Kitabı oxu: «Наши дети. Путь к счастливому родительству и созданию «Азбуки семьи»»

Азбука семьи

АНО «АЗБУКА СЕМЬИ»

«Азбука семьи» – это социально-просветительский проект, направленный на укрепление традиционных семейных ценностей, поддержку семей с детьми, раннюю профилактику семейного неблагополучия и социального сиротства.

Мы развиваем Всероссийскую сеть школ родителей «Азбука семьи» по программе «Азбука счастливой семьи». Принимаем участие во внедрении практики Клубов «Устойчивая семья» Уполномоченного при Президенте РФ по правам ребенка. Создаем книги для родителей и специалистов. Наша команда психологов, педагогов, опытных родителей помогает улучшать супружеские и детско-родительские отношения, укреплять семьи с детьми.

Присоединиться к нам можно по ссылке

www.azbukasemi.ru

Или через QR-код

© Машкова Д., текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Предисловие автора
Благополучие ребенка

Многие годы я искала ответ на вопрос, что именно важно для счастья и благополучия ребенка. Детское несчастье всегда трогало до глубины души. «Виноваты» в этом литература – образов обездоленных детей в классике превеликое множество – и собственная повышенная чувствительность. В детстве мне хватало посещения детского сада, который я не любила, или молчания мамы-профессора в ответ на шалости (раньше в интеллигентных семьях нередко прибегали к такому способу наказания, как игнорирование), чтобы почувствовать себя глубоко несчастным ребенком и в полной мере пережить ощущение: «меня никто не любит, я никому не нужна». Живя в достатке, в хорошей семье, в любви, я время от времени испытывала сильный страх и тревогу от того, что отношения с мамой могут раз и навсегда прерваться. Это приводило в отчаяние.

В такие минуты я всегда думала о том, что происходит с детьми, которых по-настоящему оставили родители. С теми, кто оказался в детском доме, лишился своей семьи. И понимала, что не смогла бы пережить такого горя.

Собственный родительский опыт в разные периоды жизни давал мне разные ответы на вопрос о благополучии ребенка. Когда родилась старшая дочь, казалось, что важнее всего для счастья – выбраться из нищеты и обеспечить семью. Когда в семье появилась младшая, я уже кое-что знала о детской психологии и начала понимать, что важнейшее условие для детского благополучия – это родители рядом, их искренняя забота, любовь и сознательная включенность в жизнь своего ребенка. Когда в нашу семью один за другим пришли три подростка из детских домов, ответить на вопрос о благополучии стало еще сложнее. Да, необходимо, чтобы ребенок был «сыт, одет, обут и жил в тепле». Да, каждому обязательно нужны мама и папа рядом. Да, необходим доступ к качественным медицинским услугам, хорошему образованию, развивающей среде.

Только всего этого мало.

Важно, в каком именно состоянии находятся родители ребенка. Способны ли они адекватно откликаться на его чувства и потребности? Могут ли излучать тепло и любовь? Умеют ли наблюдать за своими детьми? Благополучны ли сами? Осознают собственные чувства, проблемы и трудности? Если родители глубоко несчастны, неблагополучны и при этом не понимают причин своих состояний и неудач, не обращаются никуда за помощью, то практически невозможно добиться того, чтобы они подарили своим детям счастливое детство.

В целом, на мой взгляд, невозможно рассматривать благополучие ребенка в отрыве от психологического и физического состояния его матери и отца, вне семейной системы и супружеских отношений. Чтобы мама с огромной нежностью и любовью растила своих детей, в сложные периоды жизни близкие люди, в первую очередь супруг, заботятся о ней самой.

Не существует благополучия ребенка вне благополучия его семьи.

Поэтому так важно развивать устойчивость и сплоченность матери и отца. Помогать родителям справляться с собственными тяжелыми переживаниями и негативным опытом. Поддерживать взрослых в создании счастливой семейной жизни, в налаживании доброжелательных отношений с супругами и детьми. Только родители, которые действуют в согласии с разумом, желанием и долгом, могут дать своим дочерям и сыновьям счастливое детство.

Современный мир так устроен, что нескончаемые переживания, тревоги, проблемы выбивают многих мам и пап из колеи. В наше время едва ли не на первый план выходит способность взрослых регулировать собственные эмоции, справляться с разочарованием, с гневом, с другими негативными чувствами. Чтобы уберечь детей от неконтролируемой агрессии взрослых, начинать всегда нужно с себя. Если мы хорошо управляем собой, то сумеем защитить и своих детей. А если этого навыка нет, то можем сами совершать необдуманные поступки, невольно мешая физическому развитию, интеллектуальному росту и эмоциональной зрелости своих детей, привнося в их жизнь противоречия, хаос и хронический стресс.

У многих родителей, помимо прочего, зашкаливает чувство вины за допущенные в воспитании ребенка ошибки. Я тоже не исключение. Однако важно не изводить себя – это лишь добавляет переживаний – а признать собственное право не быть идеальными. Детям нужны реальные мамы и папы, такие, какие они есть, – «достаточно хорошие родители», которые иногда ошибаются, иногда сомневаются, но остаются рядом со своими детьми и пытаются изменить отношения с ними к лучшему. Не могли уделять ребенку достаточно времени, когда он был маленьким? Давайте делать это сейчас, даже если он уже стал подростком. Были грубы с ним раньше? Стоит сказать об этом прямо и попросить прощения, даже если сын или дочь уже совершеннолетние. Наказывали ребенка морально или физически? Необходимо признать, что мы были неправы, и поговорить с ним об этом, неважно, сколько ребенку лет.

Пока люди живы, все можно исправить и изменить к лучшему.

Наши дети гораздо великодушнее нас – признание родителями своих ошибок помогает изменить отношения. Делает их близкими и доверительными.

История, которую я решилась рассказать в этой книге, не только о наших детях. Она об эволюции супружества, о развитии матери и отца. От нулевого, точнее даже отрицательного значения, до уровня, который можно назвать «достаточно хорошим»: когда желания, умения и обязанности взрослых соединяются воедино.

Пятеро детей стали в нашей с мужем жизни самым мощным стимулом к личностному развитию. Каждый из них многому научил.

Возможно, некоторые истории, рассказанные в «Наших детях», уже знакомы вам по книгам «Чужие дети», «Если б не было тебя», «Дочки-матери». Но там реальные ситуации из нашей жизни были переработаны в художественной форме, вписаны в сюжетные линии литературных героев. Только история «Меня зовут Гоша» о нашем приемном сыне в этом смысле стала исключением: она полностью документальна. И в книге «Наши дети» – тоже только реальность и документальный текст. Здесь много моментов и переживаний, о которых я никогда не рассказывала раньше. Потребовалась немалая смелость для того, чтобы раскрыть семейные тайны и предстать перед читателями в неприглядном виде – незрелого взрослого, недостаточно хорошей матери, неосознанного родителя. Показать весь сложный путь своего материнства без прикрас.

Дети – и родные, и приемные – это любовь и счастье, а еще много боли, вины, чувства собственной неполноценности, даже отчаяния. Я не знаю более сложного дела в жизни, чем родить или принять, а потом воспитать ребенка. Почему? Потому что перед ребенком взрослый всегда истинный. Такой, какой он есть. Каким его сформировали генетика, среда, отношение собственных родителей, психологические травмы и личные победы. Bсем этим багажом нужно учиться управлять.

Как показал личный опыт, хорошо справляются со своими задачами те родители, которые воспитывают не детей, а себя. Формируют день за днем и год за годом собственную личность, наполняя ее осознанностью и принятием. Становятся по-настоящему зрелыми людьми, берут на себя ответственность за настоящее и за будущее, за семью и детей.

Как же стать «достаточно хорошим родителем»? Главное – быть рядом с ребенком не только физически, но и психологически. Не оставлять его одного. Не перекладывать ответственность за него на супруга, на собственных родителей, на государство. Важно четко понимать свои цели, эмоции и управлять собственными действиями в конкретный момент. Родитель, который анализирует переживания и принимает во внимание чувства ребенка, четко формулирует задачи и в любой ситуации контролирует себя, может, на мой взгляд, называться «достаточно хорошим». Такой родитель не идет на поводу у личных травм, негативных паттернов и бесконтрольных чувств. Он работает над собой и делает выбор: «Я хочу любить своего ребенка, я могу любить своего ребенка, и я буду любить его всю жизнь». Это одновременно простое и очень сложное решение. Но оно необходимо нашим детям.

Наш с супругом жизненный опыт привел к пониманию простой истины – необходимо сделать все возможное и невозможное для того, чтобы родители ребенка справились, чтобы он не потерял свою родную семью. В сложные периоды жизни – читая книгу «Наши дети», вы убедитесь, что и у нас их было немало, – молодым родителям бывает нужна поддержка старших родственников, помощь государства, а порой и помощь в формировании психологической готовности к супружеству, отцовству и материнству. Когда в 2012 году мы с мужем проходили школу приемных родителей, то были потрясены – оказывается, многих ошибок и трудностей, с которыми мы столкнулись, можно было избежать, если бы в юности мы могли получить некоторые знания из области семейной и детской психологии, если бы знали, куда обратиться за профессиональной психологической помощью.

С того момента у меня появилась глубокая уверенность в том, что школы родителей для родных мам и пап необходимы. Нужна помощь в том, чтобы родители не разлучались друг с другом и сохраняли детей в семье.

За последние годы непозволительно высоким в нашей стране стал уровень разводов – 70–80 %. Порядка 40 % детей после развода живут только с одним родителем, а второй не принимает ежедневного участия в их воспитании.

Пройдя через угрозу развода в своей семье, приняв детей из детского дома, которые потеряли родных мам и пап, мы убедились – жизненно важно помогать именно родителям. Нужны семьесберегающие практики, которые позволят укреплять семьи с детьми. Нужно поддерживающее и уважительное отношение к родителям в обществе и в государстве, особенно – к родителям многодетным.

Когда мамы и папы чувствуют себя достаточно хорошо, не испытывают страха, стыда, вины, когда они уверены в себе и в своих родительских умениях, а главное – находят опору друг в друге, им становится намного легче сохранить семью и позаботиться о счастье и благополучии своих детей.

С 2012 года я начала создавать программу для родных мам и пап «Азбука счастливой семьи», направленную на укрепление супружества, отцовства и материнства. Чуть позже в работу включились мои коллеги – психологи и педагоги. В 2020 году мы с супругом Денисом Салтеевым создали некоммерческую организацию «Азбука семьи», в которой стали вместе с психологами работать в формате социально-психологических тренингов с мамами и папами. В 2021 году в сотрудничестве с Институтом изучения детства, семьи и воспитания апробировали нашу программу поддержки семей с детьми от 0 до 18 лет на базе школ и детских садов.

Сегодня инструмент для укрепления семейных отношений доступен в виде книги-тренажера «Азбука счастливой семьи» и видеолекций для самостоятельного изучения в целях просвещения родителей. Также на основе нашей программы работают школы родителей «Азбука семьи» и клубы «Устойчивая семья» в формате социально-психологических тренингов. Это уже глубокая психологическая работа родителей над собой при бережном участии специалистов.

Сегодня мы обучаем психологов работе с семьями по нашим методикам, сопровождаем коллег в профессиональном сообществе и надеемся, что в скором времени школы и клубы родителей по нашей программе будут доступны мамам и папам в большинстве государственных организаций социального обслуживания и образования нашей страны, а также в профильных некоммерческих организациях.

Программа «Азбука счастливой семьи» рекомендована Министерством просвещения и Министерством труда и социальной защиты Российской Федерации. Она прошла научную экспертизу и получила положительное заключение Центра экспертиз СПбГУ.

Практика школ родителей «Азбука семьи» верифицирована в МГППУ и размещена на портале лучших практик СМАРТЕКА, где занимает ведущее место по количеству внедрений в нашей стране. В 37 регионах Российской Федерации в 2024 году работают 122 школы родителей «Азбука семьи». На сегодняшний день их уже окончили 3 263 мам и пап. Анализ анкет родителей и обратная связь от них, а также наблюдения специалистов показали следующие социальные результаты: 96 % мам и пап, завершивших обучение, стали обладать базовыми знаниями из области семейной и детской психологии. Более 60 % родителей улучшили детско-родительские отношения. Порядка 26 % родителей улучшили свое психоэмоциональное состояние – у них стало меньше страхов, тревог, появилось больше уверенности в себе. На 14 % выросло число родителей, полностью отказавшихся от физических и моральных наказаний детей. И, пожалуй, еще более значимая для нас цифра – год спустя после освоения программы «Азбука счастливой семьи» в школах родителей 100 % супругов сохранили свой брак. Из прошедших обучение 93 % родителей высоко оценили программу (на 9–10 баллов из 10) и 99 % готовы рекомендовать ее знакомым и друзьям (9–10 баллов из 10).

Мы сумели на практике убедиться в том, что родители хотят и готовы меняться к лучшему ради счастья своих семей и детей. Задача государственных и общественных организаций – сделать доступными для всех желающих мам и пап семьесберегающие практики в целях ранней профилактики семейного неблагополучия. Школы родителей «Азбука семьи» и другие комплексные услуги, направленные на сохранение и укрепление родных семей с детьми, должны работать в каждом городе, в каждом поселке. Такую задачу мы и ставим сегодня перед собой.

Важно продолжать работу и в сфере профилактики социального сиротства. За последнее десятилетие в России уже многое сделано для сокращения числа детей-сирот в учреждениях: в 2013 году, когда мы с мужем впервые усыновили ребенка, в детских домах нашей страны по официальным данным жили 68 770 детей. На 30 июня 2017 года в федеральном банке данных числилось уже 54 500 детей-сирот. А сегодня эта цифра общими усилиями государства и общества стала намного меньше – по официальной информации федерального банка данных о детях-сиротах на 1 сентября 2024 года в учреждениях для сирот проживают 34 407 детей, оставшихся без попечения родителей. Однако необходимо смотреть правде в глаза – были в прежние годы и остаются сегодня дополнительно еще порядка 20 000–30 000 детей, которые живут в детских домах временно, по заявлению своих родителей. Их не учитывает официальная статистика. Но выходит, что в учреждениях для сирот проживают в 2024 году более 50 000–60 000 детей, чьи родители в 90 % случаев живы. Но они по разным причинам – бедность, болезни, зависимости, отсутствие поддержки – не справляются со своей жизнью, не могут растить детей. А наше государство предлагает им, к сожалению, такую услугу: поместить ребенка на полгода в детдом, чтобы заняться решением своих проблем. Собственная незрелость и психологические дефициты часто становятся для таких мам и пап помехой в том, чтобы самостоятельно решить все вопросы. Через полгода, если их не сопровождать на пути решения бытовых, материальных, медицинских и психологических задач, они напишут еще одно заявление, потом еще. Абсурд и бессмысленность ситуации состоит в том, что с родителями тем временем не ведется должной работы.

Это необходимо срочно менять. В качественной профессиональной поддержке нуждаются прежде всего родные семьи с детьми, оказавшиеся в трудной жизненной ситуации, социально опасном положении, в состоянии глубокого кризиса. Необходимо не забирать детей из семьи, бросая родителей с их проблемами на произвол судьбы, а поддерживать мам и пап на сложном пути преодоления кризисной ситуации. Давно пора обратить внимание на тех мам и пап, чьи дети уже оказались в учреждениях для сирот или вот-вот могут туда попасть. И осознать, что чаще всего за глубоким семейным кризисом стоит беда, трагедия, уход или смерть одного из родителей, тяжелая болезнь, нищета, а часто череда из всех этих событий, и как следствие – психологическая травма, которая разрушает жизнь семьи, не позволяет взрослым полноценно заботиться о себе и о своих детях.

В 2022 году в России Уполномоченным при Президенте РФ по правам ребенка Марией Алексеевной Львовой-Беловой был инициирован пилотный проект «Профилактика социального сиротства среди детей в возрасте до 4-х лет» в рамках стратегической программы «Дети в семье». Эта программа про помощь родным родителям. Про внедрение нового семьесберегающего подхода. К счастью, нашей некоммерческой организации выпала честь участвовать в этой работе, создавать вместе с психологами государственных организаций реабилитационные пространства для родных мам и пап в формате Клубов «Устойчивая семья». Родители в Клубах посещают социально-психологические тренинги с элементами терапии и получают поддержку специалистов. С начала 2024 года программу «Азбука счастливой семьи» в Клубах освоили 318 родителей. При профессиональной поддержке психологов и других специалистов им удалось достичь значимых результатов: 55 детей вернулись в родные семьи из учреждений для для сирот (среди них 18 детей от 0–4 лет и 37 детей от 5–17 лет) и 574 ребенка сохранили свои родные семьи.

Практика этой работы доказывает, что большинство детей в семьях, столкнувшихся с кризисом, не нуждаются в разлучении с родной семьей и помещении в учреждения для сирот!

Дети нуждаются в том, чтобы их родным семьям вовремя помогли, оказали комплексную медико-социально-психологическую поддержку. Если сегодня взять в фокус внимания и развивать именно эту работу, многих трагедий в будущем удастся избежать.

Весьма показательно, что на работу с семьей государство затрачивает намного меньше средств, чем на содержание детей в стационарах. Сегодня известно, что нахождение в детском доме одного ребенка обходится налогоплательщикам в 1,5–2 миллиона рублей в год. Комплексная помощь семье, как показывает уже возникающая в пилотных регионах практика, стоит дешевле в 10 раз. Если учесть, что в кризисные ситуации нередко попадают многодетные семьи, где 5 и более детей, экономия возникает космическая.

И дело не только в деньгах. Гораздо важнее то, что государство получает возможность сберечь главную ценность – семью с детьми, сберечь психическое и физическое здоровье своих взрослых и маленьких граждан.

Еще одной важной задачей на этом пути становится изменение сознания общества – нам необходимо с гораздо большим уважением и поддержкой относиться к матерям и отцам. Стереотипные высказывания и даже просто мысли «куда нарожали», «считать не умеют», «плодят нищету» обязаны остаться в далеком прошлом и больше не возникать. Возможно, стоит даже задуматься над административной ответственностью за оскорбление чувств родителей. Мамы и папы, у которых 5, 7, 10 и даже 15 детей, которые стараются изо всех сил ради своей семьи, – настоящие герои, а не «сумасшедшие». Мамы и папы, которые не прервали жизнь ребенка, родили его и остаются рядом с ним, любят, заботятся, несмотря на все трудности, – это гордость нашей страны, а не «иждивенцы».

Только через помощь семьям с детьми, через моральную, социальную и психологическую поддержку – в том числе в выстраивании крепких супружеских, детско-родительских и родственных отношений – в России будут созданы условия для счастья семей с детьми. Если семейное благополучие станет целью каждого из нас, то многие проблемы в стране удастся успешно решить. Удастся снизить количество разводов, повысить демографию и обеспечить благополучную жизнь каждому ребенку благодаря счастливой семейной жизни его родителей.

Благополучие всегда там, где люди лицом друг к другу.

Благодарности

Выражаем самую глубокую благодарность Уполномоченному при Президенте РФ по правам ребенка Марии Алексеевне Львовой-Беловой, Аппарату Уполномоченного, руководителям и специалистам стратегической программы «Дети в семье» за создание и развитие в Российской Федерации востребованного и гуманного направления профилактики социального сиротства – комплексной поддержки родных семей в интересах детей. Я благодарна за возможность быть причастными к историческим изменениям в сфере защиты детства, к распространению семейно-ориентированного подхода и внедрению практик поддержки семей с детьми, в основе которых лежит вера в каждого человека, уважение к каждому родителю; где новый бережный стиль отношений становится ключевым условием создания реабилитационной среды для родителей и достижения цели – сохранения или восстановления родных семей в интересах детей.

Огромная благодарность издателю, генеральному директору «Эксмо» Евгению Капьеву за понимание проблем современной семьи и искреннее желание изменить ситуацию в стране к лучшему, за распространение среди родителей знаний, которые работают на улучшение отношений с детьми.

От всего сердца благодарю основателя, директора литературного агентства и школы «Флобериум», первого редактора этой книги и друга Ольгу Аминову за многолетнее сотрудничество, веру, человеколюбие и непревзойденный профессионализм.

Спасибо моему другу и партнеру, основателю экосистемы REALITY Игорю Дубинникову за поддержку и мощный стимул делиться знаниями. Также благодарю и других соавторов за создание первого в России учебника для родителей – книги-тренажера «Азбуки счастливой семьи».

