Kitabı oxu: «Выдать маму замуж»

Книга посвящается Тини и Хэлу, с любовью

Невеста – женщина с прекрасными перспективами счастья в прошлом.

Амброз Бирс. Словарь Сатаны

Gerald Durrell

MARRYING OFF MOTHER

Copyright © 1991 by Gerald Durrell

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

All rights reserved

© С. Э. Таск, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука^®

Предуведомление

Все эти истории правдивы или, если быть совсем точным, какие-то правдивы, а какие-то содержат зерно правды в орнаментальной скорлупке. Одни случились со мной лично, другие, от кого-то услышанные, я использовал в своих целях, что только подтверждает слова: «При общении с писателем держите язык за зубами, если не хотите стать литературным персонажем».

У меня нет ни малейшего желания объяснять, в каких историях содержится правда, а в каких полуправда, но надеюсь, это не помешает вам получить от них удовольствие.

Джеральд Даррелл

Эсмеральда

Среди многих мест в La Belle France¹ есть одно, уже само благозвучное название которого добавляет блеску глазам гурмана, его щеки розовеют от предвосхищения, а изо рта текут слюнки, – это Перигор. Здесь каштаны и грецкие орехи поражают своими размерами, а земляника душиста, как будуар куртизанки. Здесь яблоки, груши и сливы напитаны божественными соками, здесь мякоть цыпленка, утки и голубки прочна и бела, масло своей желтизной напоминает солнечное сияние, а если его взбить маслобойкой, в этом густом замесе запросто удержится стакан с вином. Но главный приз Перигора прячется в суглинке дубовых рощ – это трюфель, гриб-троглодит, живущий в лесополосе, черный, как кот ведьмы, и неотразимый, как аравийские запахи.

В этом восхитительном уголке я обнаружил очаровательную деревеньку и остановился в маленькой гостинице под названием «Три голубка». Моим хозяином был Жан Петтион, весельчак с румяным от вина лицом, напоминающим яблоко сорта пепин. По случаю осени леса превратились в роскошный гобелен, игравший золотом и бронзой. Чтобы насладиться этим видом в полной мере, я попросил месье Петтиона приготовить мне все для пикника. Припарковав машину, я вошел в лес и порадовался блеску красок и причудливости росших повсюду поганок. Я уселся на крепкий пень от старого дуба и устроил себе ланч, а когда закончил, зашуршали заросли мертвого папоротника цвета имбиря, и передо мной явилась огромная свинья. Мы оба сильно удивились и какое-то время с интересом друг друга разглядывали.

Она была весом под сто килограммов, гладко-розовая, с персиковой белой шерсткой и декоративными черными пятнышками, которые Природа расположила на теле с продуманной соблазнительностью, подобно тому как в семнадцатом веке дамы наносили себе мушки на лицо и на грудь. В ее золотистых глазках сквозили мудрость и озорство, уши висели по бокам, как головной убор монашки, а гордо торчащее, с морщинками рыльце порождало ассоциации с надежным викторианским инструментом для прочистки сточных труб. У нее были изящные, хорошо отполированные копытца и великолепный розовый хвостик в виде вопросительного знака, этакий моторчик жизнеобеспечения. Вместо ожидаемого запашка она источала тонкие ароматы, какие исходят от луга в весенних цветах. Вот тебе и свинья! Я не сразу вспомнил, когда последний раз вдыхал такие волшебные романтические запахи. В тот день я вошел в лифт в отеле, где проживал, и ехавшая вниз роскошная дама одарила меня вот таким же сладчайшим букетом. Я спросил даму, как называется этот чудесный парфюм, и ответ был такой: «Радость».

