилища бессмертных —
Стоят тополя стеной.
Откуда доносятся звуки свирели
Под ясной холодной луной?
 

Потом он приписал к этим стихам предисловие:

«Если во сне не думаешь, то каким образом получились стихи? А если во сне думаешь, так за всю свою жизнь я ни разу не был к югу от Янцзы, почему же моя мысль залетела туда? Не понимая причины, я записал эти стихи, чтобы они сохранились.

Раньше я не был знаком с туичэнским Яо Бе-фэном², но, когда он только приехал из Цзяннани, мы увиделись с ним в доме Ли Жуй-дяня. Зашла речь о последнем его произведении, и он прочел стихи, те самые, что приснились мне. Я спросил его, когда он их написал, оказалось – более года спустя после того, как мне приснился этот сон. Тогда я показал ему мою запись стихов, и все очень удивились.

Действительно, бывают на свете вещи, которым невозможно подыскать объяснение. Сунские конфуцианцы во всех случаях говорили о нравственном законе, который лежит в основе всего. Ну а как же мы доищемся до закона, лежащего в основе этого случая?»

А еще был случай с хайянским Ли Шу-лю, по прозванию Чэн-фэн. В год дин-мао¹³ мы служили вместе. Я повесил у себя в кабинете картину, изображающую Юань-мина³, который рвет хризантемы. Картина эта принадлежала кисти моего дяди Лань-тяня. Дун Цюй-цзян⁴ сказал:

– И до чего же похож на Ли Шу-лю!

Я пригляделся и увидел, что так и есть. Потом, когда Ли Шу-лю приехал в столицу, он выпросил у меня эту картину, потому что ни один его портрет не был так похож на него, как это изображение Тао Юань-мина.

Случай этот тоже не поддается объяснению.

(66.) К западу от Цзинчэна находилось несколько заброшенных могил, которые почти сровнялись с землей. В юности я проезжал там, и старый слуга Ши Сян показал их мне и сказал, что это могилы трех поколений потомков некоего Чжоу, которые сохранились благодаря его доброму поступку.

Оказалось, что в конце правления под девизом Чун-чжэнь¹ в провинциях Хэнань и Шаньдун была такая засуха, что жители этих мест, съев дочиста все травы, корни растений и кору деревьев, начали есть людей, и власти ничего не могли поделать. Женщин и малых детей со связанными за спиной руками продавали на рынке, мясники покупали их и закалывали, как свиней и баранов.

Некто из рода Чжоу, вернувшись из Дункана, куда он ездил по торговым делам, зашел в лавку, чтобы купить говядины.

– Мясо кончилось, прошу вас немного обождать, – сказал ему мясник и, увидев, что в кухню втащили в это время двух женщин, закричал: – Покупатель давно уже ждет, несите скорее ногу!

Послышалась какая-то возня, а затем громкие крики. Вбежав на кухню, Чжоу увидел, что одна женщина с отрубленной по самое плечо правой рукой извивается от боли на полу, а другая вся дрожит от ужаса. Заметив Чжоу, обе разразились жалобными воплями: одна умоляла скорее прикончить ее, вторая – спасти ей жизнь. Охваченный жалостью, Чжоу уплатил выкуп за обеих. Спасти первую было уже невозможно, поэтому он уплатил за то, чтобы ее немедленно умертвили, вторую же он взял к себе домой, а так как детей у него не было, то сделал ее своей наложницей.

У нее родился сын. У мальчика на правом плече был красный узор, тонкий, словно нитка, заходивший под мышку и под лопатку, в точности повторяя линию отрубленной руки у той женщины. И это передавалось трем поколениям потомков Чжоу. Сына у того Чжоу не было, но могилы сохранялись в целости благодаря его доброму поступку.

[67. В Царстве мертвых награждают целомудренную жену крестьянина, несмотря на ее кажущееся легкомыслие.]

(68.) Старый конфуцианский начетчик Хань-шэн из Сянь-сяня был человеком твердого и прямого характера, во всех своих поступках руководствовавшийся правилами образцового поведения. По выбору земляков он стал распорядителем жертвоприношений в округе.

Однажды, когда он был сильно простужен, перед ним вдруг предстал бес и сказал:

– Вас призывает дух – хранитель города!

Хань начал было читать заклинания, чтобы отогнать смерть, но сопротивление было бесполезно, и ему пришлось последовать за бесом.

Когда они прибыли в административное управление [подземного царства], дух проверил списки и сказал:

– Допущена ошибка, надо было привести его однофамильца.

Он приказал дать провинившемуся бесу двадцать палок и проводить Хань-шэна. Однако Хань возмутился:

– Человеческая жизнь – дело серьезное, – заявил он, – как же можно посылать с такими поручениями бестолкового беса и доводить дело до таких ошибок! А если бы вы не проверили списков, что же мне так и умирать зря? Разве это называется мудростью и честностью?