Низкий поклон всем, кто по долгу службы или по зову сердца поддерживает семьи с детьми. Всем, кто разделяет простую истину: каждому ребенку нужна заботливая и любящая семья.

Если вы хотите присоединиться к нашему общему делу, будем вам рады в нашей некоммерческой организации «Азбука семьи» www.azbukasemi.ru

И, конечно, главная благодарность – моей любимой семье. Моим родителям Наиле Харисовне Тенишевой и Владимиру Дмитриевичу Машкову за великий дар жизни и благополучное детство. Моей свекрови Ирине Сергеевне Салтеевой за невероятное тепло и принятие. Моему мужу Денису Салтееву за нашу любовь, взаимную поддержку, общие мечты и их реализацию. Нашим детям, Нэлле, Даше Маленькой, Даше Большой, Гоше, Дане, за тот бесценный опыт, невероятно интересную жизнь и вечный стимул к развитию, которые они принесли в нашу с Денисом судьбу.

Диана Машкова, писатель, к. ф. н., основатель АНО «Азбука семьи»

Ничего страшнее тюрьмы твоей головы

Никогда с тобой не случится.

Вера Полозкова

Часть I
Нэлла

Глава 1
Здравствуй, малыш!

– У вас не будет детей.

Она сказала это просто и обыденно, с легкой тенью сочувствия в голосе.

Мне было семнадцать лет. Я лежала на обследовании в центральной казанской больнице. Старые потрескавшиеся стены, смотровые кабинеты с окнами на Театр юного зрителя и врачи в белых халатах. Дама с высокой прической, глава кафедры в медицинском университете и заведующая отделением гинекологии в клинике, отвела взгляд.

Ее слова навалились свинцовой тяжестью. Резко защипало в носу.

– Почему?!

– Редкая патология, – профессор развела руками, – слишком много мужских гормонов по результатам анализов. Больше, чем у некоторых мужчин.

– И как же быть?

– Никак, жизни не угрожает, – доктор отошла от кресла, освобождая пространство, чтобы я встала, – одевайтесь. Когда выйдете замуж и захотите вместе с мужем ребенка, приходите. Будем подбирать препараты. Попробуем что-то для вас сделать.

Я сползла с кресла и робко спряталась за него, чтобы одеться. Мне было стыдно: за свое неглиже и за то, что доставляю людям столько хлопот. Как будто у них без меня мало работы. Почему со мной всегда все не так? Почему я и в этом оказалась не такая, как все?

Поплелась по длинному узкому коридору. В носу уже щипало невыносимо, слезы накатывали на глаза. Начала бормотать себе под нос слова, которые лезли в голову, помимо воли:

 
Где я с собой? В ракурсе боли.
Все измеряю светом и тьмой.
Я ухожу, если позволишь,
Если не дашь – стану другой.
Я до конца выпита смутой.
Нервы – струна в грифе обид.
Боль и позор – верные путы:
Разум притих, а дух уже спит.
 

Подумала, записать это в свою тетрадь со стихами или лучше не надо? Хороший поэт из меня не выходит, потому что настоящими поэтами считаются мужчины. Но что я после сегодняшнего диагноза? Кто?

В палате стало только хуже, слезы уже текли рекой.

– Чего ревешь?

Это соседка. Она лежала на сохранении с пятым. Обычная деревенская женщина, ей в убогой больнице курорт – отдых от дома и тяжелой работы. Говорила, здесь даже готовить не надо. А то, что несъедобно, и Аллах с ним: не такое люди едят, когда голодные.

– Сказали, детей не будет, – всхлипнула я.

– Радуйся, – бросила она через плечо, – меньше слез прольешь.

Я ей не поверила.

Отвернулась и стала смотреть на подоконник. Там стеклянная банка с одной-единственной красной розой. Денис принес. Только зачем мне цветок? Разве я женщина? Жила и не знала: «больше, чем у некоторых мужчин». Жила и любила по-женски, до потери сознания. А теперь?

«Бесплодна. Бесплодна».

Я шептала одно-единственное слово как приговор, уткнувшись носом в грязную стену, и плакала, плакала. Словно прощалась со своим продолжением. «Ни на что не гожусь»…

А потом целых три года целенаправленно сращивалась, сживалась с этой мыслью, чтобы она не причиняла боли, но стала частью меня. «И хорошо, что так. Лучше свобода. Взять Цветаеву. Какие поэту дети? Или Ахматову. Только боль и разлуки. Нельзя соединить детей и творчество, все равно не получится». Я заставила себя поверить в то, что это особый дар – захлебываясь чувствами, творить – писать днем и ночью и ни за кого не быть при этом в ответе…

Этого не может быть!

Я смотрела на тонкую белую полоску, не в состоянии пошевелиться. Меня словно сковало по рукам и ногам. И только сердце бешено колотилось в горле, мешая дышать. Страх. Он обездвижил тело и одновременно рос во мне, надувался словно гигантский шар. Откуда он взялся?! Я не могла этого понять. Только в ушах стало горячо, и голова закружилась.

Постаралась дышать размеренно – вдох-выдох, вдох-выдох. Немного помогло. Вернулась, по крайней мере, способность мыслить. Сердцебиение стихло. «Это все от неожиданности, – успокаивала я себя, – оттого, что ничего подобного не могло случиться, и все-таки произошло. Просто шок. С ним надо справиться».

Я снова посмотрела на две отчетливые красные полоски на белом фоне. Страх вернулся, сердце опять заколотилось в горле как заполошное. Да что же это такое?! Пришлось возвращаться к прежнему средству: «вдох-выдох», «вдох-выдох», «вдох-выдох». Люди, которым ставят диагноз «бесплодие», счастливы, если чудом удается зачать ребенка. Годами идут к этой цели через страдания. А я? Мне сделали самый щедрый подарок! И при этом я не испытываю радости. Только страх. Чувство вины захлестнуло огромной волной.

Страх и вина. Страх и вина.

Установки и внутренние настройки будущей мамы имеют гигантское значение для ребенка. Очень важно, чтобы женщина морально и психологически была готова к материнству, не отрицала его. Шла к рождению ребенка осознанно.

«Надо бы купить еще один тест, проверить снова», – малодушная мысль промелькнула, но тут же исчезла. Денег на это все равно не было. Их не было ни на что. Только сегодня утром собирали с мужем мелочь по всему дому, шарили по сумкам и карманам, чтобы набрать на полбуханки хлеба.

Конечно, снова ругались.

Дениса раздражало, что я все время читаю, пишу или занимаюсь с учениками. Меня бесило, что он непрерывно играет в компьютер. В стране произошел дефолт: ни работы, ни денег у нас, вчерашних студентов, в итоге не оказалось. Точнее, работа была, а денег за нее не платили. Мне приходилось крутиться между учебой в аспирантуре, преподаванием в вузе, в школе и частными уроками – так хоть что-то удавалось добыть. Муж по знакомству моего отца был принят на работу в одно медленно умирающее НИИ, в котором вот уже целый год сидел без зарплаты. Мы часто ссорились – бурно, с взаимными претензиями – и делали первые неумелые попытки развестись.

Брак наш, не успев за два года окрепнуть, рассыпался на глазах…

Супружеские обязанности были отставлены в сторону из-за взаимных обид. Теперь уже совсем редко, только после особенно бурных вечеринок с друзьями, мы оказывались в одной постели. Наутро ссорились и разбегались каждый в свой угол. Все подходило к финалу, я то и дело нагло требовала «сдать ключи» – квартира была моей, досталась от бабушки с дедушкой в наследство, – а Денис вяло упирался только потому, что не хотел возвращаться к родителям, привыкнув к свободе. Других причин продолжать ужасную совместную жизнь у нас тогда просто не было. И тут…

– Денис, я беременна.

– Что?! – он посмотрел на меня так, словно я взорвала его мир.

Давно смирился с моей бесплодностью и, кажется, тоже был ей по-своему рад.

– Ты слышал! Что будем делать?!

Он закрыл лицо своими огромными ладонями.

– Я не знаю.

И снова на меня волной накатил страх. Необъяснимый животный ужас, на который тело отозвалось сердцебиением и дрожью…

Настали мучительные месяцы полной растерянности и хаотичных раздумий. Ночью я просыпалась в холодном поту и думала: «Мы не справимся», а потом шла после выматывавших уроков из школы, смотрела на играющих во дворе детей и устало решала: «Как-нибудь сможем!» Искать поддержки у Дениса было бессмысленно. Сегодня он говорил: «Нет, конечно, не надо. Я не готов», а завтра: «Ну, хочешь родить – рожай. Это твой выбор».

Тогда еще я не умела связать растерянности мужа с отсутствующей фигурой отца в его жизни. С банальным непониманием, что заключено в этой важной роли: его родитель занимался тем, что тунеядствовал, пил, впадал в невыносимые состояния и издевался над старенькой тещей, женой и детьми. Никто из семьи не мог ему противостоять. Мама Дениса с обреченностью советской женщины исполняла свой долг, точнее, тащила на себе крест – работала за двоих, готовила, содержала в порядке дом, ухаживала за двумя сыновьями. Бабушка помогала ей во всем. Странная такая семья: мама с бабушкой в паре, двое взрослых, а отец – избалованный, неуправляемый и жестокий ребенок: «что хочу, то и ворочу». Хочу – напьюсь и выгоню всех ночью на улицу зимой. Хочу – и стану распускать руки. Хочу – и буду тиранить, унижать…

Я не знала всех диких подробностей детства Дениса. Не улавливала, насколько мужу тяжело принять на себя роль будущего отца. Меня мучил и душил собственный необъяснимый страх. Анализировать чувства супруга мне было не по силам, и мы тонули каждый поодиночке.

Через четыре месяца постоянной тревоги, бессонницы, утренней тошноты и вечернего бессилия напополам с безразличием стало очевидно, что поделать ничего нельзя. Нужно собираться с духом – Господи, за что мне этот страх, откуда он взялся?! – и идти в женскую консультацию, чтобы встать на учет.

Дать опору юной напуганной матери должны родные и близкие. Поговорка «чтобы вырастить одного ребенка, нужна целая деревня» актуальна сегодня как никогда. Поэтому формировать осознанность необходимо у всех членов семьи, начиная с отца.

Той зимой я уволилась из школы. Совмещать аспирантуру, преподавание в университете, репетиторство и утренний токсикоз с нулевыми уроками в восьмых классах стало невыносимо. К тому же учителям в 1999 году в Казани не платили ничего – за полгода работы я не увидела ни копейки. Все педагоги в стране были примерно в одинаковом положении: задержка зарплаты доходила до года. От голодной смерти спасали ученики, приходившие «на дом». Каждый из них был для меня на вес золота – первоклашка Манечка, заочница Лиля, «платница» Гуля и собственник небольшой компании Сергей. Зачем последнему понадобился английский язык, оставалось загадкой. Ни грамматика, ни стилистика его не вдохновляли – в отличие от моих коленей, которые время от времени выглядывали из-под письменного стола. К счастью, рук он не распускал, а визуальное наслаждение я считала приемлемой компенсацией за бизнес-тариф, который приносил хлеб нашей маленькой и бестолковой семье.

Перинатальными психологами доказано, что еще не рожденный малыш откликается на настрой, состояние и даже мысли матери. Причем «память» об этих переживаниях нередко сохраняется на всю жизнь и влияет в будущем на основы психики, черты характера и здоровье ребенка.

Чем дальше заходило дело, тем яснее я понимала, что не смогу из-за жуткого страха перешагнуть порога роддома. Для меня это было слишком! Колени подгибались, руки тряслись, не хватало воздуха при одной мысли о предстоящих родах. Помимо самого процесса, я боялась очутиться в стенах больницы – в руках врачей, которые так ловко врут. Я им больше не доверяла. Даже именитые заслуженные профессора совершают фатальные ошибки: «У вас не будет детей». Как они обследовали меня, как читали бесчисленные анализы, на чем основывались в своих выводах? И ради чего я терпела унизительные позы, жуткие гинекологические кресла, отвратительное чувство стыда? Чтобы оказаться цинично и жестоко обманутой? Снова увидеть белые халаты, услышать отвратительные запахи лекарств… От одной этой мысли меня выворачивало наизнанку.

Получить поддержку Дениса было невозможно: он ходил сам не свой. Всякая попытка опереться на него оборачивалась падением, словно я пыталась схватиться за воздух. Никаких разговоров о чувствах. Полная закрытость: «Я не хочу об этом говорить». Его самого нужно было в то время спасать. Только некому. Наши родители в тот страшный период были заняты собственным выживанием, на фоне которого обострились все мыслимые конфликты: мои мама и папа разводились; в семье Дениса из-за отца продолжался ад. Вряд ли самые близкие люди, погруженные в собственные несчастья, улавливали, что именно происходит с нами – мы старались не добавлять им бед. В присутствии родителей делали вид, что «все хорошо».

За несколько месяцев до родов я поставила мужу ультиматум – или мы идем рожать ребенка вместе, или я вообще никуда не иду. Он сказал «хорошо, пойдем вместе» и посмотрел на меня глазами побитой собаки. Мы отправились на курсы молодых мам и пап, чтобы подготовиться к совместным родам.

Одним из первых в Казани.

– Папочки, сядьте рядом с мамочками. Положите руки им на плечи и мягко погладьте, начните массаж…

Массаж!!! Какой еще массаж?! У меня дыхание перехватывало, когда я понимала, что они надеются массажем решить все наши гребаные проблемы. Мы оба были не готовы к ребенку. Оба умирали от страха. Не знали даже, что можем иметь детей. Кто-нибудь станет принимать это в расчет?!

Я задыхалась от страха и бессилия. Сама мысль о родах, чем дальше, тем больше, вводила меня в неадекватное состояние и заставляла скулить ночами от ужаса.

Тем временем наш удивительный, ниспосланный свыше ребенок рос. Я чувствовала дочку внутри себя, ощущала ее первые движения с удивлением и восторгом. Невероятно! Она умудрилась преодолеть все мыслимые препятствия. Смогла опровергнуть врачебные пророчества. Какой силой нужно обладать, чтобы обмануть медицину, обойти размолвки родителей, преодолеть мамины страхи и заявить о своем праве на жизнь! Маленькое сокровище и нежданное чудо уже было здесь, со мной. Я гладила свой аккуратный, только начавший округляться живот, на котором время от времени проступали нежные бугорки – ее крошечные ручки и ножки – и умирала от умиления. Мой ребенок. Моя девочка.

– Здравствуй, малыш!

Но минуты радости очень скоро сменялись прежним кошмаром. С каждым днем я боялась все больше. Умирала от ужаса, думая о том, что нам предстоит. Этот страх перед родами по непонятным мне тогда причинам был равен страху смерти.

Готовность к родам – это не курсы о том, как дышать вместе с мужем. Это наследие, которое двое берут (или не берут) в собственной родительской семье. Адекватную готовность к появлению ребенка можно сформировать и иным способом, если не повезло с детским опытом: через осознание и глубокую работу над собой, желательно при помощи специалиста.

Глава 2
Родильный дом

В тот день с восьми утра мы с Денисом ждали своего часа в предродовой палате. Боль, к счастью, оказалась сильнее страха – я смогла пересилить себя и вместе с мужем войти в роддом. Но там тревога вернулась, и процесс начал заходить в тупик: схватки то возобновлялись, то затухали. Даже капельницы не вносили никаких изменений, и врач смотрел на меня с немым укором, сокрушенно покачивая головой. Зато боль с каждым часом нарастала и вместе с тревогой сплавлялась в ад. К полудню осталось только одно желание – чтобы все поскорее закончилось. Появилась злость на Дениса: его «поддержка» сводилась к тому, чтобы во всем соглашаться с врачами и пытаться по их наущению воспитывать меня. В тот конкретный момент я хотела, чтобы он испытал хотя бы половину того ужаса, от которого корчилась я. Может, тогда бы понял, что нужно делать.

И все равно его присутствие, даже неумелые попытки помочь были огромным благом – они притупляли страх, который раздирал меня изнутри.

Нэлла никуда не торопилась – словно чувствовала, что эти двое, которые вот-вот должны стать родителями, ни к чему не готовы. Им бы поучиться, понять кое-что о жизни, разобраться с собственным детством, повзрослеть, а уже потом производить ребенка на свет. Но у природы свои законы: девять месяцев. Не важно, успели мама с папой достигнуть за это время осознанности или нет: расхлебывать все равно ребенку. Так что ее можно было понять.

– Ладно, – мрачно выдохнул врач во время очередного осмотра, – поехали так!

– Сама пойду, – огрызнулась я и, пошатываясь от страха, зашагала в родовой зал.

Денис был рядом, поддерживал меня под локоть и шепотом уговаривал быть вежливее с врачами. Только нравоучений мне в тот момент не хватало!

Персонал тревожно переговаривался. Свет бил в глаза. Боль разрезала тело на части. Денис топтался рядом. Нэлла притаилась.

– Выйдите за дверь! – бросил мужу врач, и тот со скоростью пули вылетел вон.

«Предатель, – стучало в висках, – сбежал, оставил меня одну». Страх тут же накинулся жаром в ушах и сердцебиением. Боль стала невыносимой, добавилась тошнота – такая острая, что терпеть ее оказалось невозможно. Родильный зал кружился вокруг меня, я ничего не видела, никого не узнавала, только мечтала скорее выбраться из всего этого. Пусть даже через собственную смерть.

Новая адская боль пронзила тело насквозь. «Черт, скальпель тупой», – услышала я сквозь морок. Попыталась вырваться, но они схватили и удерживали – стиснули руку, в которой торчала игла капельницы, прижали согнутые в коленях ноги, придавили к столу…

А потом все самое важное наконец произошло. И я не умерла, что было странно. Подняла воспаленные веки, увидела в руках акушерки крошечную Нэллу – она кричала и дрыгала ножками. «Нельзя дать жизнь, – подумала я тогда, – можно только отдать» – и на пару секунд отключилась в абсолютном блаженстве.

Страх утих. Боль улеглась.

Сейчас, спустя многие годы, я уверена, что роды – это психологический процесс. И готовность к нему начинает формироваться с раннего детства из отношений внутри семьи, из разговоров с мамой о будущих детях, из возможности понянчить младенца.

Не знаю почему, но в моем детстве не было разговоров о будущих детях. Мы не говорили о женщинах нашего рода, их опыте рождения и воспитания потомства. С четырех лет я всем на радость выбрала книги и ничем другим уже не интересовалась. Не играла в «дочки-матери», не нянчила пупсов – все это казалось глупостью и вызывало презрение: «пеленки-распашонки, сисишки-какашки, фу-у-у». Мама гордилась тем, что дочь такая «взрослая». Мы обе не понимали, что в этом нет ничего хорошего – ребенку нужны игры, которые тренируют будущее, нужно детство по возрасту. Единственная кукла, которую я навсегда запомнила, все мое детство пылилась на полке без дела. Я смотрела на нее с уважением и опаской: она была для красоты и для памяти о тете, маминой сестре, которая умерла от тяжелой болезни через несколько лет после моего рождения.

Я всегда слышала от мамы, что с детьми тяжело. Что, родив меня, она болела так, что оказалась между жизнью и смертью. Что младший братик чуть не умер в младенчестве, сразу после рождения. Что смертельная болезнь тети тоже была связана с деторождением. Я боялась беременности и родов настолько, что внушила себе: «И хорошо, что бесплодие, – лучше вовсе не иметь детей».

Подойдя к рождению собственного ребенка, я не сознавала, как сильно психологический настрой влияет на развитие малыша в период беременности, на родовую деятельность и сам процесс появления ребенка на свет. Это сакральное знание не передалось мне по наследству от старших женщин в роду. Я должна была справляться сама как умела со страхом и с новой жизнью. Типичная ситуация в современном мире: юные мамы остаются в своем неведении и неготовности совершенно одни. Нуклеарным семьям, в которых только родители и ребенок, нередко бывает тяжело с появлением первенца. У многих молодых мам нет возможности перенимать опыт и черпать у старших родственниц спокойствие. У некоторых не срабатывают гормоны, не включается материнский инстинкт. Но об этом не принято говорить, потому что стыд и позор: «Что это за мать такая?!»

Как будто собственного страха женщины мало для того, чтобы нанести ей и младенцу непоправимый ущерб. Нужно еще осуждение общества.