В жизни у меня было много необычного, но я впервые столкнулся вот так, в дубовой роще, с симпатичной, надушенной дорогими духами свиньей. Она не спеша подошла, положила рыльце мне на колени и издала затяжной и несколько пугающий звук, какой можно услышать от врача на Харли-стрит² перед объявлением, что ты болен неизлечимой болезнью. Затем она глубоко вздохнула и начала пощелкивать челюстями. Чем-то это напоминало кастаньеты в руках лихих испанских танцоров. Она снова вздохнула. Стало понятно: дама чего-то хочет. Она обнюхала мою дорожную сумку, а когда я ее открыл, принялась радостно повизгивать. Там не было ничего, кроме недоеденного сыра. Я его вынул и, не потакая ее попыткам схватить весь кусок, отрезал ломтик. К моему удивлению, он остался лежать у нее во рту. Она его смаковала, как какой-нибудь сомелье смакует вино, впитывая весь букет. А затем осторожно, не торопясь принялась его пережевывать, тихо и довольно похрюкивая. Только сейчас я заметил на ее толстой шее очень изящный золотой ошейник, вроде жемчужного ожерелья, какие носят вдовы, а свисавший конец цепочки был оборван. Элегантность этой свинки не оставляла никаких сомнений в том, что она дорога хозяину и что она потерялась. Она приняла от меня еще немного сыра, похрюкивая от удовольствия и благодарности, и каждый ломтик пару секунд выдерживала на язычке, как истинный ценитель. Последний кусок сыра я использовал в качестве приманки и с его помощью выманил свинку из леса и привел к моему фургону. Судя по всему, она была привычна к такому способу передвижения, потому что сразу удобно устроилась на заднем сиденье, откуда по-королевски выглядывала в окно, а рот у нее был набит сыром. Пока я вез ее в деревню, подозревая, что там ее дом, она положила рыльце мне на плечо и уснула. Вряд ли, решил я, сочетание духов «Радость» и зрелого рокфора гарантируют ей внимание противоположного пола. Приехав в отель «Три голубка», я снял с плеча благоухающее рыльце, дал свинье остаток сыра, а сам отправился на розыски доблестного Жана. Он со всем тщанием полировал стаканы, периодически дыша на стекло и добиваясь идеального блеска.

– Жан, – начал я, – у меня проблема.

– Какая проблема, месье? – поинтересовался он.

– У меня завелась свинья.

– Месье купил свинью? – изумился он.

– Нет, я не покупал. Завелась. Я ел в лесу ланч, когда вдруг появилась эта свинья и решила разделить со мной трапезу. Свинья довольно необычная. Мало того что у нее страсть к рокфору, так на ней еще золотой ошейник и она пахнет дорогими духами.

Стакан, который он протирал, выскользнул у него из пальцев, упал на пол и разбился вдребезги.

– Господи! – воскликнул он, глаза у него округлились. – Это же Эсмеральда!

– Хотя на ошейнике нет имени, – сказал я, – но вторая такая свинья в округе вряд ли найдется, так что, скорее всего, это действительно Эсмеральда. И кто ее хозяин?

Он обошел конторку, давя ступнями осколки и снимая фартук.

– Ее хозяин месье Кло, – сказал он. – Боже мой, если она пропала, он сойдет с ума! Где она?

– В моей машине. Приканчивает рокфор.

Мы подошли к фургону. Эсмеральда, поняв, что жестокая судьба лишила ее сыра, приняла философское решение: поспать. От ее храпа автомобиль дрожал, как при работающем двигателе.

– О-ля-ля! – сказал Жан. – Это она, Эсмеральда. Месье Кло сойдет с ума. Вы должны немедленно отвезти ее домой. Она для него – свет в окошке. Срочно верните ее на место, месье.

– Я с радостью это сделаю, если вы мне скажете, где живет месье Кло, – ответил я с некоторым вызовом. – Мне в жизни не хватало только свиньи.

– Свиньи?! – на лице Жана изобразился ужас. – Какая же это свинья, месье? Это Эсмеральда!

– Мне все равно, как ее зовут, – сказал я с горечью. – В данный момент она лежит в моей машине, и от нее несет, как от парижской шлюхи после попойки, где она закусывала сыром. Я буду только рад поскорее от нее избавиться.