Дух засмеялся в ответ:

– Говорили, что ты – человек несговорчивый, видно, так оно и есть! Уж если в движении небесных тел происходят ошибки, то могут ли избежать их бесы и духи? Совершить ошибку и осознать ее – в этом и заключается мудрость. Осознать ошибку и не скрыть ее – это и есть честность. Тебе ли этого не знать? Но раз уж ты такой безупречный в словах своих и поступках, временно отпустим тебя, а потом, уж не обессудь, потревожим снова.

И тут вдруг Хань-шэн проснулся.

(69.) У покойного моего деда была маленькая служанка лет тринадцати-четырнадцати, по имени Да-юэ. Как-то раз она вместе с односельчанами отправилась ловить бамбуковыми плетенками рыбу в реке и поймала большую рыбу, длиной не меньше двух чи. Когда девочка подняла ее на вытянутых руках, чтобы все могли увидеть, рыба вдруг резко вильнула хвостом и ударила им девочку по левой щеке так сильно, что та упала в воду. Все вокруг были удивлены, что девочка не поднимается, и поспешили ей на помощь. Ее подняли и тогда увидели, что лицо ее залито кровью: на дне реки лежала разбитая пиала, и острый как нож осколок пробил висок девочки.

А до этого матери этой девочки как-то приснилось, что какой-то чужой человек накрепко привязал на жертвенном столе ее дочь и режет, словно барана или свинью, да так, будто охвачен сильным гневом. Мать стала предостерегать девочку, чтобы та ни с кем не смела ссориться. Могла ли она ждать, что девочку ударит хвостом рыба!

Не это ли буддисты называют расплатой за содеянное в прошлой жизни?

(70.) Помощник главы палаты жертвоприношений Лю Цин-юань¹ рассказывал:

«Один мой дальний родственник со стороны жены, совсем как в «Повести об Ин-ин»² Юань Чжэня, сошелся с девушкой из хорошей семьи. Девушка забеременела, а когда мать ее заметила это, девушка солгала ей, сказав:

– Однажды ночью меня силой взял какой-то великан, огромный, тяжелый и весь черный.

– Не иначе как это было глиняное изображение божества, – сказала мать и дала дочери шелковые нити, чтобы, когда тот снова придет к ней, она спутала ему потихоньку ноги.

Посмеиваясь про себя, дочь опутала этими нитями ноги статуи генерала Чжоу, стоящей в храме Гуань-ди³.

Узнав, что хотела, мать отхлестала статую по ногам.

В одно из тайных свиданий влюбленных перед ними неожиданно предстал генерал Чжоу и ударил их обоих по пояснице так, что оба свалились замертво и не смогли подняться.

Все, кто об этом узнал, говорили:

– Это возмездие ей за то, что оклеветала духа».

Если представится выгода, брать ее себе, а другим оставлять беду – это тоже своего рода искусство! Но Небесному творцу такие искусники противны, все их ухищрения в конце концов оборачиваются против них же – таков небесный закон.

Духу противна была не ее клевета, а риск, на который она пустилась.

(71.) Ло Лян-фэн¹ из Янчжоу умел с первого взгляда отличить беса. Он говорил:

«Там, где живут люди, есть и бесы. Есть, например, злой бес, погибший насильственной смертью, он всегда таится от всех, укрывается во всяких уединенных местах, в заброшенном жилье; приближаться к нему нельзя, приблизишься – причинит вред, а вот нерешительный бес, тот в первую половину дня, когда солнце в зените, прячется в тени, а к вечеру, когда сгущаются тени, гуляет повсюду, может проходить сквозь стены, но в двери не входит; если завидит человека, уклоняется от встречи с ним, боится его силы. Такие бесы водятся повсюду, вреда они не причиняют».

И еще Ло говорил так:

«Бесы водятся кучно, обычно там, где живет много людей, а в захолустье, на пустырях их редко увидишь. Они любят сидеть вокруг кухонного очага, словно хотят быть поближе к запаху пищи. А еще они любят забираться в отхожие места, почему – мне неясно. Может быть, потому, что люди там бывают реже, чем в других местах?»

Есть одна картина, на которой изображены бесы. Замысел ее мне неясен. Среди них один – с головой раз в десять больше, чем его туловище, – совсем уже невообразимого вида.

Но я слышал рассказ моего покойного отца, достопочтенного господина из Яоани:

«Достопочтенный Чэнь из Яоцзина как-то лежал под открытым окном, а окно то было в ширину не меньше целого чжана, и вдруг все оно заполнилось чьей-то огромной физиономией, а тела не было видно. Чэнь быстро ударил мечом по левому глазу видения, и в то же мгновение оно исчезло.

Старый слуга, находившийся в доме, тоже видел чудовище. По его словам, оно выскочило из-под земли под окном, как внезапно забивший фонтан. Стали рыть землю под окном, больше чем на чжан углубились под землю, но ничего не обнаружили».

Вот такой бес и был изображен на той картине. Увы, как много еще нам неясно и смутно!

(72.) Летом года жэнь-чжэнь¹⁴ слуга Лю-сы попросил отпуск, чтобы проводить родителей. Сам он правил волом, а жена сидела в телеге. Отъехали от дома на тридцать-сорок ли, было уже за полночь, как вдруг вол остановился, не желая сделать дальше ни шагу.