Одной из самых разрушительных установок для плода во время беременности и родов становятся мысли матери: «Я не хочу рожать». Очень часто дети, которых не ждали с любовью, которым «были не рады», показывают в будущем самое трудное поведение, много и тяжело болеют, словно продолжают бороться за жизнь. Первое звено привязанности оказывается ненадежным с самого начала.

Когда я открыла глаза, то увидела Дениса с Нэллой на руках. Тревога тут же вернулась – теперь я испугалась за жизнь ребенка. Почему мужу дали подержать дочку?! Он же не умеет, уронит! И еще больно кольнула эта несправедливость: не он рожал, не он тут мучился, а ребенка первым доверили ему. Отдайте мне! Наконец, крошечную, почти невесомую девочку положили ко мне на грудь. И только в это мгновение стало тепло и спокойно. Несколько минут блаженного счастья: все мучения закончились, мы обе живы. Вот она, моя удивительная малышка – утонченная, с выразительными карими глазами, с нежными веками в голубых прожилках. Крошечный носик, красиво очерченный рот. Ей было трудно, не лучше, чем мне, но она все равно сумела выдержать! Сильная девочка.

На мгновение гордость за нас обеих затопила меня.

А потом Нэллу забрали. И Денис тоже куда-то пропал. Без объяснений, не говоря ни слова и даже не попрощавшись со мной. Он не сказал: «спасибо за дочь», ничего такого! Просто исчез, как будто его и не было. Я опять осталась с врачами одна. И снова страх затопил меня. Почему никто ничего не объясняет?! Где дочка? Где муж? Я живой человек, мне нужно знать, что происходит! Но у врачей был собственный взгляд на вещи.

Доктор снова занял свое рабочее место и начал шить по живому, улыбаясь и болтая с акушерками. Помимо надреза тупым скальпелем, было еще множество внутренних разрывов. Передышка оказалась недолгой: снова все тело жгло будто огнем. Я впивалась ногтями в ладони, оставляя глубокие борозды, чтобы не закричать.

Почему все происходит так страшно? Почему рождение ребенка – это унижение и безразличие? Я не чувствовала себя человеком в родильном зале – я была плотью, производящей другую плоть…

Совместные роды дают женщине чувство безопасности. Снижают тревогу, когда она зашкаливает. Но состояние роженицы зависит от поведения партнера: он может помочь, а может по незнанию причинить боль.

– Все! – доктор с удовольствием распрямился и начал снимать перчатки. – Теперь – грелку со льдом на живот, и поехали.

Каталка мрачно громыхала по длинному полутемному коридору. Моя палата оказалась в самом конце – ни ординаторской поблизости, ни сестринской. Можно вообще сколько угодно орать в пустоту – никто не услышит.

Нянечка ловко застелила железную кровать застиранной до серости простыней с бледно-коричневыми, будто ржавыми, пятнами, кинула на нее зеленую клеенку, поверх – ветхую тряпку, видимо, служившую когда-то пеленкой. И приказала:

– Укладывайся.

Я приподнялась и неловко сползла с огромной каталки на панцирную сетку кровати. Та тут же прогнулась до пола. Боль от неловких движений усиливалась.

– Так. Не садиться – знаешь, – инструктировала она тоном надзирательницы, – никаких трусов не надевать. Найдем – долечиваться дома будешь. Прокладки свои нельзя. Будешь пользоваться этим.

Она достала из кармана своего халата непонятного цвета застиранные тряпки, сложенные стопкой. Хлопнула их на тумбочку и скрылась за дверью. От раздраженных инструкций последние капли самообладания испарились. Слезы ручьями потекли по щекам. Почему она так разговаривает со мной? Что я ей сделала? Я снова чувствовала себя так, словно мне пять лет, а воспитательница в детском саду распоряжается мной – разрешить надеть трусы или нет, дать ложку к обеду или заставить есть руками, шлепнуть по заднице тапкой или помиловать. Снова не человек, а объект.

Помимо боли, обиды и страха, я вдруг ощутила резкий голод, который стал выворачивать наизнанку желудок: ничего не ела со вчерашнего дня и не знала, куда подевалась моя сумка с вещами и ужином. Я же все заранее собрала. А Денис ничего не сказал, не объяснил, у кого искать свои вещи. Он даже не попрощался: бросил меня одну.

Ненавижу! Предатель!

Я лежала и плакала. С живота под спину холодными струями стекал растаявший лед из старой резиновой грелки. Надо убрать эту идиотскую штуку или она должна лежать на животе до утра? Никто не объяснил. А я не посмела спросить. Никому больше не было до меня дела. И до Нэллы не было тоже – я это точно знала. Куда они ее дели, зачем от меня унесли?!

До утра я не смогла сомкнуть глаз: лежала в железном капкане кровати и плакала. Мне было жалко себя. Жалко свою маленькую дочку. Я ненавидела весь мир и снова хотела лишь одного – умереть.

Мама, разлученная с ребенком после родов, может получить психологическую травму. На глубоком подсознательном уровне организм роженицы запускает установку: «если ребенок сейчас не здесь, не на моей груди, значит, он умер». Существует гипотеза, что разделение после родов может стать одной из причин послеродовой депрессии.

В семь утра появился дежурный врач. Женщина в белом халате брезгливо взглянула на скрученную в жгут перепачканную простыню, по которой я металась всю ночь, велела расправить постель и лечь на спину. Она стала чувствительно давить на живот, щупать его, рассматривать свежие швы, морщиться и вытягивать в недовольную нитку губы. Что там? Все плохо?! Под ее железными руками я снова расплакалась. Боль, унижение, страх, обида, нечеловеческая усталость.

Она взглянула на меня с презрением.

– Я не смогла уснуть, – пожаловалась, словно оправдываясь.

– Пустырник, – женщина покосилась на меня, – хотя когда кормишь грудью, нельзя.

Следом за врачом явилась вчерашняя нянька с недовольным заспанным лицом. Она швырнула на пол мою сумку с вещами и со злостью спихнула с кровати перепачканное белье. Потом раздраженно, с укором, начала перестилать постель, непрерывно и зло бормоча что-то себе под нос. Перевернула матрас, покрыла его другой застиранной простыней, снова кинула сверху зеленую медицинскую клеенку и поверх – древнюю тряпку. На подушку бросила провонявший хлоркой оранжевый сверток, как выяснилось позже, халат, и удалилась, волоча за собой ворох грязного белья. Наконец я смогла переодеться: достала из сумки чистое белье. Взяла с подушки жуткий больничный халат – свой, как и прокладки, оказалось нельзя. И стала ждать Нэллу, неловко пристроившись на краю кровати. Никто не сказал, когда ее принесут.

Минуты тянулись медленно. Секунды стучали в висках.

Наконец дверь распахнулась, и в палату ввалилась девица в коротеньком белом халате, из-под которого выглядывали внушительных размеров ляжки. На каждом локте она держала по младенцу.

Я сползла с кровати ей навстречу.

– Вот, держи своего!

Остановившись как вкопанная, я в ужасе смотрела на медсестру. Какой из двух убогих свертков, перемотанных ветхими дырявыми тряпками, мой, я понятия не имела.

– Машкова?

– Да-а…

– Вот, – медсестра ловко скинула младенца с правой руки на кровать, – первое, что ли, кормление?

– Да-а-а.

Я с тревогой смотрела на Нэллу, туго замотанную в больничную ветошь. Точно это она? Не перепутали? Заглянула в крошечное личико, рассмотрела веки с прожилками, аккуратный носик и узнала свою дочь. Она хмурилась во сне и недовольно морщила лобик. Слава богу, моя!

– А из дома пеленки принести нельзя? – Убогий вид малышки заставил сердце сжаться от жалости.

– Не положено, – медсестра заметила, как осторожно я прикасаюсь к ребенку. – Не бойся, бери смелее! Чай, она не стеклянная.

– Не знаю… И как только вы их сразу по двое носите…

– Да это что, – девица восприняла мои слова как комплимент и радостно ухмыльнулась, – раньше штуки по четыре носили! Только одна дурища не удержала: двоих на глазах у мамаш об пол и грохнула. Померли.

– Господи!

– Не боись, – успокоила она, – дуру ту давно уж уволили…

Что она говорила дальше, я не слышала. Страх за ребенка накатил гигантской волной, сердце застучало в горле. Боже, неужели это чувство теперь со мною навечно?! Сначала я боялась рожать, теперь переживала за дочь. Быть мамой – значит постоянно жить в страхе?

Медсестра вышла наконец из палаты, оставив нас с Нэллой наедине. Я долго смотрела на дочь, склонившись над ней. Она то хмурилась во сне, то морщила лобик, словно была чем-то недовольна. Потом я осторожно легла рядом с ней. Кровать предательски заскрипела и прогнулась, но малышка не проснулась. Набравшись смелости, я прижала ее к себе. Маленькая. Теплая. Моя. Она все еще спала, но, почувствовав меня, стала поворачивать головку из стороны в сторону. Я торопливо встала, взяла ее на руки и расстегнула халат. Буквально за пару секунд обнаружив то, что ей было нужно, дочка замерла с блаженным выражением на лице. Морщинки на лбу разгладились, она перестала хмуриться, а губы растянулись в непроизвольной улыбке.

Я была нужна ей. А она – мне…

Так, склеившись в единое целое, мы провели следующие трое суток. Разъединялись ненадолго, только когда меня вызывали в «перевязочную», чтобы в очередной раз обработать швы и за что-нибудь отчитать – то платок не так повязан, то шов плохой, то матка не сокращается – и потом снова сцеплялись. Когда меня не было рядом, Нэлла плакала. Я не могла сходить в туалет и душ, не могла прилечь и уж тем более о ночном сне речи не шло. На железной сетке, прогибающейся до пола, было страшно уснуть и задавить ребенка: дочка отказывалась меня отпускать. Она молчала только на руках, впившись деснами в грудь, пока я носила ее по палате.

Молока у меня то ли не было вовсе, то ли его катастрофически не хватало, но малышка ни на минуту не отпускала грудь. Иногда, утомившись, засыпала ненадолго на руках, но стоило сделать попытку переложить ее в бокс, который давно прикатили в палату, как поднимался истошный крик.

Базовая потребность новорожденного младенца – оставаться после родов с матерью единым целым, быть под ее защитой. Если она оказывается неудовлетворенной, у ребенка появляется тревожность и страх.

Мне никто не помогал. На вопросы врачи и медсестры не отвечали. Персонал не предлагал хотя бы на пять минут взять ребенка на руки, чтобы я могла принять душ. Объяснений – что делать, если дочку невозможно накормить – не было и подавно. Когда, обессилев от бессонницы и постоянного хождения по палате с ребенком на руках, я набралась наконец храбрости и подошла к педиатру с вопросом о питании, та встретила меня как клиническую идиотку.

– Кто сказал, что младенец недоедает?! – не оглядываясь, спросила женщина в халате.

– Дочка все время сосет грудь, – я опешила от такой формулировки вопроса, – и никак не может наесться.

– А-а-а, – докторша равнодушно продолжала копаться в бумагах. – Так вы не сцеживали молоко, просто так говорите?

– Что?! – Я не поняла.

– Господи, боже мой, – ее раздражение и злость больно хлестнули, – как можно знать, хватает молока – не хватает, если не сцедить и не измерить, сколько это в миллилитрах?

– Я не смогу сцедить, – пролепетала я, – она все время сосет. Мне сцеживать нечего.

– Послушайте, женщина, – докторша наконец повернулась ко мне, – по-моему, вы сами не знаете, что вам надо. Завели ребенка, а делать ничего не хотите! Безответственные мамаши пошли.

На этом аудиенция была окончена. Я шла обратно по коридору, кое-как передвигая ноги – тряпичная прокладка между ног выскальзывала, ребенок на руках выгибался, нечеловеческая усталость клонила к земле – и ревела в голос. Они не верили моим словам. Им не было дела до того, как мы с Нэллой себя чувствуем. Им было легче отделаться – внушить мне, что я тупая и не понимаю собственного ребенка. И глубоко плевать на нас обеих.

Преступление против жизни – внушать матери, что она не чувствует и не понимает своего ребенка. Легко доказать обессиленной родами женщине, что она «плохая мать». Трудно потом с такой установкой растить маленького человека и добиваться благополучия ребенка.

Глава 3
Операция

На пятый день обход делал тот же врач, который принимал роды. Высокий, худой он вошел в палату с жизнерадостным «Доброе утро, мамочки!». К тому времени к нам с Нэллой подселили соседей – девушку Юлю с ее новорожденным сыном.

– Ну, как у нас дела? – с улыбкой поинтересовался он. – Шов сняли?

– Вчера.

– Живот не болит?

– Нет.

– Ну, давай, – он присел на край кровати, – ложись.

Я положила Нэллу в бокс, – она тут же зашлась истошным криком, – и вернулась к кровати.

– Смелее, я не кусаюсь, – засмеялся он, – ложись уже. А то я твою сирену больше пяти минут не выдержу.

Возился он долго. Щупал, давил, мял. Лицо его стало серьезным и сосредоточенным.

– Что там? – не выдержала я.

– Матка не сокращается, – задумчиво произнес он, не прерывая своих манипуляций, – чистить придется.

– Как это, чистить?! – Я испуганно заморгала глазами. – Что это еще такое?

– Не бойся! – убежденно начал он. – Страшного ничего нет. Давай собирайся, в процедурный пойдем. Нужно из матки удалить всякие ненужные нам остатки. А то они сокращаться мешают.

Я похолодела от ужаса. Только вчера изо всех сил уговаривала себя потерпеть и не впадать в истерику, пока снимали швы. Успокаивала себя тем, что это – последняя неприятная процедура. Больше никто здесь ко мне и пальцем не прикоснется. А теперь опять все сначала?!

– По-другому нельзя? Не надо чистить, – попросила я дрожащим голосом. – Ну, есть же лекарства какие-нибудь…

– Нет таких. Вставай, пойдем за мной.

Всю дорогу до процедурного кабинета я дрожала. Бил озноб, пока забиралась в кресло. Тряслась как на электрическом стуле, когда врач готовился к операции. К тому моменту, когда он подошел, я сотрясалась всем телом как эпилептик и громко стучала зубами.

Но мое психическое состояние снова и опять никого не волновало. Он деловито взял в руки инструменты и приступил к работе.

– А обезболивающее или анестезию какую-нибудь нельзя? – пискнула я, уже привычно впившись ногтями в ладони.

– Но ты же грудью кормишь, – удивленно заметил он. – Да потерпи. Это быстро.

Длинные железные инструменты, погружаясь в меня целиком, медленно и натужно выскребали изнутри матку. Боль стала дикой. Я искусала губы в кровь, исполосовала ладони ногтями, но не ощущала ничего, кроме раздираемых внутренностей. Наконец все было кончено. Меня снова положили на каталку, опять сунули грелку со льдом на живот и отвезли в палату.

Нэлла все еще истошно орала в своем боксе. Голова у меня готова была взорваться от этих скрежещущих звуков. Я спихнула грелку на пол, встала, пошатываясь, и взяла на руки дочь. Та замолчала, только когда получила грудь.

Я снова мерила шагами палату, то и дело спотыкаясь на ровном месте. Боль ушла, осталась только смертельная усталость. Но прилечь не было никакой надежды: Нэлла не хотела расставаться со мной. Не соглашалась просто полежать рядом в кровати. Соседка по палате давно спала, ее мальчик мирно сопел в боксе. За окном наступили летние сумерки, а я не чувствовала разницы – день, ночь – открыть глаза не было сил. Как заведенная шагала по палате: четыре шага вперед, четыре – обратно, четыре – вперед, четыре – обратно. За пять суток изучила пространство от первого до последнего сантиметра.

А потом вдруг очнулась от оцепенения – ощутила, как по ногам ползет что-то горячее. Не понимая, что это может быть, перехватила ребенка одной рукой, и подняла подол ночной рубашки. Кровь, насквозь пропитав идиотскую тряпку, текла на пол струей по обеим ногам. Словно вода из приоткрытого крана. Некоторое время я тупо смотрела на лужу, в которой уже утонули тапки.

– Юля, проснись!

Соседка очнулась моментально. Сообразила еще быстрее. Посмотрела на меня, на лужу и, не надев халата, выскочила за дверь.

Через пару минут в палату вбежала дежурная медсестра. Заспанная, в кое-как наброшенном на плечи халате.

– Ох ты, б…! – испуганно выдохнула она, выхватила у меня ребенка и обернулась к Юле. – Врача, быстрее! Кровотечение!

Скоро в палату ворвалась громыхающая толпа – дежурный врач, нянька с каталкой, медсестры. С меня стащили халат, уложили на каталку и опять повезли. Я лежала, тупо смотрела в потолок и наслаждалась безразличием, которое внезапно нахлынуло. Страх ушел. Мне было все равно, что случится дальше. Ноги приятно гудели, тело блаженствовало, наконец растянувшись во всю длину. Все мысли до последней выскочили из головы и куда-то пропали. Меня привезли в процедурную, снова уложили в кресло, опять стали выскабливать по живому. Боль вернулась, но такая тупая и безразличная, что ее вполне можно было терпеть.

Через полчаса все закончилось. Яркий свет перестал бить в зрачки сквозь закрытые веки. Врач ушла, остались только медсестры и нянька.

– Ну, все, дочка, – неожиданно ласково проговорила одна из них, а я-то уже успела отвыкнуть от человеческих голосов. – Давай будем на каталку перелезать.

Я улыбнулась ей в благодарность за нежность и попробовала приподнять голову. Голова, к моему удивлению, не поднималась. Я попробовала еще раз. Безрезультатно. Тогда попыталась пошевелить рукой: хотела схватиться за поручень. Тоже не удалось. Ни один палец не шелохнулся. Я попробовала подвигать мизинцем. Ничего! Словно тело мне больше не принадлежало, а усилия скользили мимо цели.

– Я не могу, – виновато сказала я, глядя на столпившихся вокруг меня женщин. – Не получается.

– Ну, ничего-ничего, – медсестры понимающе и сочувственно смотрели мне в глаза: наконец это были не роботы, а люди. – Мы тогда сами.

Меня подняли и переложили на каталку. Как могла я старалась помочь, но, кажется, усилия мои ничего не меняли. Зато я все теперь поняла! Чтобы в роддоме на меня обратили внимание и отнеслись как к живому человеку, а не куску плоти, нужно было просто начать умирать.

Ничего сложного. Всего лишь по-настоящему оказаться при смерти.

Отношение к роженицам в родильных домах сказывается на здоровье и ресурсах молодых мам. Если врачи и медсестры не способны сочувствовать, поддерживать, брать на себя часть забот и давать ответы на вопросы, последствия могут быть самыми тяжелыми как для женщины, так и для ребенка.

Снова очутившись в лежачем положении, я испытывала теперь блаженство – так хорошо, спокойно и безмятежно мне не было уже давно. С тех пор, как узнала о беременности. Тело по-прежнему не слушалось, зато теперь я ничего не боялась. На все стало наплевать.

В палате меня переложили на кровать, подкатили установку для капельницы и воткнули в руку иглу, закрепив ее пластырем. Снова пристроили на живот дурацкую грелку.

– Мне холодно, – проговорила я едва слышно.

Нянька, невесть каким образом ставшая такой проворной, тут же притащила несколько одеял и укутала меня с головы до ног. И только в этот момент я заметила, что в палате необычайно тихо. Нэлла больше не плакала.

– А где моя дочка? – безразлично спросила я.

– Не переживай, милая, – с готовностью ответила все еще перепуганная старушка, – в детское отделение отвезли, там и присмотрят. Куда тебе сейчас с ней возиться?

– А-а-а.

Материнский инстинкт, который и без того не слишком спешил мне на помощь, практически отключился. Я с удовольствием закрыла глаза и в первый раз с момента рождения дочери по-настоящему уснула…

Домой нас с Нэллой выписали на десятый день. Большую часть суток оставшиеся в роддоме дни я спала: вставать все равно не получалось. Приходил заведующий отделением. Навещал какой-то именитый доктор с другого этажа. Все старались приободрить. Ребенка приносили только на кормления и через десять минут забирали. Думать я ни о чем не могла, сны мне тоже не снились. Вокруг царила пустая тьма, в которой даже время сбилось со счета и казалось то ли одной затянувшейся минутой, то ли сжавшимся в комок годом. Где-то между жизнью и смертью.