Жан напрягся и уставился на меня, словно не веря своим ушам.

– Шлюха? Вы называете ее шлюхой? Но всем известно, что Эсмеральда девственница.

Не схожу ли я с ума? Стою возле своего фургона, в котором спит надушенная свинья по имени Эсмеральда, и обсуждаю ее половую жизнь с хозяином гостиницы «Три голубка»? Пришлось набрать в легкие воздуха, чтобы привести себя в чувство.

– Послушайте, – говорю, – меня не интересует половая жизнь Эсмеральды. Даже если ее изнасиловали все кабаны Перигора.

– О господи! – Жан побелел как полотно. – Ее изнасиловали?

– Нет, насколько мне известно. Ее не лишили девственности, если у свиней это так называется. Надо быть особо похотливым кабанчиком, совершенно лишенным обоняния, чтобы позариться на свиноматку, пахнущую, как дорогая шлюха субботним вечером.

– Месье, пожалуйста, я вас умоляю! – страдальчески воскликнул Жан. – Не произносите такие вещи… особенно в присутствии месье Кло. Она для него святая.

Меня уже подмывало сказать какое-то богохульство про святую свинью из страны Гадаринской³, но я сдержался, видя, насколько серьезно мой собеседник ко всему этому относится.

– Вы говорите, что месье Кло будет обеспокоен пропажей Эсмеральды? – сказал я.

– Обеспокоен? Обеспокоен? Да он с ума сойдет.

– Значит, чем скорее я ее верну, тем лучше. Где он живет?

Как человек, чье детство прошло в Греции, где расстояние измеряется в выкуренных сигаретах (вот только я в десять лет не курил), я неплохо научился вытягивать из местных жителей подробности, как куда добраться. К этому следует относиться с упорством археолога, счищающего наслоения веков, чтобы обнаружить некий артефакт. В чем главная проблема? Люди исходят из того, что ты так же хорошо знаком с данной местностью, и потому требуются время и терпение. В этом смысле Жан превзошел всех.

– Месье Кло живет в Лез-Арбузье, – ответил он.

– А это где? – уточнил я.

– Рядом с месье Мермо.

– Я не знаю месье Мермо.

– Вы не можете его не знать, это же наш плотник. Все столы и стулья для «Трех голубков» – это его работа. А также стойка бара и полочки в кладовке, хотя тут я не уверен… кажется, их делал месье Девуар. Он живет в долине у реки.

– А где живет месье Кло?

– Я же вам сказал: рядом с месье Мермо.

– А как добраться до месье Кло?

– Надо проехать через деревню.

– В какую сторону?

– В эту. – он показал.

– А потом?

– Возле дома мадемуазель Юбер повернете налево.

– Я не знаю, где находится дом мадемуазель Юбер. Как он выглядит?

– Коричневый.

– В деревне все дома коричневые. Как я его узнаю?

Жан всерьез задумался. И наконец разродился:

– Сегодня четверг. Значит, она будет убираться. Enfin⁴, она вывесит в окне спальни красный коврик.

– Сегодня вторник.

– Ах да. Тогда она будет поливать растения.

– Итак, я поворачиваю налево возле коричневого дома, где женщина поливает растения. А дальше?

– Вы проедете мимо военного мемориала, мимо дома месье Пеллиго, а перед деревом повернете налево.

– Каким деревом?

– Возле поворота.

– В Перигоре огромное количество деревьев. Вдоль каждой дороги. Как я отличу это дерево от других?

Жан с изумлением на меня посмотрел:

– Возле этого дерева покончил с собой месье Герольт. На каждую годовщину его вдова приносит туда свежий венок. Такая вот примета.

– Когда это произошло?

– В июне пятидесятого. Шестого или седьмого, точно не скажу. Но в июне.

– Сейчас у нас сентябрь. Значит, у дерева будет лежать венок?