Лечащий врач хотел оставить меня в больнице еще на несколько дней, но педиатр настояла на выписке: младенец и так провел в роддоме больше времени, чем положено. Это вредно. Я, разумеется, не возражала: кажется, все нормальные люди должны хотеть домой. И я тоже делала вид, что хочу. Но на самом деле мне было все равно. Я стала немного мертвой и не торопилась возвращаться к жизни. Зато теперь мой страх улегся, словно его наконец досыта накормили.

В родильных домах женщины нередко сталкиваются с жестоким обращением и карательной медициной. Некоторый персонал воспринимает родовые муки как само собой разумеющееся возмездие за секс. Женщина перестает быть личностью, становится объектом. Такое отношение вредит материнству.

Глава 4
Наша деревня

Дома все было как всегда после моего долгого отсутствия: неприбранные комнаты, немытая посуда, пыль, собравшаяся в лохматые комки по углам.

Начиналась новая жизнь с младенцем.

Денис стал прятаться от нас с Нэллой на работе – к тому времени, к счастью, перешел из убогого НИИ в интернет-компанию. Причина была уважительной: он начал зарабатывать деньги на жизнь. А я осталась с ребенком в квартире одна. И хотя со стороны могло показаться, что мы с дочкой окружены вниманием и заботой близких, все равно я чувствовала себя одинокой. Приходили бабушки, восторгались Нэллой, приносили подарки. Им нужно было улыбаться. Изображать радость и доказывать счастье. А я чувствовала только истощение и смертельную усталость. Никакой вселенской любви к младенцу, о которой твердят на каждом углу. Никакого всепоглощающего материнского инстинкта, обязанного быть у каждой женщины. Я ненавидела себя за это, проклинала. И утопала в чувстве вины.

Так вот какое бесплодие имели в виду врачи! Вот чем были опасны зашкаливающие мужские гормоны. Забеременеть и выносить я сумела, не прилагая обещанных докторами усилий. Родить кое-как, с горем пополам, тоже смогла. А вот нормальных женских инстинктов мне, похоже, не светило. «Уродина, – бормотала я под нос сама себе. – Дефективная! Остается только жалеть твоего ребенка».

Я хотела быть хорошей мамой. Мечтала об этом. Старалась соответствовать всем ролям, которые на себя взвалила, как истинная отличница. Но я не могла достичь идеала. Не понимала, что именно нужно делать. Мыть в доме, где есть младенец, полы два раза в день? Я мыла. Гладить пеленки с обеих сторон? Гладила. Дожидаться мужа с работы с готовым ужином? Я делала и это. Совмещать уход за младенцем с диссертацией? Я буду стараться, буду! Еще чуть-чуть, и начну. Но бесконечная и, главное, бессмысленная в моем понимании суета доводила до такой степени истощения, что ни думать, ни размышлять, ни даже просто надеяться я уже не могла. Дни тянулись один за другим, как однообразная вязкая масса. Каждый час – по расписанию, каждый раз – одно и то же: без отличий, без смены настроений и ситуаций. Я запуталась в этой веренице: было такое чувство, что кто-то постоянно жмет кнопку повтора и я, ставшая механической куклой, вынуждена проделывать одни и те же утомительные движения сотни раз на дню. И еще улыбаться при этом.

От необходимости изображать из себя счастливую молодую мать в присутствии родных и близких я уставала больше всего. Намывала в который раз полы к приходу бабушек-дедушек, пекла шарлотку, наряжала ребенка и растягивала в улыбке губы. Мне хотелось заорать на каждого гостя в голос. Хотелось крикнуть в лицо: «Вы что, не видите?! Я умерла-а-а!» Но я была послушной механической куклой. И хорошо притворялась. Никто подвоха не замечал.

Примерно через шесть лет после рождения Нэллы я впервые попала на прием к психологу. Человек был хорошим знакомым моей мамы.

– Откуда у тебя депрессия? – позвонила она мне едва ли не сразу после приема.

– Давно, – я впервые решила сказать маме правду, – с момента беременности.

– Не может такого быть! – она не поверила. – Я ничего не замечала.

Разговор был исчерпан. Я не стала ничего объяснять: у мамы у самой оказалась нелегкая жизнь. И ни у кого из нас не было шанса вернуться в прошлое, чтобы что-то там изменить: иначе прожить мою беременность, роды и младенчество Нэллы. Так какой смысл все это ворошить?

Только спустя четырнадцать лет после рождения дочки, когда мы с мужем пошли учиться в Школу приемных родителей, я наконец окончательно поняла суть происходившего в те годы. Слишком сильный стресс. Послеродовая депрессия. Отрицание трудностей со стороны близких людей, утопавших в собственных проблемах. И невозможность пополнять ресурс собственными силами.

Главная задача истощенной мамы новорожденного – удовлетворять собственные потребности и психологические нужды. Спать, есть, кормить малыша, отдыхать, набираться сил, играть с младенцем. Все остальное первое время не имеет значения: это задачи родных и близких. Только восстановив силы, мама может стать источником крепкого иммунитета и надежной опоры для ребенка.

Но тогда обратиться за помощью мне было не к кому. Я знала, что близкие не поймут. И чувство вины все нарастало и нарастало как снежный ком. Мне оставалось только завидовать «нормальным» матерям, у которых любовь и счастье. Кому я могла рассказать о своих переживаниях? Никому. Все, что происходило со мной, было за гранью здравого смысла.

Не в силах больше выносить такую себя, я следом за Денисом стала прятаться от реальности. Физически оставалась с ребенком, в квартире, а фактически уплывала в параллельный мир: схватилась за диссертацию как за спасательный круг. Хоть в чем-то я должна была доказать миру свою состоятельность! И муштровала себя. Подъем, умывание, кормление, готовка, уборка, обед, уложить ребенка, сесть за компьютер – два часа не поднимая головы трудиться – полдник, прогулка, ужин, купание, сон. Жить роботом было легче. Если все действия исполнять точно, я выкраивала время для работы, ради которой придумала и осуществляла изо дня в день этот утомительный план. Только вот ночью мне было трудно. Донимали кошмары.

Отчетливо помню два. Первый – я снова в роддоме, на родильном столе и все уже закончилось, но врач вдруг подходит ко мне и говорит: «Ты знаешь, твоя девочка не слишком крепенькой родилась. Сейчас мы должны вернуть ее обратно, подождем пару месяцев, а потом снова придешь рожать». Второй – примерно с тем же сюжетом, только во сне звучал другой монолог врача: «Одного ребенка ты родила, но это еще не все. У тебя там остался второй. Его нужно доносить и через пару месяцев снова придешь рожать».

Я просыпалась в холодном поту от собственных рыданий и горячих слез, разъедавших глаза и кожу на щеках. Свет ламп родильного зала, лязг инструментов, запах лекарств. Я все это чувствовала как наяву. Рожать? Снова рожать?! Подкатывала тошнота, в ушах становилось горячо, сердце заходилось в груди. Я начинала ощупывать свой живот. Нет, все хорошо. Он абсолютно плоский. Потом бросалась к кроватке, проверить, на месте ли Нэлла. А вдруг?!

С удивлением, а заодно неземным облегчением обнаруживала, что та спокойно спит там, где ей и положено, или мирно дрыгает ножками, пытаясь выбраться из мокрых пеленок. Все еще горько рыдая от страха, я брала малышку на руки, целовала в пушистое темечко и нежно прижимала к себе. Все хорошо! Все самое страшное уже позади. Слава богу! Надо жить дальше.

Я понимала, что просто сойду с ума – не в переносном, а в самом прямом смысле этого слова, – если вдруг снова придется рожать. И тогда уже точно все кончено! Даже о моей Нэлле позаботиться будет некому.

А потом кошмары исчезли сами по себе. Так же неожиданно, как и появились – перестали сниться, и все. Я даже знала, по какой причине.

Нэлле было четыре месяца. Однажды утром я встала с постели и начала раскрывать шторы, чтобы солнце могло пробраться в спальню. Детская кроватка стояла недалеко от окна, и Нэлла с любопытством наблюдала за тем, как я встаю на цыпочки и раздвигаю занавески, впуская в комнату утро. Что-то показалось ей очень смешным в моих подтягиваниях и непривычных движениях, и вот она в первый раз в своей жизни в голос засмеялась. Заливисто, звонко. Я сначала не поверила своим ушам, потом обернулась к кроватке и увидела собственными глазами, как смеется моя крошечная дочь. Ничего милее ее счастливого личика и приятнее младенческого смеха на свете не было. Волна нежности и счастья затопила меня. Но восторг рассеялся так же быстро, как появился: Нэлла замолчала и потом, как я ни кривлялась перед ней, вставая на цыпочки, теребя занавески, даже подпрыгивая на месте, она так и не удостоила меня повторным смехом.

Но с того дня сознание у меня стало постепенно, шаг за шагом переворачиваться. Я хотела радовать Нэллу, хотела, чтобы она снова заливисто засмеялась. Звук детского смеха был лучшей мелодией из всех, что мне доводилось слышать. Он был моим лекарством. Я жадно ловила каждое мгновение этой музыки и чувствовала, как с каждым днем все больше влюбляюсь в собственного ребенка. Эти чувства ни с чем нельзя было сравнить, они возрождали из пепла, давали силы. Так вот что испытывают обычно матери с первого дня беременности! Вот откуда родом эта неизбывная жажда материнства и потребность дать жизнь!

Любовь к ребенку – мощный источник сил и энергии. Восторженные чувства помогают пережить беременность, роды, бессонные ночи, физическую нагрузку. К сожалению, не к каждой маме любовь к собственному ребенку приходит сразу, с момента зачатия.

А потом я сделала большую ошибку. Когда Нэлле было всего семь месяцев, уехала на неделю в Москву. О важнейшем периоде «донашивания» младенца тогда еще ничего не знала. Зато сроки диссертации поджимали. Научный руководитель торопил. Мне нужно было работать в Библиотеке иностранной литературы – планировала попасть туда еще год назад, но по причине беременности не сложилось. Ни сил, ни денег в тот период не было ни на что. Какая Москва?! В итоге первые полтора года аспирантуры прошли безрезультатно – сначала девять месяцев беременности и попыток хоть что-то заработать, потом тяжелые роды и полгода сложного состояния на грани помешательства. Откладывать работу над диссертацией дальше было нельзя.

Чудом удалось договориться с мамой, которая приезжала посидеть с Нэллой, когда я выбиралась в университет по делам аспирантуры. Она разделяла мое серьезное отношение к защите – сама кандидат наук, – но при этом не забывала ворчать: «Детей должны воспитывать родители!» Побыть с внучкой соглашалась в качестве огромного одолжения и всегда с таким недовольным видом, словно это было самым страшным наказанием в жизни. Когда я возвращалась домой из университета, мы часто ссорились – то я не так, как надо, сказала «спасибо», то не приготовила заранее ребенку обед. Мои визиты на кафедру случались нечасто, примерно раз в месяц, но я все равно потом мучилась болезненным чувством вины. Детей должны воспитывать родители. Мать должна быть счастливой. Взрослые люди должны справляться со своими обязанностями.

Ничего из этого у меня толком не получалось. И самым простым решением казался побег.

В Москве я ожила и встрепенулась. Работала в библиотеке от открытия до закрытия и наслаждалась покоем. Вечерами, прежде чем поехать к друзьям родителей, у которых остановилась, бродила по улицам и рассматривала прохожих, дома, витрины. Здесь все было иначе, словно в другой стране. Красивые чистые улицы. Хорошо одетые люди. Сталинские высотки, взрезающие шпилями облака. Я была словно заключенный, которого выпустили на несколько дней на волю. И взахлеб пила свободу. Депрессия отступила, я начала улыбаться. Москва стала для меня параллельным миром, в котором я снова вдруг человек и личность, а не женская функция. Конечно, скучала по Нэлле, представляла, как буду обнимать и целовать ее по возвращении – мне всюду мерещились ее озорные глаза и улыбка, – но домой не спешила. Хотела растянуть каждый день в библиотеке до бесконечности. Мне нужно было снова погрузиться в творчество, которое было в моем понимании квинтэссенцией свободы. Я хотела надышаться этим воздухом впрок, чтобы потом им жить.

Когда вернулась домой – наполненная силами, энергией и подзабытым, но таким родным желанием снова писать, – оказалось, что в мое отсутствие Нэлла научилась самостоятельно садиться и даже вставать в кроватке. Это стало шоком! Все время, что мы с утра до ночи оставались рядом, она таких невероятных результатов не выдавала: развивалась постепенно и шаг за шагом. Теперь к чувству вины оттого, что я плохая мать, добавились новые мучения – я пропустила много важных событий в жизни собственного ребенка, которые никогда больше не повторятся. Вот она, плата за свободу! За мой побег.

Черты лица дочери неуловимо изменились, она резко повзрослела за эти семь дней. Первые мгновения смотрела на меня настороженно, исподлобья, а потом сжалилась над мамой, улыбнулась и протянула ко мне самые нежные в мире ручки…

И, несмотря на угрызения совести, я все равно была рада тому, что поездка состоялась. Привезла целый чемодан исписанных тетрадок, снятых с редких книг копий и даже несколько букинистических изданий – в библиотеке в один из дней была распродажа. Я почти ничего не ела в Москве – там все было слишком дорого, – зато смогла сэкономить деньги на эти сокровища. Теперь у меня появился стержень, за который можно было держаться: работа над диссертацией стала опорой. С одной стороны, спасением. А с другой – опасным параллельным миром, в который я уходила, оставляя в реальном мире маленького ребенка. Я все чаще погружалась в свои мысли и теперь нередко в ответ на обращения Нэллы отвечала «угуууум». Тогда еще понятия не имела о том, как опасно для малыша эмоциональное исчезновение мамы.

Конечно, Нэлла чувствовала мою погруженность в работу. Ей становилось страшно оттого, что контакт с мамой утерян, она пыталась своим поведением привлечь внимание, показать: «вот она я!». Возмущенная моим «отсутствием», дочка научилась закатывать самые настоящие истерики – с валянием по полу, криком, слезами. Но стоило мне очнуться от размышлений, подойти и спросить ее: «Что случилось?», как она моментально прекращала скандалить. Улыбалась и тянула меня играть.

Ей нужна была вся мама, целиком – душой, мыслями, телом. Такова потребность ребенка первого года жизни.

Но тогда ее очевидных посланий я просто не понимала. Помню, только ругала себя за то, что плохо воспитываю маленькую Нэллу, и постоянно задавалась вопросами: «Когда только успела ее так избаловать?», «Почему позволяю манипулировать собой?». Хотя маленький ребенок на манипуляции не способен в силу уровня развития мозга. Он просто испытывает естественные потребности и заявляет о них. «Кричу и плачу не потому, что издеваюсь над мамой, а потому, что мне нужно быть рядом с ней». А мне-то казалось, младенец должен спокойно сидеть в кроватке, пока мама занимается хозяйством, пишет диссертацию и пропадает в далеких от дома мыслях. Не кричать. Не плакать. Не пытаться всеми средствами привлечь к себе внимание. Иначе это невоспитанный ребенок и за него стыдно.

Сегодня мне стыдно за те глупые мысли. Я просто не знала, что все в мире устроено иначе. Маленький ребенок будет удерживать маму рядом с собой, чего бы ему это ни стоило. Ему важно любой ценой сохранить эмоциональный контакт. Если вдруг он почувствует, что теряет важную нить, то начнет непростым поведением добиваться «возвращения» мамы. Кричать. Закатывать истерики. Влезать в опасные ситуации. А если и это не помогает – станет болеть. Малыш до года должен неотлучно быть с мамой. Причем с мамой отзывчивой и теплой. С мамой, которая откликается на его эмоции и потребности. Это его базовое право и источник здоровья, спокойствия, уверенности в себе. Ученые давно доказали, что, если ребенок теряет эмоциональный контакт со значимым взрослым, он испытывает сильнейший стресс. Широко известен эксперимент «Каменное лицо» (двухминутное видео «Stone face» можно посмотреть в Сети), в ходе которого матери получали задание сначала как обычно общаться со своими годовалыми детьми, а потом внезапно перестать реагировать на них. Сделать «каменное лицо» и не произносить ни слова. Первые секунды потери эмоционального контакта с мамой дети пытались привлечь их внимание – улыбались, издавали звуки, тянули ручки. А через минуту, не получив реакции, уже безутешно плакали. Отсутствие внимания мамы – непереносимая мука для маленького ребенка.

Я ничего этого не знала, не понимала: боялась «потерять» время и «упустить» жизнь. Не хотела навеки остаться нищей аспиранткой с недописанной диссертацией. Мне казалось, нужно воспитывать Нэллу, учить ее слушаться маму, чтобы самой мыть полы, стирать одежду, готовить еду и, главное, заниматься наукой.

Мама и ребенок на первом году жизни – это единое целое. Не случайно этот период называют «донашиванием». У ребенка есть жизненно важная задача – быть рядом с мамой, которая откликается на его потребности, – только так он чувствует себя в безопасности, только так формируется надежная привязанность и основа благополучия.

Глава 5
Больница

Наша жизнь продолжалась. Я все больше уходила в диссертацию. Мир зарубежной литературы – работа на стыке эстетических взаимодействий двух поэтов, Алджернона Суинберна и Шарля Бодлера – затягивал меня. Я и без того с детства жила только книгами: читать и писать научилась с четырех лет, с тех пор ни разу не прерывалась, за исключением беременности и нескольких месяцев после родов. А теперь творчество стало единственным надежным источником вдохновения и восторга. Возвращение в любимый мир удерживало от того, чтобы провалиться в бездну.

Скоро на кафедре состоялась защита первой главы, а потом – второй. Не знаю, как именно, но я справлялась. «Прекрасный язык», – отмечала заведующая кафедрой. «Крепкая работа», – говорили профессора. Можно было двигаться дальше – к третьей главе и предзащите.

А вот семья наша крепостью, напротив, не отличалась.

Отношения с Денисом оставались вынужденными и больше не приносили радости. Если до беременности мы еще время от времени впадали в чувственные безумства, то теперь между нами не было никакой близости – ни душевной, ни физической. Первые шесть месяцев после родов мне даже подумать было страшно о супружеском долге. Я не ждала от этого действия ничего, кроме адской боли. Ужас был такой силы, что стоило Денису прикоснуться ко мне, как в голове вспыхивали лампы родового зала, лязгали инструменты, возвращались тошнота и жар в ушах. Мы жили практически как соседи: каждый выполнял свои функции в семье и был обижен на другого за то, что тот не замечает усилий. Восторженная юношеская любовь исчезла, казалось, навсегда. А ведь когда-то она была для меня стержнем и основой жизни.

Помню, я тогда горько усмехалась над фразой «дети укрепляют семью». Мне она казалась циничной издевкой.

Денис по-прежнему пропадал на работе, а когда появлялся дома, ругал меня за то, что я плохая мать. Я охотно с ним соглашалась. Да, я плохая мать. Никто не спорит. И доказательств тому – вагон. Я не получаю должной радости от материнства двадцать четыре часа в сутки. Постоянно «сбегаю» в свою диссертацию и мысли о ней. Не люблю заниматься домашним хозяйством. Ну и в качестве вишенки на торте – учу ребенка дурному.

– Таю мать! – сказала Нэлла, случайно смахнув со стола чашку и глядя вопросительно на осколки: плакать заранее или все обойдется.

Мое любимое ругательство звучало из ее уст так забавно и мило, что я едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. Пока соображала, можно хохотать или это будет непедагогично, Денис вдруг начал орать на нас обеих.

– Так нельзя говорить! – досталось Нэлле: она сидела теперь, опустив голову и глядя исподлобья, готовилась заплакать. –  Это все твои словечки, – переключился муж на меня, – ты вообще не контролируешь свою речь! На днях я лично слышал от Нэллы слово «бять».

Оправдываться было бессмысленно: да, все именно так. Это мои слова. Какая жизнь, такая речь. Бытие определяет сознание. Не было у меня другого способа выразить то, что я чувствовала в своем капкане.

– Чья бы корова мычала, – огрызнулась я, – тебя вообще дома никогда нет!

Конечно, мы поругались. А Нэлла смотрела на нас и плакала. Я потом еле-еле сумела ее утешить. Стоила эта очередная травма – бурные конфликты у нас случались нередко – нескольких матерных слов? Не знаю.