– Ну что вы. После того как цветы увяли, его выбрасывают.

– И как тогда я узнаю дерево?

– Это дуб.

– Здесь полно дубов. Есть какие-то особые приметы?

– Там есть вмятина.

– Итак, я повернул налево. И где будет дом месье Кло?

– Его невозможно пропустить. Приземистое вытянутое белое строение. Настоящий старый фермерский дом.

– Значит, я должен высматривать белый фермерский дом?

– Да, но с дороги его не видно.

– И как же я тогда пойму?

Он хорошо подумал.

– К дому месье Кло ведет деревянный мостик с выпавшей доской.

В этот момент Эсмеральда перевернулась на другой бок, обдав нас волной запахов. Мы невольно попятились.

– Итак, – говорю, – проверим, правильно ли я вас понял. Я поворачиваю налево там, где женщина поливает растения. Проезжаю мимо военного мемориала и дома месье Пеллиго и еду прямо, до дуба с вмятиной, там поворачиваю налево и высматриваю мостик с выпавшей доской. Все правильно?

– Месье, вы как будто родились в нашей деревне, – с восхищением сказал Жан.

Я таки добрался до места назначения. Правда, мадемуазель Юбер не поливала растения и в окне ее спальни не висел красный коврик. Она спала, сидя на солнце. Я вынужден был ее разбудить, дабы удостовериться, что она та самая мадемуазель Юбер, возле дома которой я должен повернуть налево. На дубе была вмятина, и довольно основательная, из чего я заключил, что месье Герольт выпил изрядную порцию пастиса, прежде чем врезаться в дерево на своем «дё-шево»⁵. У мостика действительно отсутствовала одна доска. Инструкции местного жителя, при всей их загадочности, всегда отличаются точностью. Я ехал вдоль изрезанной колеями дороги, по одну сторону которой тянулись зеленые луга, испестренные особями крупного рогатого скота породы шароле кремовой расцветки, а по другую – целое поле подсолнухов, обращенных молитвенно-восхищенными желто-черными ликами к солнцу. Я миновал рощицу и увидел дом месье Кло – вытянутое приземистое строение, белое, как голубиное яйцо, с крышей из старинной черепицы, толстой и темно-коричневой, как плитки шоколада, и украшенной золотистым лишайником. Перед домом стояли две машины – полицейская и «скорая помощь», и я припарковался рядом с ними. Заглушив мотор, я тотчас услышал, несмотря на храп Эсмеральды, доносящуюся из дома странную какофонию – крики, вопли, стоны, завывания и даже скрежет зубовный. Я предположил – и не ошибся, – что исчезновение Эсмеральды не прошло незамеченным. Я подошел к настежь распахнутой двери и, взявшись за медный дверной молоток в виде руки, сжимающей шар (в этом было что-то фрейдистское), громко постучал. На бучу в доме это никак не повлияло. Повторный стук снова не дал результата. Тогда я забарабанил с такой свирепостью, что даже удивительно, как молоток не отвалился. На мгновение бедлам утих, и через несколько секунд на пороге появилась молодая женщина редкой красоты. Ее длинные волосы были растрепаны, что только добавляло им очарования; цвета закатного солнца, они собой воплощали мечту, порой несбыточную, всякого осеннего листа. Ее слегка загорелая кожа казалась шелком персикового оттенка. Темные брови, подобно крыльям альбатроса, накрывали ее огромные золотисто-зеленые глаза. Губы ее своими очертаниями и мягкостью заставили бы дрогнуть самого верного супруга. По ее щекам текли слезы, настоящие бриллианты в двадцать два карата.

– Месье? – вопросила она, вытирая щеки тыльной стороной ладони.

– Бонжур, мадемуазель, – сказал я. – Могу ли я увидеть месье Кло?

– Месье Кло никого не принимает. – она сглотнула, а по щекам снова заструились слезы. – Он нездоров и не принимает гостей.