Семья для маленького ребенка – это весь мир. Конфликты между родителями всегда угрожают целостности его мира. Зато добрые отношения между родителями становятся основой уверенности и спокойствия. Безразличие между мамой и папой, взаимное раздражение, агрессия негативно сказываются на общем состоянии и благополучии ребенка.

Дома стало невыносимо. Игра в жену, хозяйку и мать под вечную критику Дениса и мамы разрушала меня изнутри. Я не могла быть собой и говорить все, что думаю, – мне казалось, близкие тогда упекут меня в психушку. Если уж от пары невинных слов начинают яриться. Как скажешь им, что мне не нравится быть дома с ребенком одной?! Как произнести, что я не готова была рожать?! Как вслух озвучить, что устала от нищеты?! Нельзя ничего подобного говорить. Все так детей растили, и ничего. Ни у кого денег не было. Никому няньки не помогали. У всех мужья с утра до ночи на работе. Ишь, какая нежная! А раньше в поле рожали. В окопах, во время войны. И ничего, поднимали своих детей. Все вырастали людьми. Замуж выходить они, видишь ли, научились, а детей воспитывать – нет. Эгоисты!

«Подумаешь, нет денег! – вела я внутренний монолог. – У всей страны их сейчас нет. Ты теперь мать, что-нибудь придумай! Опять на три дня до зарплаты в доме остался один гребаный куриный окорочок? Ничего. Отделим мясо от костей, приготовим плов – риса побольше. Из костей сварим бульон: что в доме осталось, туда сгодится. Пусть будет суп. Все так живут. Тебе еще повезло, что Денис новую работу нашел, на которой ему теперь каждый месяц платят». До этого – он в НИИ, я в аспирантуре – сидели совсем без еды, на продуктовых наборах от родителей. Отказывались для виду, а на самом деле только и ждали выходных, чтобы поехать к одной бабушке или к другой. Наесться на неделю вперед и получить гостинцы с собой. Было стыдно. Невыносимо стыдно! Взрослые люди, оба с высшим образованием, а побирались словно нищие.

Бедность – один из серьезных факторов риска для благополучия ребенка. Если родители, оставаясь в стрессе из-за постоянной нехватки денег, не находят в себе сил пересмотреть собственную жизнь и начать решать материальный вопрос, велика угроза развития кризиса семьи. Именно поэтому важнейший вектор приложения усилий государства и общества – это семьи с маленькими детьми.

Были такие периоды, когда на весь месяц у нас оставались лишь продуктовые талоны – их мне выдавали в университете как малоимущей семье. На талоны можно было купить в магазине продукты. Но только в одном, конкретном, и там никогда не продавали ни мяса, ни фруктов. Но крупы, макароны и, самое важное, – детское питание там, к счастью, были. Если приходилось покупать молочные смеси на деньги, то моей аспирантской стипендии – пятьсот рублей – хватало ровно на две банки. Нэлле нужна была особенная, гипоаллергенная, без коровьего молока. Две банки – это всего три дня кормлений. Грудное молоко у меня давно пропало: еще когда Нэлле было четыре месяца. Чего только не делала, чтобы его вернуть! Сейчас думаю, причиной был постоянный стресс, который нарушал многие функции организма. О том, что не все в порядке, говорили и вялые, но настойчивые кровотечения, которые длились по нескольку недель кряду.

Я старалась внушить себе, что ничего ужасного не происходит. У многих нищета, усталость, болезни, да еще и квартиры своей нет в отличие от нас – приходится угол искать. А мне сказочно повезло, спасибо дедушке с бабушкой за наследство! И если уж неплохая жизнь – муж, ребенок, квартира, аспирантура – вызывает у меня депрессию, то это вопрос к моему внутреннему устройству. К его абсолютной неправильности. Нужно было рождаться нормальной женщиной, а не эфемерным существом, которому нужна только литература.

В нашей стране отсутствует культура запроса на помощь. Большинство людей не умеют просить о поддержке: боятся выглядеть глупыми, неумелыми, неполноценными. И это высокая зона риска, особенно для семей с маленькими детьми. Культуру помощи – а не осуждения – и запроса на нее необходимо всеми силами развивать.

Нэлла тем временем подрастала, и с каждым месяцем мне становилось все легче. Жизнь по-прежнему вертелась по заведенному расписанию: подъем, завтрак, уборка, прогулка, обед. Но с дочкой становилось все интереснее, она взрослела на глазах. Едва научившись говорить, болтала без умолку, при этом по-своему переделывая любую услышанную от взрослых фразу. Мои наставления за обедом: «Когда я ем, я глух и нем» наш словоохотливый ребенок тут же превращал в нравоучения Денису или бабушке: «Когда я гухо ем, я не агаваиваю».

Нэлла росла наблюдательной, умной и без устали комментировала все, что наблюдала вокруг себя.

– Дети во дворе дужат за кофеты, – глубокомысленно изрекала она.

– Да? – мне было интересно услышать ее мнение. – И как ты это поняла?

– Им дашь кофету, – объясняла дочка, – они пока жуют, с тобой игают.

– А-а-а, – я улыбалась, – интересное наблюдение!

– Мама, купи сосатейных!

Помню и другой разговор. Однажды Нэлла не хотела возвращаться с прогулки домой и приводила мне в пример бегающего вокруг детской площадки дворового щенка.

– Щенек маенький, а куяет! – возмущалась она.

Домой мы все-таки ушли – по расписанию был обед и сон, а у меня два часа работы над диссертацией, – но Нэлла еще долго не могла успокоиться и смириться с тем, что ее, уже большую, увели, а маленький щенок остался играть во дворе. Пока я разогревала суп, она подтащила к окну табурет, взобралась на него и долго смотрела на улицу, восклицая с укором:

– Щенек куяет и куяет! Один куяет. Какой!

Чем старше становилась моя ненаглядная малышка, тем больше она походила на юлу. Ни минуты не могла усидеть на месте. Ей всюду нужно было залезть, все достать. Стоило, например, зазвонить телефону – тогда еще были проводные аппараты с крутящимися дисками – как она, понимая, что я минимум несколько минут буду занята разговором, стремглав неслась в кухню. Там подставляла к обеденному столу табурет, залезала на него, со стола перемещалась на холодильник и так дотягивалась до полочки под самым потолком, на которой стояли маленькие стеклянные игрушки – часть моего наследства. Их собирали еще бабушка с дедушкой. Конечно, брать их было строго запрещено. Разумеется, залазить в полтора годика на холодильник опасно. Понятное дело, все мои разговоры при таком раскладе укладывались в тридцать секунд. А потом я бежала снимать Нэллу с верхотуры. И так было во всем. Дочка умела улучить момент, когда я занята, и сотворить что-нибудь выдающееся: выпотрошить все полки с книгами и кассетами. Вытянуть из кассет пленку. Открыть коробки с дисками и достать все до одного. Хорошенько все это перемешать и изучать в ей одной известном ключе и порядке.

От непонимания, что ребенок именно так познает мир – сначала пробуя на вкус, потом разбирая на части, щупая, перекладывая, доискиваясь до сути, – я страшно уставала. Мне казалось, Нэлла делает все это лишь потому, что я плохая мать и не сумела воспитать послушную дочку, которая целый день ходит в чистом платьишке с аккуратными забавными «хвостиками» и ничего не трогает. Мне и в голову не приходило, что ни один ребенок не может сидеть тихо в уголке на радость взрослым.

Нормальное развитие ребенка движется любопытством и тягой к исследованию всего, до чего малыш может дотянуться. Большая ошибка не позволять ему изучать окружающий мир. Лучшая развивающая среда – это доступность значимого взрослого. И манипуляции с предметами вокруг.

Единственным настоящим лекарством, которое помогало мне справиться с семейными трудностями, была диссертация. Чтобы продвигаться в работе, мне нужно было снова ехать в Москву. Для Дениса я делала вид, что для меня эта поездка – тяжелая обязанность, вынужденная работа, что я не хочу отрываться от ребенка. Но на самом деле была снова счастлива на пару дней погрузиться в свободу. Библиотека имени Рудомино стала моим убежищем. Тихой, спокойной гаванью и воплощением мечты. В предыдущую поездку благодаря сыну московских друзей моих родителей я познакомилась с интересной компанией молодых людей – большинство из них тоже учились в аспирантуре – и теперь рвалась не только к работе над диссертацией, но и к новым встречам.

Как и в прошлый раз, Москва меня оживила. Библиотека, книги, литература, вечерами общение с ребятами, у которых те же задачи – кандидатский минимум, предзащита, защита. Мы говорили на одном языке. Это был маленький рай!

А потом – снова домой.

В тот раз Нэлла приехала вместе с Денисом встречать меня на вокзал. Я увидела ее на перроне – тоненькую, напуганную шумом и суетой, в промокшем под дождем плаще. Такого печального, ищущего и серьезного взгляда я у своего ребенка не видела раньше никогда. Ком застрял в горле, все внутри болезненно сжалось. Я соскочила на платформу и побежала к ней, широко расставив руки. Она увидела меня, засияла счастливой, немного смущенной улыбкой и рванула навстречу. У меня чуть сердце не разорвалось. Я с разбегу присела перед ней на корточки, поймала в объятия и долго не отпускала. Мы сидели посреди платформы, обнявшись, и чуть заметно покачивались. Как ласково она обнимала меня! Как сильно я любила ее!

А через несколько месяцев мы с Нэллой попали в больницу.

Обычная простуда. Ничего страшного на первый взгляд. С годика дочка довольно часто болела: то нос забит, то горло красное. Тогда я не понимала взаимосвязи иммунитета ребенка с прочностью и надежностью его привязанности к маме. Зато теперь прекрасно осознаю прямую причинно-следственную связь.

В тот раз все оказалось хуже – у моей малышки началось воспаление легких. Заложенность носа обернулась сухим кашлем, потом он стал влажным. Вот только участковый педиатр никак не мог разглядеть причины. Страх за жизнь ребенка накатил новой волной – в кашле Нэллы я отчетливо слышала опасность. Попросила знакомую девушку-педиатра, с которой до беременности занималась английским языком, приехать и послушать.

Нас тут же госпитализировали.

Уже с порога детской больницы меня стало трясти. Те же крашеные коридоры. Те же люминесцентные лампы, потрескивающие как в роддоме. Те же убогие палаты с одной железной кроватью на двоих – сетка до пола. С каждым днем лечения Нэлле становилось все хуже. Антибиотики действовали на желудок, ее постоянно тошнило, она не могла ничего есть. Я не останавливаясь носила ее на руках – как в первые дни, в роддоме – и чувствовала, что ребенок становится все легче и легче. А врачи только отмахивались от нас. Как и тогда.

– Она третий день ничего не ест! Ее постоянно рвет!

– Может, – глубокомысленно предположила врач, – она у вас земли из горшка с цветком наелась? Вон фикус в коридоре стоит рядом с палатой.

– Вы что говорите?! – от наглости и абсурда у меня потемнело в глазах. – Я три дня ее с рук не спускаю! Полуторагодовалый ребенок голову не может поднять, у нее нет сил. Какая земля?! Она ничего не ест!

– Кормите! – возмутилась врачиха, как будто и не слышала того, что я говорю. – Наше дело лечить!

Я снова была во всем виновата. Плохая мать. На кого мне было пенять, кроме самой себя?

Ревела дни напролет, вышагивая с Нэллой на руках от окна до двери палаты. Мне было жалко ее. Я умирала от любви к своему ребенку и страха за ее жизнь. Шептала дочке на ушко все ласковые слова, которые только приходили в голову.

Нас мучили две недели в стационаре: никто не слышал и не хотел понимать, что происходит. Мы обе превратились в полуживых скелетов. У меня снова открылось кровотечение. И только после этого врачи решили отпустить нас долечиваться домой – от греха подальше.

Если бы кто-то подсказал мне тогда, как нужно разговаривать с врачами. Если бы кто-то убедил, что нужно слушать только себя, когда дело касается ребенка. Никто лучше мамы не знает, что нужно малышу. Никто не смеет указывать, что ей делать! Но ничего из этого мне в голову не приходило. Я боялась врачей и обвиняла во всем себя – плохую мать.

Материнству не учат в школе. Далеко не всем мамам оно передается в наследство. Отсутствие осознанности, понимания истинных потребностей и нужд ребенка – источник серьезных проблем. Учиться быть мамой и папой, получать знания о детской и семейной психологии нужно каждому родителю.

Глава 6
Киндидак ку-ку

Шел последний, третий, год аспирантуры. Нэлле к тому времени исполнилось два годика. Мы с ней жили прежней жизнью – вставали, завтракали, готовили, играли, читали, учили первые буквы. Новшеством было то, что у нас появилась няня на несколько часов в день – для прогулок. Нэлла отказывалась спать по два часа подряд, а мне нужно было дописывать последнюю главу диссертации и готовиться к защите.

Дочка на удивление легко пошла на контакт с незнакомым взрослым и быстро привыкла к няне. Потом первую женщину по не зависящим от нас обстоятельствам сменила вторая, чуть позже третья. Нэлле, казалось, было все равно. Она спокойно уходила на прогулку с каждой новой няней и весело щебетала с ней. Тогда мне все это не казалось тревожным знаком. Даже наоборот. Я восхищалась общительностью своей дочки. И хотела для нее самого лучшего: как понимала это сама.

За полгода до защиты я заявила мужу, что наша девочка растет и ей теперь нужна отдельная комната. Сколько можно спать в детской кроватке рядом с родителями?

– Денис, давай поменяем квартиру, – завела я опасный разговор.

– Денег нет.

– Нам уже тесно здесь.

– Тебе надо, ты и меняй! – разозлился он.

И я это сделала. Заняла у своего дяди огромную кучу денег в надежде на то, что сразу после защиты начну зарабатывать и стану отдавать долг. Нашла трехкомнатную квартиру неподалеку от наших с Денисом мам – в итоге мы оказались в соседних домах, еще и детский сад во дворе, все прекрасно – придумала схему размена для хозяев трехкомнатной, отыскала нужные варианты и оформила сделку. Мы переехали в ноябре.

Защита диссертации была назначена на февраль.

Утро того дня выдалось нервным. Нэллу отвели к маме Дениса, а моя мама вместе с мужем, оставив меня наедине с докладом – последний прогон перед защитой, стали упаковывать продукты для банкета. Стол планировалось накрыть на кафедре. Денег на кафе или даже столовую у нас не было. К тому же пришлось оплачивать билеты из Москвы в Казань двум приглашенным профессорам: провести защиту силами профессорско-преподавательского состава родной кафедры считалось несолидным.

Первые минуты на защите я дрожала от страха перед почтенной публикой. Однако вид засыпающих профессоров быстро привел меня в чувство. Голос окреп. Появилась сила. Я осмелела, увлеклась, стала шутить. И разбудила аудиторию. За те десять минут, что длилось выступление, я впервые за долгое время почувствовала уверенность в себе. Все, что способно затронуть человеческую душу, помочь ей переродиться, как мне казалось, было сосредоточено в литературе. Я снова ощущала себя живой, умела передавать аудитории вдохновенный настрой. Профессора встрепенулись, расцвели множеством ярких комментариев и интересных вопросов. Нам с героями диссертации – Бодлером и Суинберном – удалось растревожить, вовлечь. И это было прекрасно!

Мне хлопали в конце защиты, а я стояла за кафедрой и думала о том, что диссертация стала для меня терапией. Как бы ни было трудно, я справилась. Лечилась с помощью искусства от обид, унижения, боли.

Забеременев, боялась, что с литературой будет покончено. Я мечтала стать писателем с шести лет, хотела защитить блестящую диссертацию по зарубежной литературе, а жизнь внесла свои коррективы. Но теперь мне снова казалось, что не все еще потеряно. Даже с ребенком на руках можно чего-то желать и идти вперед.

Почему в моей больной голове долгие годы было иначе?!

Установка «дети обуза» и «жизнь заканчивается с появлением детей» причиняет материнству огромный вред. Откуда она берется? Из отношения нашего общества к детям. Из тех посылов, которые транслируют девочке в период взросления.

Банкет после защиты прошел как нельзя лучше. Возбужденные и раскрасневшиеся профессора говорили охотно и много. С повышением градуса за столом росло число комплиментов. Мне прочили большое научное будущее, утверждали, что такая кандидатская «является серьезным заделом для докторской». И я размечталась, что, может быть, когда-нибудь смогу решить материальные проблемы – стану обеспеченной дамой – и тогда вернусь в науку. Успею посвятить остаток жизни литературе и тем великим чувствам, которые она способна внушить.

Но только не сейчас. Сейчас мне нужно было выбраться из нищеты. Решение к моменту защиты было принято: в университет я не вернусь. На зарплату преподавателя, ассистента кафедры, просто не выжить. А мне предстоит отдавать долги и ставить на ноги ребенка. Я не исключала, что придется делать это одной – на поддержку Дениса, с которым мы расходились во всем, включая вопросы воспитания, в тот период жизни надеяться было бессмысленно…

Вечером мы вернулись домой, и Нэлла тут же забралась ко мне на колени – едва я успела плюхнуться в кресло и вытянуть ноги. Она с любовью заглянула в глаза, хитро прищурилась и спросила.

– Мама, ты теперь киндидак ку-ку?

– Да, – произнесла я, давясь от смеха, – кандидат наук.

– А давай, – она заливисто захохотала, – тогда напишем тебе на лбу «мооозьгиии»!

И мы с ней, счастливые, рассмеялись. Нам теперь было так хорошо вместе! Моя умница, мое сокровище. Неземная любовь. Болезненная и трудная, но самая важная в жизни.

Окрыленная, я начала искать работу в Казани. Составила резюме. Написала текст на русском и на английском. Все, как положено: высшее образование, степень кандидата наук, свободный английский, испанский, французский. Владение компьютером. Навыки коммуникаций. Презентабельная внешность.

И начала обивать пороги крупных компаний Татарстана в надежде найти денежное место.

– А что вы делать-то умеете? – спрашивали меня в отделах кадров с неизменным татарским акцентом.

Я перечисляла.

– Значит, ничего, – задумчиво тянули солидные дамы. – Татарский язык хоть знаете в совершенстве?

– Нет, – я боролась с обидой и стыдом одновременно.

Татарский язык, значит, обязателен, а кандидатская степень это ничего.

– Тогда только на должность секретаря.

– Какая зарплата? – каждый раз я падала духом.

– Сто долларов, – отвечали мне и понижали голос до шепота, – только учтите, интим включен.

Чем дольше я ходила по «собеседованиям», тем яснее понимала: будущего у меня в Казани нет. Могу быть преподавателем за двадцать пять долларов в месяц. Могу секретарем с функцией «все включено» за сто. Ради этого нужно было столько лет учиться? Ради такого унижения, несмотря на все препятствия, стоило идти к защите?

Мысль о Москве начала складываться постепенно. Сначала ее подкинул один из новых московских знакомых. Потом другой – как раз сын друзей моих родителей – сказал, что я могу жить у них с женой в квартире первое время. Третий приятель подтвердил, что работа в столице найдется для всех, кто знает, что такое ответственность и дружит с головой. В довершение ко всему я встретила на улице старого друга, всемирно известного сегодня ювелира Ильгиза Фазулзянова, который, едва мы успели поздороваться, радостно сообщил: «Мы с женой скоро переезжаем в Москву!» Они ехали вдвоем, чтобы обосноваться на новом месте, а маленького сына – он был немногим старше моей Нэллы – оставляли ненадолго с бабушкой в Казани. Как только снимут жилье, решат основные вопросы, планировали сразу его забрать.

Я подумала тогда, что это и мой вариант.

После всех разговоров забросила походы по компаниям и агентствам Казани. В них не было смысла. Выгадав спокойный вечер, когда муж пришел с работы пораньше, а Нэлла вовремя легла спать, я решилась на тяжелый разговор.

– Денис, что ты думаешь о Москве?

– Ничего, – муж безразлично пожал плечами, – мне там не нравится.

– Почему?

– По всему, – он поморщился, – шумно, людно, противно.

– А если там найдется хорошая работа? С перспективами роста?

– Мне это зачем? – он с подозрением посмотрел на меня. – Что ты опять придумала?!

– Ничего, – я виновато опустила голову, – мне нужно найти работу. В Казани не получается…

– И что?! – он вытаращил на меня глаза.

– Я хочу поехать в Москву. Попытаться устроиться там. Ты поедешь со мной?