Тут из задней комнаты, где снова начался бедлам, вышел громадный брюхастый жандарм с глазами, как две черные смородины, винно-красным носом в голубых жилках и черными усищами, похожими на висящего мертвого крота. Окинув меня оценивающим взглядом, в котором органично соединились подозрительность и недоброжелательность, он повернулся к прекрасной даме.

– Мадам Кло, – произнес он медоточивым голосом. – Я должен идти, но вы можете не сомневаться, я сделаю все возможное, чтобы вывести на чистую воду негодяев, совершивших это злодеяние, головорезов, из-за которых вы пролили эту чистую жемчужную слезу. Я переверну небо и землю, чтобы бандиты предстали перед судом.

Он глядел на нее, как голодный школьник на пончик с заварным кремом.

– Вы так добры, инспектор, – сказала она, зарумянившись.

– Ради вас я готов на все… на все. – С этими словами он схватил ее руку, и тонкие пальчики на миг исчезли в его усищах – так в прежние времена кавалер зарывался носом в муфту дамы. Затем этот бугай пронесся мимо меня, втиснулся в машину и под жуткий скрип покрышек исчез в облаке пыли, этакий святой Георгий, отправившийся на поиски дракона.

– Мадам, – заговорил я, – я вижу, что вы расстроены, но, мне кажется, я смогу вам помочь.

– Никто не может мне помочь… это конец, – воскликнула она, и по щекам снова покатились слезы.

– Мадам, если я произнесу имя Эсмеральда, для вас это будет что-то значить?

Она отшатнулась к стене, устремив на меня свои прекрасные глаза.

– Эсмеральда? – повторила она хриплым голосом.

– Эсмеральда.

– Эсмеральда?

Я кивнул.

– Эсмеральда, – повторила она едва слышно.

– Свинья, – уточнил я для полной ясности.

– Так это вы тот самый дьявол в человеческом обличье… вор, похитивший нашу Эсмеральду! – вскричала она.

– Мадам, позвольте мне все объяснить…

– Вор, грабитель, бандит! – взвыла она и побежала в дом с криком: – Анри, Анри, этот вор требует выкуп за Эсмеральду!

Мысленно отправив всех свиней в чистилище, я последовал за ней по коридору в дальнюю комнату. Там моему взору предстала душераздирающая картина. Красивый, сильный молодой человек и тучный седой джентльмен со стетоскопом на шее пытались удержать больного – не иначе как месье Кло, – отчаянно пытавшегося встать с пурпурного шезлонга.

Это был высокий, тонкий как блесна мужчина в черном вельветовом костюме и огромном черном берете. Но главным его достоинством была борода. Ухоженная и обласканная, аккуратно подстриженная, она падала каскадом аж до пупа, такое пегое сочетание смоляных и седых волос.

– Пустите меня! Я задушу этого выродка Сатаны! – кричал месье Кло, вырываясь из объятий.

– Сердце, не забывайте про ваше больное сердце, – напомнил ему доктор.

– Побереги свое сердце, – вторила ему мадам Кло.

– Месье Кло, я с ним разберусь, – сказал молодой человек, сверля меня синими, как горечавка, глазами. Он производил впечатление здоровяка, способного гнуть подковы.

– Пустите меня, я вырву ему яремную вену, – прокричал месье Кло. – Вор! Сатанинское отродье!

– Ваше сердце, ваше сердце! – причитал доктор.

– Анри, успокойся! – отчаянно взывала к нему мадам Кло.

– Я выпущу ему кишки, – пообещал накачанный молодой человек.

Проблема французов заключается в том, что они горазды болтать, но не умеют слушать. Порой складывается впечатление, что они даже себя не слышат. И когда ты попадаешь в такую французскую свистопляску, тебе остается только одно: всех перекричать. Я набрал в легкие побольше воздуха и проорал:

– Тихо!

И сразу повисло молчание, как будто я взмахнул волшебной палочкой.