– Ты совсем больная? – он уже не сдерживал чувств. – Мы только что поменяли квартиру!

– Я помню…

– У тебя здесь ребенок, семья, – он говорил так, словно я ничего не понимала, – родители, наконец.

– Я все это знаю, – слезы уже катились из глаз, – но мне надо найти работу! Надо вылезти из долгов и начать нормальную жизнь!

– Тебя никто не просил залезать в долги! Тебе надо, – он зло сверкнул глазами, – ты и езжай!

Денис встал так резко, что стул за его спиной упал, и, в бешенстве долбанув кулаком в стену, скрылся в спальне. А я еще долго сидела в кухне. Потом тихо вошла в комнату Нэллы и села на пол рядом с ее кроваткой. Подтянула колени к подбородку и взяла в свою ладонь ее крошечную теплую ручку. Так мы и встречали рассвет – она тихо посапывая и морща лобик во сне, а я сдерживая рвущиеся наружу всхлипы и поливая слезами собственные колени.

Через несколько дней мы с Денисом вернулись к тому разговору. Он по-прежнему не хотел никуда ехать. Я понимала, что мне – такой уж характер – не отступить. Тогда и решили вместе с ним, что это развод. Оформим документы потом, сейчас не до этого. Хотя по факту и так давно уже все с нами ясно. Нет никакой семьи. Никаких общих целей. Мы оба можем быть с этой минуты свободны. Я была благодарна Денису за то, что он услышал меня: не стал стыдить, унижать. Понял, что для меня это важно.

– С жиру бесишься! – высказывала мне мама на следующий день. – Решила оставить ребенка при живой матери сиротой?!

– У тебя тут муж, ребенок, квартира, – пыталась урезонить свекровь, – в Москве, сколько ни получай, все равно не хватит!

Я слушала, кивала и старалась не разреветься при них. Мне было нечем крыть. Да, я ужасная мать. Да, я все равно хочу уехать. Что бы они ни говорили.

Все дни, оставшиеся до отъезда, я проводила с Нэллой. Мы играли, разговаривали, гуляли, и я с трудом сдерживала слезы. Ночами, когда она засыпала, ложилась у ее кроватки на полу и гладила маленькие шелковистые ручки. Смотрела на нежное личико, бархатный лобик, который то морщился, то разглаживался во сне. Слезы текли у меня из глаз бесконечными ручьями. Мне казалось, что утром я увижу в зеркале две глубокие борозды на своих щеках. Но нет. Вода не оставляла следов. Только веки становились припухшими.

Я думала, думала, думала. Бесконечно. И все яснее приближалась к самому смелому и тяжелому решению в своей жизни – оставить собственного ребенка, пусть и на короткое время, чтобы попытаться стать в этой жизни кем-то. «Такой ценой?» – спрашивал внутренний голос. И я заходилась в новом приступе отчаяния и истерических слез. Конечно, собиралась приезжать каждые выходные, конечно, планировала как можно быстрее найти денежную работу, чтобы снять жилье и забрать Нэллу с собой. Но при этом понимала, что это минимум несколько месяцев. Как пережить их в разлуке?!

Дочка чувствовала, что со мной что-то не так. Льнула и ласкалась как никогда раньше. Все время моя нежная красавица двух с половиной лет от роду просилась на ручки, требовала, чтобы я покачала ее перед сном, как младенца, и тихонечко спела колыбельную. Так мы и дожили, снова слепившись в единое целое, до апреля. Я старалась подготовить Нэллу к своему отъезду, пыталась заранее все объяснить. Работала над тем, чтобы у них с няней сложились хорошие отношения – наконец мне удалось найти чудесную девушку с проживанием, студентку педагогического вуза.

А потом настал решающий день.

Нэлла вышла проводить меня в коридор и прислонилась щекой к дверному косяку. У нее в глазах была печаль, которая пронзала насквозь.

– Мама, не уезжай! – сказала она четко.

– Малыш, – я встала перед ней на колени и прижала к себе, – я скоро вернусь за тобой! Буду приезжать каждые выходные. Я люблю тебя больше жизни! Ты слышишь?

– Да, – она серьезно кивнула и снова попросила: – Мама, не уезжай!

За ночь в поезде я ни на миг не сомкнула глаз. Лежала в вонючем плацкартном вагоне, уткнувшись носом в грязную стену, и обливалась слезами. «Киндидак ку-ку, киндидак ку-ку», – шептала солеными губами в такт стуку колес. И ругала себя, ругала, ругала…

Разлука матери и ребенка до трех лет, пусть даже на короткое время, это несправедливое и страшное наказание для обоих. У решения расстаться масса последствий, которые после будет трудно преодолеть.

Глава 7
Карьера

Я ненавидела себя по приезде в Москву. Депрессия стала невыносимой: уже не различала никого и ничего вокруг. Перед глазами стояла только Нэлла: я видела ее четко, ярко, а все остальное сквозь туман. Мне хотелось вернуться к ней первым же поездом, но я не могла себе такого позволить.

– А мы тебе говорили! – сказала бы мама.

– Вот и хорошо, – успокоила бы свекровь, – с самого начала все было ясно!

Я не пошла на вокзал покупать билет в Казань в день приезда. Хотя только этого мне тогда хотелось. Зато через силу оделась, нарисовала на бледном лице глаза и губы, а потом потащилась на улицу Коровий Вал. В агентство по подбору персонала, которое нашла еще в Казани через Интернет. В неприглядном здании пахло плесенью и сыростью – не ремонтировали его, такое ощущение, с момента постройки. Поднялась в дребезжащем лифте на третий этаж. Нашла нужный кабинет, поздоровалась со спиной одинокой девушки в офисе и застыла в дверях.

– У вас назначено? – сотрудница даже не повернула головы.

– Нет.

– Мы без записи не принимаем, – отрезала она.

– Английский в совершенстве, французский, испанский, высшее образование, степень… – я как робот стала перечислять.

Оставить ребенка, приехать в Москву ради того, чтобы получить от ворот поворот? Я все сломала в своей жизни и разорвала. Хотят или нет, а им придется меня принять.

– Английский?! – она вдруг встрепенулась и посмотрела на меня.

– Да.

Изучила внимательно – с головы до ног – и поднялась с места.

– Идемте со мной!

Через минуту мы сидели в кабинете директора агентства, пили чай, и он объяснял мне, что нужно сделать. Через полчаса я уже беседовала по телефону с журналистами из Великобритании, которые искали переводчика. А следующим утром ехала в импровизированный офис Daily Telegraph в Москве – двухуровневую квартиру, которую международная команда сняла под свой проект в Трехпрудном переулке. Я не была профессиональным переводчиком. Мне просто нужны были деньги. Мне было важно как можно скорее заработать их, чтобы забрать Нэллу из Казани в Москву.

Собеседование прошло успешно. Меня наняли. В тот же день мы поехали брать интервью у министра сельского хозяйства – благо журналисты по телефону заранее предупредили, чтобы я приходила на собеседование в строгом костюме. В скудном гардеробе как раз был один такой: мама заказала для меня у знакомой портнихи на защиту диссертации. Потом мы оказались в приемной еще одного члена правительства. И еще. А на следующий день по плану были владельцы крупного бизнеса… Двадцать пять долларов я получала за каждый день работы. Наличными.

Ровно столько составляла моя месячная зарплата в вузе Казани.

Заработанных за первую неделю денег хватило на жизнь в Москве, на подарок Нэлле – купила ей яркий рюкзачок из лоскутков разноцветной кожи, – билеты в Казань в пятницу вечером и еще осталось пятьдесят долларов. Их я повезла домой, чтобы начать отдавать долг.

В будние дни я жила в Москве, работала с журналистами. На выходные уезжала в Казань. Так прошло несколько месяцев, пока проект Daily Telegraph в Москве не подошел к завершению. Теперь мне предстояло найти постоянную работу. Я стала спрашивать о ней владельцев крупного бизнеса после каждого интервью. К счастью, откликнулась женщина, директор авиакомпании: «Да, мне нужен личный помощник!» «Как хорошо, что это не мужчина», – подумала я и тут же согласилась. Журналисты уехали назад, в Великобританию. А я стала сотрудником авиакомпании. Сняла квартиру в Москве, напополам с такой же, как я, несчастной мамочкой, оставившей своего ребенка на бабушку в родном городе и приехавшей на заработки, и стала пахать.

Выходные – в Казани. Всю неделю с раннего утра и до поздней ночи – на работе. Трудовой день в офисе генерального директора начинался ровно в девять утра и заканчивался за полночь. Я ничего не знала о бизнесе – казанские кадровики были правы, – мне пришлось учиться всему с нуля. Читать каждый документ, вникать, наблюдать. И я училась. Причем так, что даже моя начальница не замечала подвоха: дела были в порядке. Через месяц она выгнала моего напарника за разгильдяйство – он практически ничего не делал, только смотрел на рабочем компьютере порнографию – и оставила меня одну. Зарплата выросла вдвое. Из помощника меня официально переименовали в руководителя аппарата.

Была это работа моей мечты? Нет. В ней не было ни творчества, ни литературы. Зато было обещание стабильности и материального достатка. А главное, воссоединения с Нэллой. Каждый день я уставала так, что едва держалась на ногах – сон по пять часов в сутки, бесконечные поезда, мультизадачность. Чтобы забрать ребенка как можно скорее, экономила на всем: и в крупном, и в мелочах. Не тратила денег на одежду. Носила посменно два костюма, которые у меня были. Почти не покупала еду. Помню, как расстраивала меня забывчивость начальницы. Время от времени, не понимая этого, она проделывала огромные дыры в моем скудном бюджете: просила купить ей выпечку в модной кофейне и забывала вернуть деньги.

Отсутствие поддержки близких людей нередко заставляет человека доказывать свою состоятельность безжалостными способами. С одной стороны, это мощный стимул к развитию, а с другой – серьезные проблемы для здоровья и семейных отношений.

– Денис, приезжайте с Нэллой, пожалуйста, хотя бы в отпуск, – умоляла я бывшего мужа, с которым мы так и не удосужились оформить развод, – я без вас не могу!

– Ладно, – нехотя согласился он.

И они приехали. Вместе с Нэллой и моей мамой. Ураааа!

Я старалась изо всех сил, показывая родным Москву. Мы ездили по музеям, гуляли в парках и ходили в Кремль. Я даже взяла Нэллу с собой на работу в субботний день – мне хотелось, чтобы ей понравился шикарный офис на «Павелецкой», чтобы она захотела остаться в Москве. Денис тоже постепенно смягчался и уже не говорил, что ненавидит этот шумный и людный город. Ходил, пристально рассматривал улицы и дома, словно примерял все это на себя.

Через неделю они уехали, а вскоре после этого муж поддался на мои уговоры «приехать на разведку». Каким-то чудом выбрался в командировку и в тот же день нашел работу в столице: в той самой компании, куда привез бумаги от своей конторы. Я была вне себя от радости. И пусть мы больше не испытывали друг к другу сильных чувств, не ощущали любви после всего пережитого, зато у нас появились общие цели и сохранилась ответственность за ребенка. Переезд мужа означал главное: очень скоро мы сможем забрать Нэллу в Москву! Две зарплаты позволят решить вопросы гораздо быстрее.

Так и случилось. Через пару месяцев уже забрали Нэллу к себе!

К приезду ребенка мы сняли трехкомнатную квартиру со свежим ремонтом и детским садиком во дворе: выходишь из подъезда, и ты уже у ворот. Наша соседка тоже смогла наконец забрать ребенка из родного города, и мы переехали вместе: дешевле и веселее. Я парила на крыльях счастья. В то время мне было море по колено. Предлагала начальнице новые проекты, чтобы зарабатывать больше. Задумала оформить кредит под двадцать процентов в валюте и поручительство работодателя, чтобы купить однокомнатную квартиру в Москве. Это выглядело безумием, но других вариантов найти денег на жилье без прописки не было. Я планировала быстро продать нашу трехкомнатную квартиру в Казани и досрочно погасить кредит.

– Денис, нам нужно купить квартиру, – заикнулась я, прежде чем самостоятельно начать процесс, – для детского сада понадобится прописка. Да и вообще.

– Тебе нужно, ты и покупай, – на этот раз добродушно ответил он.

Я восприняла его слова как поддержку.

Квартиры тогда росли в цене на сто процентов в год. Действовать нужно было быстро: зарплаты, в отличие от жилья, стояли на месте. Я думала, взвешивала, искала варианты. В итоге купила однокомнатную за сорок одну тысячу долларов (трехкомнатная в Казани стоила тогда двадцать пять) и через девять месяцев поменяла ее на трехкомнатную – бывшую коммуналку – с доплатой двадцать три тысячи долларов. Рыночная стоимость трехкомнатной квартиры была к тому моменту уже восемьдесят семь тысяч. А однокомнатная, которую мы меняли, доросла до шестидесяти одной. И цены все продолжали расти.

Мы рискнули, и на тот момент это было правильно.

Денис, к слову, увидел нашу новую собственность, трехкомнатную квартиру, только когда из регистрационной палаты вышли готовые документы. В первой своей квартире в Москве мы не жили, сдавали ее. А в новую перебрались сразу же, хотя состояние бывшей коммуналки было ужасным: грязные стены, сгнившие двери, полчища тараканов. Но это был максимум, который можно было извлечь из наших возможностей. Пришлось снова, как в самом начале семейной жизни, засучить рукава и самим делать ремонт. Хорошо, что у нас уже был такой опыт.

Мы вызвали службу, которая травит тараканов, и после вынесли несколько ведер с их трупами на помойку. Содрали до бетона обои со стен и линолеум с пола. Сняли и выбросили сгнившие двери. Поменяли старые деревянные окна на новые, пластиковые. Отдраили, отчистили, отмыли. Побелили потолки. Поклеили новые обои. И все это по выходным, параллельно с работой.

Зато адский труд снова нас сблизил: Денис брал на себя самые сложные задачи по ремонту. Я чувствовала его поддержку и плечо. Мы оба гордились собой.

Поддержка со стороны партнера – лучшее условие для развития и благополучия семьи. Там, где мама с папой любят и берегут друг друга, гораздо легче добиться поставленных целей. Заниматься любовью, а не войной – вот главный принцип брака.

А потом, когда у нас уже была чистенькая сияющая «трешка» – всего за два года заработали на трехкомнатную квартиру в Москве! – я повезла Нэллу в Италию. Только она и я. Это было зимой – в разгар сезона авиаперевозок отпуск мне не давали, приходилось путешествовать в феврале. Но все равно мы с дочкой от души наслаждались песочными пляжами Римини, каменными улочками Сан-Марино и мутными каналами Венеции. Нэлле было четыре годика, она уставала ходить целыми днями, и я то и дело носила ее, уставшую, на руках. Помню, как мы возвращались ночным поездом из Венеции в Римини, и Нэлла спала у меня на плече, а потом я несла ее всю дорогу от вокзала до отеля. Зато когда мы наконец очутились в своем номере, оказалось, что ребенок прекрасно выспался и требует продолжения банкета.

Сохранилась чудесная фотография того дня: Нэлла лежит в джакузи, в мягкой ароматной пене, и улыбается мне самой счастливой улыбкой на свете. Я не знала в жизни большей радости, чем ее глаза в тот момент.

Потом мы еще много путешествовали втроем, как только выдавалась возможность. На работе мне как руководителю были доступны бесплатные билеты бизнес-класса на себя и двух членов семьи. Два раза в год. Конечно, мы с радостью пользовались этой роскошью. Я до сих пор глубоко благодарна авиакомпании за то, что она вытащила мою семью из нищеты. Не устаю мысленно говорить за это спасибо!

Хотя, разумеется, была и другая сторона медали – приходилось слишком много времени проводить в офисе и в аэропорту, в отрыве от семьи.

Но мне казалось важным не оставаться в долгу, отдавать максимум в ответ на благополучие. Постепенно я написала программу обучения сервису. Создала и возглавила директорат, который занимался VIP-клиентами, кол-центром и внедрением CRM. Вместе с коллегами мы разработали программу Первого класса – один билет полмиллиона рублей – и запустили его в работу. Я учила руководителей службы бортпроводников и наземных подразделений, которые обслуживали особо важных пассажиров.

Через несколько лет работы у меня было уже больше ста человек в подчинении. Стабильный высокий доход. Статус руководителя. Социальный пакет от компании. Только тогда я перестала бояться бедности и возвращения в нищету. Мне казалось, теперь все самое страшное позади. Мы с Денисом сумели справиться с жизнью: навсегда соединились с ребенком, сохранили семью и преодолели несчастья.

Я еще не понимала тогда, как сильно ошибаюсь. Не знала, что за тяготы и разлуки прошлого в будущем придется платить.

Целостность семьи – это высшая ценность. Нарушая ее, родители закладывают основу для многих проблем. И самых тяжелых последствий следует ожидать в подростковом возрасте ребенка.

Глава 8
Детский дом

С ощущением материальной стабильности к нам с Денисом пришло огромное желание помогать. Возможно, это был подходящий способ сказать «спасибо» миру за то, что мы выжили и состоялись. Хлебнули достаточно, прошли через разлуки в семье, но все-таки выстояли. Личный опыт давал понять, как больно и тяжело жить, когда никто вокруг не замечает твоих потребностей. Временное разделение с Нэллой обострило материнские чувства, вывело их на максимум.

Мы стали думать о детских домах.

Мысли о сиротах в моей жизни – родом из детства. Я всегда много читала, а эту тему классическая литература не обошла стороной. Козетта. Гаврош. Оливер Твист. Гекльберри Финн… Многие не только зарубежные, но и отечественные авторы создавали образы брошенных детей, иногда безымянных, которые стояли у меня перед глазами.

Была и вторая причина, которую я долго не могла осознать. Моя собственная бабушка была сиротой. Она никогда не была в детском доме, но рано потеряла родную мать и, когда выросла, всю жизнь отдала сиротам – работала в учреждениях для детей, оставшихся без попечения родителей.

Наверное, эти две причины переплелись, добавился собственный опыт, и потребность помочь стала настолько сильной, что мы уже не могли иначе.

Первый раз приехали в детский дом с Денисом и моими сотрудниками, когда Нэлле было шесть лет. Делали генеральную уборку в здании и во дворе – таким был запрос учреждения. Забегая вперед, именно из этого детского дома мы забрали спустя девять лет двоих детей, причем совершенно случайно. Дашу Большую и Гошу. А в тот день мы не видели там никого, кроме взрослых: детей куда-то вывезли.

Мы пообщались с замечательным директором, Виктором Яковлевичем, и он подтвердил наши с Денисом робкие мысли: лучшая помощь сиротам – это семья. Мы еще пытались потом делать неловкие шаги: покупали то, что просил детский дом, привозили гостинцы, подарки. Одному подмосковному учреждению даже пытались купить автобус, но деньги по дороге в пункт назначения «пропали». Только тогда окончательно поняли, что вся эта суета бессмысленна. Детям она ничего не дает.

И мы с мужем стали все чаще говорить об усыновлении.

– Нэлла, – как-то вечером я завела с дочкой важный разговор, – а ты знаешь, что такое детский дом?

– Это как детский сад?

Она как раз ходила в подготовительную группу и уже хорошо знала систему. Причем, в отличие от меня – я с детства не переносила это учреждение, где били тапками по попе и вываливали второе прямо в суп, – ей в детском саду с первого дня понравилось. И, нужно сказать, повезло. Воспитатели были хорошими, не обижали. С детьми она дружила. Была заводилой в своей группе: что-то постоянно выдумывала.

– Не совсем, – я старалась подобрать слова, чтобы понятнее объяснить, – из детского дома родители не забирают детей, понимаешь? Не приходят за ними вечером после работы. Не берут домой даже на выходные. Дети живут там день за днем, год за годом. Без мам и пап.

– Ужас какой, – я увидела, как глаза ребенка наполнились страхом, – давай тогда всех к себе заберем!

В тот момент я невероятно гордилась своим ребенком: далеко не каждый готов делить родителей, внимание и дом с другими детьми. Иногда трудности принятия возникают даже с кровными братьями-сестрами.

– Малыш, всех не получится, – я тяжело вздохнула, – таких детей очень много.

– Сколько?

– Официально пишут – около ста двадцати тысяч. Но говорят, в детдомах живет гораздо больше детей.

Нэлла вытаращила на меня глаза, пытаясь представить эту гигантскую цифру. До ста она считала хорошо, а все, что было дальше, сбивало ребенка с толку.

– Все равно им надо помочь! – строго сказала она.

– Конечно, надо, – я обняла ее крепко и прижала к себе, – ты у меня выросла очень добрая. И хорошая.

Маленький ребенок в своей философии жизни следует за родителями. Если у взрослых есть потребность делиться, помогать, то и для ребенка это становится нормой, естественной потребностью.

Так получилось, что мы все вместе, и Денис, и Нэлла, и я, очень хотели помочь – поделиться тем, что успели создать в своей жизни. И конечно, хотели еще ребенка. Нэлла лет с четырех постоянно просила у нас сестренку или братика. Мы долго обсуждали с Денисом, как лучше поступить. И пришли к тому, что необязательно рожать – тем более учитывая наш не слишком веселый опыт, – когда столько детей уже родились и живут без родителей. Им всем нужна семья. Моя собственная, глубинная причина, которую я ни с кем не обсуждала, тоже на тот момент никуда не делась – роды для меня по-прежнему были связаны с невыносимым страхом. После роддома он только разросся, усилился. Распространился в принципе на больницы. Любое приближение к стационару вызывало сердцебиение, тошноту и жар в ушах. В тот период жизни я еще не знала, что такие последствия можно и нужно прорабатывать с помощью хорошего психотерапевта. Не понимала, где искать поддержку, и по-прежнему не умела обращаться к близким людям за помощью.

Психологическая травма – это вред, нанесенный психическому здоровью человека; стимул той или иной силы извне, который разрушает внутреннюю целостность личности. Причем эти нарушения не видны невооруженным глазом.

Чтобы не впадать в измененные состояния, я просто старалась не думать о родах. Только и всего. Как и многие женщины, перенесшие подобный опыт, занималась вытеснением.

Тем более жизнь в те годы и без того была до краев наполнена событиями.

Помимо успехов в работе, у меня наконец появилась возможность вернуться к литературе. И это было невероятным счастьем! Я никогда не прекращала писать, выкраивала время даже в самом тяжелом графике: по ночам, в редкие выходные, во время отпуска. Мои сказки о самолетике, которые я сочинила для Нэллы, чтобы она знала, где мама пропадает целыми днями и что делает на работе, начали издавать в детском бортовом журнале. Один из ранних рассказов благодаря Юрию Полякову был опубликован в «Литературной газете». А еще – самая большая удача в жизни! – на работе я познакомилась с замечательным поэтом и потрясающим человеком Андреем Дмитриевичем Дементьевым. Он и привел меня в литературу. Первым прочел мои работы – после пяти лет знакомства я решилась их показать – и отнес в «Эксмо», где издавался сам. «У тебя талант, – сказал он мне по телефону так просто, словно это само собой разумелось, – ты видишь в реальности то, что интересно не только тебе, но и многим другим. Это умение дается избранным!»

После его слов я поверила в себя.

Постепенно мы сдружились семьями. Андрей Дмитриевич начал приглашать нас с Денисом на свои концерты и юбилеи. Они всюду были вместе с супругой Анной Пугач, которую он бережно и трепетно любил. Мы с Денисом наблюдали за ними, и я видела, как мой муж начинает открывать что-то важное для себя. Все чаще в его словах проскальзывали фразы Андрея Дементьева и строки его стихов. Все больше в своих отношениях с другими людьми он походил на знаменитого поэта – человека щедрой и доброй души, принимающей каждого. В какой-то момент мне показалось даже, что Денис выбрал себе образ отца, за которым хотел бы следовать. Та фигура, которой ему недоставало в детстве, вдруг воплотилась в реальности. И это было удивительно.

Наша дружба с Дементьевыми была бесценной. Мы бывали друг у друга в гостях, много говорили о людях, событиях в мире, отношениях к непохожим, другим. Один раз даже побывали вместе с Нэллой и моей мамой в гостях у семьи поэта в Израиле. Меня поражало, насколько это открытые и простые люди, несмотря на огромную известность, награды, титулы, положение.

«Против всех напастей есть одна защита: дом и душу настежь… Я живу открыто», – я постоянно повторяла про себя эти строки Андрея Дмитриевича и верила им: они с тех пор стали и моим правилом тоже.

А потом в свет вышла первая книга.

Кривыми дорогами, трудными путями, но жизнь привела меня к тому, о чем я мечтала с детства. Я стала писателем. И только теперь, спустя многие годы, перестала считать себя «никем».

Призвание человека – важная составляющая семейной жизни. Если у кого-то из супругов есть гигантская неудовлетворенная потребность, она будет поглощать энергию и силы всей семьи. Помогать в реализации мечты, а не мешать в этом – лучшее, что могут сделать друг для друга партнеры. Такие отношения между родителями благоприятно сказываются и на детях.

Нэлла тем временем приближалась к школе. В связи с этим событием мы уговорили бабушку, маму Дениса, выйти на пенсию и переехать жить к нам, в Москву. Школа – не детский сад. В полдень занятия у первоклашек уже заканчиваются, и за остаток дня нужно сделать массу всего: отвести в музыкальную школу, на танцы, помочь с уроками. Ирина Сергеевна, моя свекровь и потрясающей доброты человек, к тому времени развелась с отцом Дениса, который все еще беспробудно пил, и согласилась переехать к нам. Я всегда была и буду благодарна ей за любовь и огромную помощь!

И вот первого сентября Нэлла отправилась с мамой, папой и бабушкой в первый класс. Красавица, умница, мы все ею гордились! Учеба давалась дочке легко, не было ни капли напряжения или страха. Она делала задания быстрее всех в классе и потом скучала, не зная, чем себя занять. Несколько раз я просила учительницу давать ребенку дополнительные задачи, но в условиях обычной общеобразовательной школы это, конечно же, было невозможно.

– Работайте лучше над аккуратностью, – советовал педагог, – Нэлла все делает быстро, но очень грязно.

– Хорошо, – я кивала.

И пыталась добиться того, чтобы ребенок переписывал аккуратно в тетрадь хотя бы домашние задания. Но в случае с Нэллой это было немыслимо. Она сопротивлялась любым правилам всеми фибрами души. Какие четыре клеточки отступить? Какие ровные строчки? Кому это надо?! Все сделано в полном объеме, без ошибок, и точка!

Характер у маленькой школьницы был железным. Никто и никогда не мог ее переубедить. «Да и чему удивляться? – думала я. – Дурная наследственность». Стоило только вспомнить, с каким упрямством и всем наперекор, даже себе, я уезжала в Москву.

Когда Нэлле исполнилось 8 лет – во втором классе, – она нашла чем заняться помимо уроков: организовала в школе свой первый бизнес.

Две приличные милые девочки, Нэлла и ее подруга Марина, научились в тот год плести разноцветные фенечки из мулине. На домашние задания, включая музыкальную школу и танцы, наш стремительный ребенок тратил от силы два часа в день. Все остальное время они плели. Сначала себе. Потом семье. Потом снова себе. Скоро на руках у Нэллы не осталось свободного места – все от запястья и до локтя было украшено разноцветными браслетиками. Одноклассники смотрели-смотрели на это дело и захотели такие же украшения себе. Девочки не растерялись – завели тетрадку, придумали цены и стали принимать заказы.

Бизнес оказался рентабельным. Сырье для дела закупали ничего не подозревающие родители – то есть мы. На создание одной фенечки уходило 15–20 минут. Заказы сыпались как из рога изобилия. За день две юные предпринимательницы зарабатывали по триста рублей. Пополам – получается каждой по сто пятьдесят. Бешеные деньги для второклашек! Однако предприятие просуществовало недолго, всего неделю.

Первыми, как всегда, переполошились родители – дети возвращались из школы голодными, но почему-то без денег. Быстро выяснилось, что они заказывают у Нэллы с Мариной фенечки. Это же так красиво! Конечно, мне тут же позвонила учительница. «Не знаю, как вы на это посмотрите, – сказала она очень строго, – но ваша дочь…» И выдала всю историю. Честно говоря, ее тон напугал меня куда больше, чем сама ситуация. Ну, плетут дети и плетут, если кому-то это вдруг оказалось интересно и нужно, почему нет? В конце концов, за свои траты отвечают те дети, которые на них идут. Девочки своих услуг никому не навязывали, учительница и сама так сказала.

На семейном совете мы с мужем решили, что не станем рубить сплеча. И ругать тоже не будем. Но расскажем о том, как в реальности устроен малый бизнес. Какие, если вести маленькое дело по закону, будут вложения, налоги, ответственность перед обществом и государством. Нэлла долго слушала, а потом кивнула.

– Ладно, я поняла, тогда сворачиваемся, – немного подумала и добавила: – А так все хорошо начиналось!

Мне казалось, мы поступили как разумные люди: не стали подрезать юным предпринимательницам крылья. Четыре года спустя, в двенадцать лет, Нэлла затеяла еще одно предприятие. Сначала училась новому делу, проведению мероприятий, в двух «креативках» – так назывались группы организаторов популярных тогда аниме-пати. Потом сама собрала команду подростков – причем старшему участнику было аж двадцать четыре года, приходилось мне самой присутствовать на их собраниях безопасности ради – и стала проводить мероприятия. Они вместе придумывали программу, подбирали музыку, распределяли, кто какие конкурсы ведет, снимали помещение и собирали таких же подростков, продавая билеты. Рентабельность там, по-моему, стремилась к нулю, но дети чувствовали себя героями. Пару раз мы были на этих самых аниме-пати, даже радовались активности Нэллы и ее ребят.

Но это я забежала далеко вперед.

Предпринимательство присутствует во всех сферах взрослой жизни. Человек, способный давать идеи и воплощать их в реальность, найдет себе применение всегда. К сожалению, современная школа за редким исключением не поощряет в детях креативных качеств, зато подавляет их. Многие функции развития важно взять на себя родителям.

Глава 9
Новые травмы

Мы с Денисом то приближались к теме усыновления, то отдалялись от нее. Учитывая наш не слишком благополучный опыт семейной жизни, не верили в себя.

Тем более с Нэллой, которая рано начала входить в подростковый возраст, с каждым днем становилось все труднее. Она спорила с нами и с бабушкой. По-прежнему отказывалась качественно делать домашние задания. Возненавидела музыкальную школу. Перестала любить совместные походы в театр, в кино, на прогулки. Ее теперь интересовали лишь сверстники. С одной стороны, типичное поведение подростка, а с другой – я чувствовала в нем скрытую угрозу, только не могла объяснить даже себе, что за этим стоит. А главное, ничего не могла с собственным ребенком поделать: мы с Денисом перестали быть для нее авторитетами. Бабушку она тоже не считала больше истиной в последней инстанции. Трудности в воспитании приводили к тому, что мы с мужем – тогда еще недостаточно устойчивые – снова стали часто ссориться. Теперь уже из-за сложностей с Нэллой.

Конечно, я снова винила во всем себя. Постоянно упрекала из-за карьеры. Из-за того, что слишком много времени проводила на работе, смертельно уставала. На семью и ребенка оставалось мало сил.

– Когда вы уже усыновите кого-нибудь и отстанете от меня со своей заботой?! – хамила дочь.

– Когда усыновим, тебе будет доставаться еще больше внимания, – угрожала я.

Конечно, мы никуда не двигались в плане усыновления из-за проблем в собственной семье. Но и сама ситуация с семейным устройством в стране оптимизма не внушала – знания брать было негде, искать поддержки бессмысленно.

Отчетливо помню наш самый первый визит в опеку.

– Чего вы хотели? – сотрудница посмотрела на нас вопросительно.

– Усыновить ребенка.

– Сами родить не можете?

Меня ее вопрос выбил из колеи: разве можно говорить такие вещи с порога незнакомым людям?

– У нас уже есть кровный ребенок, – Денис сделал шаг вперед, защищая меня, – мы хотим усыновить.

– Даже не думайте, – дама поморщилась, – испортите себе всю жизнь! Идите, рожайте второго.

– Вы не понимаете, – продолжил было он, – дети в детских домах…

– Какие еще дети?! – она замахала на нас руками. – Там такая генетика! Такие болезни!

Долгое время потом у нас в головах не укладывался ее ответ. Как такое может быть? Чтобы все сразу и одинаково больные, одновременно безнадежные? Здраво рассудив, что сотрудники опеки видят детей только по фотографиям и бумагам, мы решили, что директор детского дома, который говорил о важности семьи для детей, гораздо более компетентен в этом вопросе.

Вокруг детей из детских домов множество мифов. Верить можно только той информации, которая исходит от людей, изучавших психологию сиротства и имеющих опыт реального общения с детьми. Остальные просто транслируют усвоенные в обществе тревоги и страхи.

Мы все-таки начали собирать документы, но дело тогда далеко не зашло. Истинной причиной, если отбросить все отговорки и нестыковки, стало то, что нам было страшно из-за неустойчивости собственной семьи. Мы с Денисом не понимали, в какую воду на этот раз войдем, что нас там ждет. И все-таки мыслей о ребенке не оставляли.

Первым реальным шагом к усыновлению стало то, что я решила уволиться из авиакомпании.

Я не знала, удастся ли мне запрыгнуть в последний вагон с Нэллой, но больше всего на свете хотела стать наконец нормальной матерью. Хотя бы сейчас. Сделать так, чтобы дочь поверила: я хочу ей только добра, я всегда на ее стороне. А если в семью придет еще один ребенок, тем более невозможно снова наделать прежних ошибок. Нужно понимать, что малышу нужна мама: спокойная, уверенная в себе. Не загнанная, не в стрессе.

К тому времени мы уже достаточно заработали, чтобы не мучиться больше вопросом жизни и смерти. Мои личные потребности как были минимальными, так ими и остались. Предстоял – если мы все-таки решимся усыновить – только еще один затратный шаг: расширение жилья. Так, чтобы места хватило всем. Для меня вопрос пространства всегда был ключевым: считаю, что у каждого человека в семье должно быть достаточно воздуха. И подготовка к усыновлению в моей личной картине мира включала увеличение жилой площади.

Пока думала и размышляла, внезапные проблемы со здоровьем ускорили процесс увольнения.

Мне было всего тридцать два, когда я почувствовала вдруг страшное недомогание. Неизвестно откуда взялись адские головные боли. Вместе с ними – общее лихорадочное состояние и туман в голове. Тело время от времени ломило так, словно я заболела гриппом и температура уже под сорок. Только ничего подобного на самом деле не было. Все происходило на уровне ощущений.

Измучившись, я добралась до обследований: МРТ головного мозга, рентген сосудов.

– Физиологических изменений у вас, к счастью, нет, – сказала невролог, – зато есть синдром хронической усталости.

– И что с ним делать?

– Ничего, – она улыбнулась, – менять образ жизни.

Когда человек на протяжении многих лет живет не своей жизнью, это начинает сказываться на его здоровье. Организм не прощает бесконечного насилия над собой. Хотя бы по этой причине важно заниматься тем, в чем состоит наше предназначение.

Накануне своего тридцатитрехлетия – возраст казался мне символичным, и увольнение я рассматривала как подарок самой себе – я ушла из авиакомпании. А незадолго до этого события мы с Денисом и с Нэллой (Ирина Сергеевна решила, что настало время возвращаться к своей собственной жизни, в Казань) переехали в новый дом.

К переезду готовились целый год. Купили в кредит таунхаус – я оформила все на себя, поскольку позволяла зарплата, – делали там ремонт и собирались продавать квартиру. Каждые выходные приезжали вместе с Нэллой в поселок, в котором нам предстояло жить, – привозили стройматериалы, контролировали рабочих, что-то делали в будущем доме своими руками. Дочка участвовала во всех этих приготовлениях. При ней обсуждали детали ремонта и переезда. Даже отвели ее на детскую площадку в поселке, где она могла познакомиться с ровесниками. «Постарайся с кем-нибудь подружиться, – советовала я, – когда переедем, сможете вместе с ребятами гулять».

И все-таки тот переезд спровоцировал в нашей семье что-то наподобие катастрофы. Одиннадцатилетнего ребенка как подменили. Понятно, что событие совпало с началом пубертата, но слишком резкий характер изменений не оставлял сомнений – переезд тоже «при чем». Только мы не могли понять почему? Он же не был неожиданным или внезапным.

Много лет спустя, когда дочери было уже 20 лет, мы с ней поговорили откровенно о том периоде. Мне все время хотелось понять, почему изменение в поведении Нэллы было таким резким? Что с ней случилось тогда? В ответ на свой вопрос я услышала то, что оказалось для меня шоком: «Вы даже не предупредили, что мы будем переезжать! А я не хотела!» Как не предупредили? Мы все делали вместе, всей семьей готовились к этому событию. И вот…

Важно каждый раз убеждаться в том, что ребенок знает и понимает, что будет происходить в семье. Нужно проговаривать все словами. Делиться своими ощущениями от происходящего. И, главное, давать возможность ребенку высказывать даже сильные негативные чувства. Не обесценивать их.

Чем труднее становилось с Нэллой, тем больше портились наши отношения с Денисом. Вместо того чтобы занять позицию взрослых людей и объединиться в помощи собственному ребенку – любое негативное поведение это сигнал о том, что маленькому человеку плохо, – мы ушли в выяснение отношений.

– Это ты виновата, что она такая выросла! – обвинял Денис. – Надо было заниматься ребенком.

– Сам виноват в том, что я не могла заниматься ребенком, – возвращала я свою боль, – мне надо было зарабатывать деньги!

– А я тут при чем?!

– А кто на все забил?! Взвалил на жену?

– Мне это было не надо! – козырял он непричастностью. – Я тебе тысячу раз говорил!

Мы изводили друг друга. Унижали. Мучили. В нас не осталось тогда и намека на взрослых людей – от давних обид друг на друга, от застарелого чувства предательства скатывались в скандалы. И никто из нас не догадывался, что нужно прекратить войну, что важно поддержать друг друга в непростой ситуации.

В итоге мы решили разъехаться.

Примерно в то же время меня пригласили на работу главным редактором бортовых журналов авиакомпании, в которой я раньше работала. Зарплату предложили огромную – точнее, я сама назвала сумму в надежде, что на этом вопрос и будет закрыт, – но не тут-то было. И я согласилась. К тому же мне казалось, там будет творчество. Можно писать. Можно работать с текстами. И я снова, на свою голову, вышла на работу.

Денис тем временем снял себе квартиру поближе к офису компании, в которой тогда трудился. На этот раз все было официально – мы подали заявление на развод. Мы с Нэллой остались в большом новом доме совсем одни. Зачем только он понадобился мне? Куда было теперь девать эти двести метров?

Конечно, я боялась реакции ребенка на расставание мамы и папы. Помнила собственные неприятные ощущения, когда родители развелись, – хотя была уже замужем, все равно это оказалось больно. А Нэлла, казалось, была совсем не против нашего расставания.

– Какая мне разница?! – спросила дочь. – Я же буду общаться с вами обоими!

– Конечно! – я была удивлена. – Но тебя это не задевает?

– Нет. – Нэлла пожала плечами. – А должно?

– Не знаю…

– Не парься, все норм!

– Папа будет приезжать по выходным, – пролепетала я.

– Тем более без проблем.

И мы стали делать вид, что и правда все «без проблем». Полгода жили с мужем каждый сам по себе, зато больше не ссорились. Я увлеклась другим мужчиной. Денис заинтересовался другой женщиной. Наше свидетельство о браке уже лежало, приколотое степлером к заявлению о разводе, в суде. До заседания оставались считаные дни.

И тут мне позвонили из школы, в которой училась Нэлла.

– Диана Владимировна?

– Да.

– Только не переживайте, – от этих слов у меня все похолодело внутри, – Нэлла упала на уроке физкультуры. Кажется, перелом руки.

– Как такое могло случиться?! – от страха за жизнь ребенка, который мгновенно вернулся из прошлого, я потеряла контроль над собой и стала кричать.

– Она сама, ее никто не толкал, – затараторила классный руководитель, оправдываясь. – Вы будете писать заявление?! Требовать от школы возмещения ущерба?

– Сейчас не об этом! Вы вызвали «Скорую»?!

– Да-а-а.