– Месье Кло, – отвесил я ему поклон, – позвольте внести ясность: я не убийца и не бандит и, насколько мне известно, не являюсь незаконнорожденным. А теперь готов признаться в том, что в моем распоряжении оказалась свинья, которую, насколько я понимаю, зовут Эсмеральда.

– Ааааааааа! – возопил месье Кло, чьи худшие опасения подтвердились.

– Тихо! – прорычал я, и он упал в свой шезлонг, а его изящная наманикюренная рука распласталась, словно бабочка, на груди, а точнее, там, где, как он подозревал, должно находиться его сердце. – Я встретил Эсмеральду в лесу, – продолжил я. – Она разделила со мной ланч, а потом я выяснил в деревне, кто является хозяином, и привез ее домой.

– Эсмеральда здесь? Она вернулась? Где? Где она? – месье Кло снова попытался встать с шезлонга.

– Не так быстро, не так быстро, – предупредил его доктор. – Помните о своем больном сердце.

– Она в моей машине, – сказал я.

– И какой… какой вы требуете выкуп? – спросил хозяин.

– Я не прошу выкуп.

Месье Кло и доктор обменялись красноречивыми взглядами.

– Не просите выкуп? – удивился хозяин. – Это очень ценная особь.

– Я бы сказал, бесценная, – добавил доктор.

– Она стоит пятилетних выплат, – заявил мускулистый молодой человек.

– Она дороже бриллиантов в короне королевы Елизаветы. – мадам Кло решила приукрасить и без того роскошный образ, добавив женский угол зрения.

– Как бы то ни было, я не прошу выкуп, – сказал я твердо. – Я рад, что могу ее вам вернуть.

– Без выкупа? – месье Кло, казалось, чувствует себя оскорбленным.

– Без выкупа, – подтвердил я.

Он посмотрел на доктора, а тот развел руками:

– Voilà les Anglais⁶.

Вырвавшись из рук доктора и молодого человека, месье Кло все-таки поднялся.

– В таком случае, месье, я ваш большой должник. – он сорвал берет и прижал к груди, а голову склонил в поклоне.

Затем аккуратно надел берет и, подбежав ко мне, как щенок, которого заманили обманом, заключил меня в свои объятья. Его борода прошуршала шелком по моим щекам, когда он облобызал меня с пылкостью, на которую способен только француз, целующий другого мужчину.

– Mon brave, mon ami⁷. – Он стиснул меня за плечи, проникновенно глядя мне в глаза, а в его великолепную бороду падали слезы, похожие на прозрачных головастиков. – Отведите же меня к моей ненаглядной.

Мы вышли из дома и разбудили Эсмеральду. Она вылезла из машины. Ее обнимали, гладили и целовали все, включая доктора. После чего все, включая свинью, вошли в дом, и месье Кло настоял на том, чтобы открыть лучшую бутылку вина – «Шато монтроз» урожая 1952 года. Мы выпили за королеву свиней, которую мадам Кло покормила шоколадками с мятой.

– Месье Даррелл, – обратился ко мне хозяин. – Возможно, вы считаете, что мы подняли слишком много шума из-за пропажи Эсмеральды.

– Вовсе нет, – ответил я. – Любой бы расстроился, потеряв такого домашнего любимца.

– Она не просто домашний любимец, – сказал месье Кло, благоговейно понизив голос. – Эсмеральда – трюфельный чемпион Перигора. Она пятнадцать раз получала серебряный кубок как свинья с самым тонким нюхом. Трюфель может залегать в двадцати сантиметрах под землей и в пятидесяти метрах от нее, но она безошибочно его найдет. Это не свинья… это… это… летучая рыба.

– Поразительно, – сказал я.

– Завтра в восемь утра, если вы любезно составите нам компанию, мы отправимся в лес вместе с Эсмеральдой, и вы сами убедитесь, на что она способна. Мы будем счастливы, если потом вы окажете нам честь и останетесь на обед. Поверьте, моя жена Антуанетта – одна из лучших кулинаров в округе.