Через десять минут я была уже в школе. А вот «Скорая помощь» – нет. В тот день на дорогах образовались гигантские пробки, мы ждали врачей два часа. Уже сто раз позвонили на пульт, уже устали слушать их «едет, едет…». Я сходила с ума от волнения. Нэлла сидела бледная как полотно, прислонившись спиной к стене такого же мелового цвета. Наконец машина приехала, и нас повезли в больницу. Сначала в город Видное, хотя я просила сразу в Москву. Там сделали рентген, увидели сложный перелом со смещением, и только оттуда, после тысячи просьб, привезли в Сперанского. В дороге в общей сложности мы провели в тот день шесть часов. Как только Нэлла все это выдержала, непостижимо уму. Пока ездили, я обзванивала знакомых, искала хорошего хирурга и нашла заведующего отделением как раз в девятой больнице – Клинике детской хирургии.

Недели в больнице смешались в одну невнятную кашу – помню только адский страх за жизнь своего ребенка, помню, как тяжело Нэлла отходила после операции от наркоза. Я сидела рядом с ней и старательно прятала слезы. Моя маленькая любимая девочка! Для чего все это происходит с нами?! Какой в этом смысл?!

Из тех страшных дней я на всю жизнь запомнила шестнадцатилетнюю девочку Катю, которая лежала в нашей палате. На Катю наехал в ее собственном дворе пьяный водитель. Ноги ребенку сохранить не удалось, а голову девочки хирурги собрали фактически из осколков. У Кати не было никого, кроме мамы, а у мамы не было никого, кроме нее. И снова я до тошноты, до жара в ушах испугалась. Собственными глазами в который раз увидела невозможную хрупкость жизни и всякого благополучия – несчастье может случиться в любую минуту, с любым человеком. Чем меньше рядом надежных близких людей, тем слабее опора в жизни.

Я позвонила Денису. Из больницы мы забирали Нэллу с ним вдвоем. И вместе остались потом в нашем дом. Теперь уже навсегда.

Только спустя несколько лет, во время учебы в Школе приемных родителей, я поняла, что тот перелом и та операция были последним подсознательным аргументом Нэллы в защиту семьи. Это открытие тогда стало для меня шоком! И глубоким пониманием того, насколько зависим ребенок от отношений родителей, как сильно он связан с каждым из них. Сама не желая того, дочка сломала руку, потеряв всякую осторожность и контроль над собой, чтобы сохранить наш брак. Она взяла на себя задачу навсегда соединить мать и отца. Кажется, эта неосознанная цель стояла перед ней едва ли не со дня зачатия.

Сегодня, когда и наше сознание, и наша жизнь стали другими, я испытываю невыразимую благодарность Нэлле. Если бы не она, не многие цели и открытия, которые родились вместе с ней, мы бы с Денисом не стали единым целым, не выросли как личности и как родители.

Ребенок – главный защитник целостности семьи. Он стремится сохранить союз матери и отца любой ценой. Даже если сам этого не осознает, может принести себя в жертву и тем самым скрепить брак. Тяжелое преступление против детства – это жесткий и воинственный разрыв отношений между матерью и отцом.

Глава 10
Больше никаких детей

Рука постепенно восстанавливалась. Мы делали массажи, ездили на лечение в медицинский центр, а летом – в санаторий.

С нового учебного года Нэлла поменяла школу.

И тут все окончательно пошло под откос. Из нового учебного заведения ее исключили спустя два года по официальной версии за курение, но на самом деле за то, что наш подросток вошел в состояние тотального бунта. Дочь спорила с учителями. Отказывалась носить школьную форму. Красила волосы в красный цвет. Подговаривала свой класс свергать неугодных учителей.

На преподавателя истории – был там один нудный тип, который вел уроки, читая подросткам учебник вслух, – написала петицию, под которой подписался почти весь класс и передала ее директору, а заодно и в РОНО. Наша Нэлла раздражала администрацию школы. Была неугодна учителям. Неугодна директору. Она прогуливала уроки. И не делала домашних заданий. Я пыталась помогать, пыталась контролировать и заставлять – все оказывалось бессмысленно. В тот период, в свои 13–14 лет, Нэлла считала учебу в школе пустой тратой драгоценного времени.

Тогда еще мне не приходило в голову, что проблемы с учебой – это прямое следствие проблем отношений в семье, причем влияет главным образом то, что происходило во время младенчества.

Невозможно заставить ребенка учиться. Можно только постараться найти причину его непослушания и неуспешности в школе. Корни проблемы нередко лежат в раннем детстве – в психологических травмах, в качестве привязанности. В любом случае улучшение отношений с ребенком помогает постепенно решать проблему.

Помню момент, когда мои нервы окончательно сдали. Я смертельно устала от школьных проблем и стояла перед классным руководителем, с которыми у нас сложились хорошие отношения, обливаясь слезами бессилия. За этим событием наблюдал весь Нэллин класс. А потом меня вызвали к директору.

– Тридцать лет работаю в школе, – отчитывала она меня: злые глаза, менторский тон, прическа-ведро, – а таких ужасных детей еще не видела!

– К ней нужен особый подход, – робко блеяла я, – она хорошая девочка. Но, понимаете, подростковый возраст…

– Нет! – отрезала директор. – Не понимаю! Все дети носят форму. Все дети учатся. И уж точно никто не пытается курить! Ваша одна такая!

– Я вас умоляю, – не сдержалась я, – полкласса пробовали в тот же день, а вы нашли одну козу отпущения.

– Забирайте свои документы! – побагровела она.

Я приехала домой и снова заплакала. Педагог по образованию, бывший преподаватель вуза, кандидат филологических наук – я ничего не могла поделать с собственной дочерью. Какой позор!

«Нужно верить в ребенка, нужно верить в ребенка», – повторяла я про себя, когда Нэллы не было рядом. «Опять ты идешь на улицу, а уроки не сделаны?» – бросала я ей с укором, умирая от страха перед ее будущим.

Страх отравлял мне жизнь. Страх заставлял сходить с ума и лишал возможности держать себя в руках.

Через знакомых я стала искать хорошего подросткового психолога, мы вместе к нему поехали – Денис, Нэлла и я. После нескольких встреч и разговоров о правилах в семье, о четких договоренностях психолог сказал, что, если никакие средства в отношениях с подростком уже не работают, остается только одно – его выход в самостоятельную жизнь. Передача полной ответственности за учебу, заработок и в целом за будущее самому ребенку. Да, это больно и страшно. Но без этого нельзя повзрослеть.

По возвращении домой мы с Нэллой серьезно поговорили об этом. Она сказала, что к самостоятельной жизни пока не готова, поэтому будет учиться. Написали договор. Зафиксировали правила: вместе думали, вместе вносили правки. Получился документ, который приняли все члены семьи. Казалось, появились первые признаки понимания.

Ставить границы и вводить правила в подростковом возрасте уже слишком сложно – все это следует делать раньше. Но опускать руки нельзя ни при каких обстоятельствах, ни в каком возрасте. Любовь и границы в воспитании детей должны идти рука об руку.

В тот день после эфира – я тогда уже оставила работу в журналах, которая отнимала слишком много сил, и стала подрабатывать литературным обозревателем на радио – я приехала домой довольно поздно, около девяти часов вечера. Нэллы, конечно, не было. В голове бешеной каруселью завертелись травмы, насилия, взрывы, аварии – все, как всегда. Подростковый возраст дочери обострил мои страхи настолько, что они снова мешали дышать и жить. Я набрала ее номер. Ответа нет. Подождала полчаса. Дочь не перезвонила. Меня накрыло волной бесконтрольной ярости. Я стала жать на кнопку «вызов» не переставая, пока телефон не начал отвечать: «Абонент вне зоны доступа сети».

На улице наступила кромешная тьма.

Издерганная двухчасовым ожиданием, я в сотый раз нервно взглянула на часы, было уже одиннадцать, и набрала номер мужа.

– Нэллы до сих пор нет дома, – голос у меня срывался, – то абонент недоступен, то трубку не берет.

– Достала…

Это сцеженное сквозь зубы слово не предвещало ничего хорошего.

– Может, она телефон опять потеряла?

– И часы во всем городе встали?! – Денис не на шутку злился. – Она в шесть должна быть дома! Жди. Скоро приеду.

Я ходила из угла в угол. Друзей дочери давно обзвонила – и одноклассниц, и соседских ребят, с которыми она обычно гуляла. Никто не знал, куда она могла подеваться. Уже не в первый раз Нэлла забывала о времени и находила абсурдные объяснения своим опозданиям. Но до этого вечера хотя бы трубку брала.

Конечно, я снова ругала себя за все на свете: нужно было лучше воспитывать, бросить работу в авиакомпании раньше, чаще быть рядом. Чувство вины уничтожало последние капли самообладания. У меня не хватало ресурса все это выдержать, с каждым новым проступком Нэллы я превращалась в мегеру – начинала орать, хлопать дверями. Дочь уже никак не реагировала на очередную истерику – продолжала гнуть свою линию: «что хочу, то и делаю».

Ей было невдомек, что мое состояние происходит не от банальной злости на нее, а от чудовищного страха за своего ребенка и от стыдной беспомощности. Я и сама не умела этого осознать.

Приехал Денис. Обошел поселок. Нэллы, естественно, не было нигде. Меня уже трясло. Я непрерывно набирала номер дочери и слушала длинные гудки. Она жива?! В чьих руках сейчас телефон, на который я звоню? Неугомонное воображение продолжало рисовать жуткие картины. После больницы Сперанского, куда детей привозили на вертолетах со всевозможных аварий, я окончательно разучилась держать себя в руках. Страх стал моим вторым существом. Трясущимися пальцами я стала набирать смс. Старалась не сорваться в обвинения – важно было понять только одно: в порядке ли мой ребенок.

«Где ты?! Что с тобой?! В состоянии написать родителям?»

И вдруг получила ответ.

«Все нормально, останусь у подруги, утром буду дома. Я в порядке».

Она жива! На мгновение я почувствовала огромное облегчение, а потом, почти тут же, ярость. Я чуть с ума не сошла, дозваниваясь до нее, а она, оказывается, просто не желает со мной говорить. Да еще и лжет – ее нет ни у одной из подруг.

«Позвони! Срочно!» – написала я.

«Нет», – вот и весь разговор.

«Нэлла, что за подруга? Пришли мне адрес! Иначе с полицией начинаем тебя искать».

«Ты ее не знаешь, – ответила она без объяснений. – Зачем вам полиция? Я останусь здесь, со мной все хорошо. Утром приеду. Спокойной ночи».

И телефон замолчал. На всю ночь.

Обезумев, я писала и писала километровые сообщения. О том, что ни на секунду не смогу уснуть, о том, что не заслужила такого отношения, о том, что каждый человек, который возомнил себя взрослым, обязан думать о чувствах других людей. Дочь не отвечала. Исчерпав словарный запас, я, дрожа всем телом как на ледяном ветру, поднялась в спальню. Денис уже лежал в постели с книгой в руках.

– Вернулась?

– Нет, но ответила на сообщение.

– И что?

– Она… Написала… – было непросто произнести это вслух, – в общем, Нэлла останется ночевать у друзей.

– С какой это стати?! Ей всего четырнадцать лет.

Я и сама понимала, что нельзя с подобным мириться, попустительствовать нельзя. Наш авторитет в глазах дочери давно был разрушен. Жизнь показала, что мы не умеем ставить границы. Не можем добиться от одного-единственного ребенка выполнения простых и четких правил в семье. И ведь написано все на бумаге, Нэлла под своими обязательствами подписалась сама, и вот…

Всю ночь я просидела на кухне, глядя в окно, и каждые десять минут набирая номер дочери. Он по-прежнему был отключен. Мне снова было о чем подумать. Денис тоже не спал. Несколько раз одевался, выходил на улицу, потом возвращался. К утру мы оба были похожи на зомби.

Наш подросток вернулся домой в полдень. Нэлла попыталась сделать вид, что происходящее в порядке вещей: бросила короткое «привет» в глубину дома и вознамерилась проскользнуть мимо меня и Дениса незамеченной. Но не вышло. Я сидела за большим обеденным столом в гостиной и смотрела на чистый лист бумаги. Сейчас или никогда! Только бы не сорваться.

– Нужно поговорить, – произнесла я, как только Нэлла вышла из своего укрытия.

Дочь молча прошлепала босыми ногами по кафельному полу и уселась, с напускной храбростью глядя мне в лицо. Я не отводила взгляда, хотя это было непросто: на меня в тот момент смотрели наглые чужие глаза. Без тени понимания и сочувствия. Еще полгода назад красивое юное личико обрамляли густые длинные волосы потрясающей красоты. Все завидовали этой солнечной шевелюре. Стоило нам с Нэллой появиться на людях, как на нас обрушивалась лавина восхищения. Все как один твердили о карьере модели, а я, польщенная и гордая, улыбалась: «Пусть девочка решает сама». А теперь… Короткие красные пряди едва доставали до подбородка. Волосы выпадали пучками, стали редкими и тонкими. Реактивная краска, которую дочь раздобыла неизвестно где и без моего ведома, уже нанесла урон. Мочка уха тоже была навсегда изуродована: в ней красовался стальной туннель, сквозь который виднелась покрытая светлым пушком ребячья шея. Пирсинг в носу и губе завершал этот образ, от которого у меня кровь стыла в жилах. Как ни уговаривали мы с Денисом не портить красоту, когда впервые услышала от Нэллы о «крутости» татуировок и пирсинга, как ни распинались о вреде проколов и растяжек втроем с психологом, дочь втихаря делала по-своему.

Каждый раз, обнаружив новое «украшение», я банально лишалась разума. Не могла справиться с чувствами и орала, ругала, билась в истерике. Страх перед смертью возвращался за долю секунды и лишал остатков здравого смысла. А когда я узнала, что Нэлла проделывает все это с собой сама – денег на подобные манипуляции у нее точно не было, – то чуть не грохнулась в обморок. Медицинские иглы, перекись водорода, левомеколь, расширители и хирургические перчатки в ее рюкзаке свели меня с ума.

В страшном сне я никогда не могла представить себе, что когда-нибудь красавица-дочь будет выглядеть так. Каждый взгляд на ребенка причинял невыносимую физическую боль. Словно это в меня вонзались толстые иглы, мои мочки растягивались под давлением расширителей. Мое сердце жгли каленым железом. Жалость и ярость раздирали душу на части, я давно обессилела от этой бури внутри.

– Где ты была?

– У подруги.

Я видела, что Нэлла напряжена до предела, но ни за что не сознается в этом. Она продолжала играть любимый спектакль «все норм».

– Какой? Я всех обзвонила.

– Мы в Интернете познакомились.

Я заранее дала себе слово не выходить из себя, не допускать ни крика, ни слез. Но сейчас едва не сорвалась.

– Ты понимаешь, что это опасно? Малознакомых людей нельзя считать своими друзьями.

– Можно, – Нэлла нахохлилась еще больше, – у тебя устаревшие понятия. Все находят друзей ВКонтакте.

Ребенок! Глупая несмышленая девочка, которая не ведает, что творит. Не хватало у меня уже на нее ни жалости, ни злости! Главное, найти в себе силы и выдержать разговор, дойти до самого главного.

– Ты не ночевала дома. Это недопустимо.

– Все ночуют у друзей!

Конечно, неправда. Нэлла снова испытывала меня на прочность – сорвусь, не сорвусь. Если начну орать, значит, все, разговор окончен. И можно спокойно выйти победителем из очередной переделки. Отвоевать очередной кусок вседозволенности, если уж родители не держат границ.

Твердость и спокойствие родителей – главные критерии успеха при установке правил в семье. Неуверенность, излишняя эмоциональность мешают держать границы и дают богатую почву для манипуляций со стороны ребенка.

– Меня это не волнует. Есть правила нашей семьи. Никто не имеет права их нарушать. Кроме того, тебе 14 лет, значит, родители отвечают за тебя по закону. Ночью дети обязаны быть дома!

– И что? – очередной наглый взгляд.

– Пора принимать решение. У нас только два варианта.

– Каких?! – она впервые по-настоящему заинтересовалась.

– Ты соблюдаешь правила. Приходишь домой не позже девяти часов вечера, выполняешь обязанности и избавляешься от своих троек. Тогда можешь и дальше жить с нами. А если нет, живи полностью самостоятельно.

Нэлла, оторопев, уставилась на меня. Это она всегда угрожала нам с Денисом тем, что уйдет. Манипулировала. Доводила до отчаяния. Пугала, что возьмет и не вернется домой в один прекрасный день, если «родаки» будут сильно ее доставать. Теперь ситуация приняла неожиданный для нее оборот.

– И где я буду жить? Ты мне снимешь квартиру?

– Снимешь себе все, что захочешь, сама. Мы с папой не собираемся давать тебе денег. И еще – первое время мы не сможем с тобой общаться.

В глазах Нэллы впервые промелькнуло что-то похожее на испуг – я заметила это, прежде чем дочь успела надеть очередную подростковую маску. Она умела быстро взять себя в руки.

– Жестоко, – ребенок наигранно улыбнулся, – а общаться-то почему нельзя?

– Для нас с папой это слишком тяжело, – я сохраняла спокойствие из последних сил, – мы измучились и устали. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на вечную войну с собственным ребенком.

– А ты не хочешь узнать, почему я не пришла домой? Что случилось? – сделала она последнюю попытку развернуть ситуацию в свою пользу.

Я не хотела. Смертельно устала за последнее время от наглого вранья и бессмысленных разговоров. От своих долгих, с примерами из жизни, объяснений, почему опасно передвигаться одной по городу поздно вечером. От педагогических бесед на тему «надо учиться». От душеспасительных разговоров о вреде сигарет и алкоголя. Нэлла продолжала гнуть свою линию и задвигать родителей с их нотациями за линию горизонта. Могла явиться домой с запахом табачного дыма в волосах. Могла непростительно опоздать к назначенному времени. Могла даже исчезнуть посреди ночи из дома, несмотря на строжайший запрет: дожидалась, пока мы уснем, и потихоньку выбиралась на улицу по зову соседских мальчишек. Таких же безбашенных подростков, как и она сама. Все это, вкупе с неминуемыми скандалами и ночными разборками, не мешало ребенку с прежней детской радостью делиться со мной историями из своей жизни. Это окончательно выбивало из колеи – я сходила с ума от раздвоения личности Нэллы: несмышленый добрый ребенок то и дело превращался в изощренного злобного переростка, который только и делал, что причинял близким людям сильную боль.

Подросток – это тот, кто еще в пути. Он действительно ощущает себя то ребенком, то взрослым. И сам порой сходит с ума от этого временного раздвоения личности. Не стоит делать скороспелых выводов о том, что воспитательные усилия родителей ни к чему не привели. Пубертат – это не конец, а начало. Большой взрыв. Он поднимает на поверхность трудности прошлого, но при этом ведет к взрослению.

Я сидела молча и ждала от нее ответа. За двадцать минут Нэлла не произнесла ни слова. Смотреть на нее было тошно: грязные красные волосы беспомощно свисали вдоль лица, истрепанная толстовка выглядела вещью с помойки, а вокруг проколов в носу и на губе образовалась подозрительная краснота. Сердце снова дрогнуло и болезненно сжалось: не прошло и полугода с тех пор, как Нэлла попала в больницу с инфекцией в мочке уха. Сама же себе занесла. И это ничему ее не научило!

Сколько еще этому ребенку придется споткнуться, упасть и расшибиться в кровь, прежде чем она поймет, что нужно себя беречь?!

– Ты приняла решение?

Нэлла помолчала, потом выдала, по-детски надув нижнюю губу:

– Я не хочу уходить.

Сердце встрепенулось и учащенно забилось. Я старалась не показать своей радости.

– Значит, придется соблюдать правила.

– Может быть, – она задумчиво поднялась и подошла к лестнице, – но я не всегда смогу удержаться.

То, что ребенок вдруг начал признавать собственные слабости, в нашем случае уже само по себе могло считаться победой.

– Придется, – повторила я жестко, – иначе у нас ничего не выйдет.

Я видела, как Нэлла борется сама с собой и не может победить внутреннего разлада. Кивнув, она медленно поднялась вверх по лестнице и закрылась в своей комнате.

– Больше никаких детей, – услышала я за спиной шипение Дениса, – с меня хватит и этой!

– Согласна, – я опустила голову, – и с меня.

С одной стороны, родители – это безусловное принятие, защита, забота. А с другой – сила, доминирование, власть. Иногда всю жизнь приходится искать верный баланс заботы и власти по той причине, что многие мамы и папы сами не видели в детстве гармоничной модели семьи. Зато в случае успеха благополучие ребенка становится реальностью.