– И самая красивая женщина, – галантно вставил доктор.

– Вот именно, – сказал мускулистый молодой человек, глядя на мадам Кло пылающим взором. Я не удивился, узнав, что его зовут Хуан.

– Почту за честь составить вам компанию, – сказал я и, допив вино, откланялся.

Утро выдалось ясным и солнечным, небо голубело, как незабудка, туман спутанной шалью стелился под деревьями. Когда я приехал на ферму, месье Кло несколько бестолково наводил марафет Эсмеральде, добавляя последние штрихи. Натирал копытца оливковым маслом первой выжимки, аккуратно расчесывал и закапывал ей в глазки специальные капли. А напоследок достал флакончик духов под названием «Радость» и спрыснул за ее свисающими ушами. Ну и, наконец, надел на рыльце мягкий замшевый намордник, чтобы исключить всякое поползновение схрумкать обнаруженный трюфель.

– Voilà! – месье Кло победно потряс в воздухе лопаткой для выкапывания трюфелей. – Теперь Эсмеральда готова к охоте.

Следующие несколько часов были для меня познавательными, поскольку я никогда не видел, как свиньи охотятся на трюфели, не говоря уже о такой звезде, как Эсмеральда. Она шла по дубовой роще, примыкающей к ферме месье Кло, с достоинством оперной дивы, устроившей свое очередное прощальное выступление. При этом она тихо похрюкивала фальцетом. Вдруг она остановилась, подняла голову, зажмурилась и втянула в себя воздух. Потом подошла к статному дубу и начала принюхиваться к почве.

– Нашла! – прокричал месье Кло и, отодвинув Эсмеральду, вонзил лопатку поглубже в землю. А когда он ее вынул, на ней красовался черный благоухающий гриб величиной со сливу.

Я не понимал, как опрысканная духами Эсмеральда могла его унюхать. Словно желая доказать, что это не случайная удача, в течение часа она обнаружила еще шесть трюфелей, таких же крупных, как первый. Мы торжественно принесли их в дом и вручили порозовевшей мадам Кло, суетившейся на кухне. Эсмеральду отвели в ее чистенький загон, где она получила награду – разрезанный пополам багет с вложенным в него сыром, а мы с месье Кло услаждали себя «Киром»⁸.

Вскоре мадам позвала нас к столу. Хуан – не иначе как в мою честь – надел пиджак и галстук, а месье Кло снял свой неизменный берет. Первое блюдо – прекрасный куриный бульон с тонкими ломтиками лука и плавающим золотистым яичным желтком – подали в чудесных глиняных чашах, хрупких, как осенние листья. За этим последовала пухленькая треска без костей, начиненная нежнейшим муслином с мелко порубленным чесноком и фенхелем, а в качестве гарнира выступали сладкий, как сахар, миниатюрный горошек и мелкая картошка, смоченная в отваре мяты. Но это было лишь прелюдией к главному блюду, которого все так ждали. Мадам убрала грязные тарелки и поставила чистые, тепленькие, как свежевыпеченный хлеб. Мы притихли, а месье Кло ловко откупорил «Шато Бран-Кантенак» урожая 1957 года, понюхал пробку, налил несколько капель в бокал и пару секунд его посмаковал. В эту минуту он удивительно напоминал Эсмеральду, дегустирующую сыр. С одобрением кивнув, он разлил по бокалам вино, красное, как кровь дракона. И тут, как по команде, вошла мадам с большой тарелкой, а на ней четыре хрупких изделия из теста, желтых, точно спелая кукуруза. Каждый из нас получил по одному образцу. Мы все хранили молчание, как на церковной службе. Месье Кло поднял бокал и произнес тост за прекрасную даму, а потом за меня и Хуана. Мы пригубили вино и покатали его во рту, готовя вкусовые сосочки к продолжению. В ход пошли ножи и вилки, хрупкие золотистые корочки развалились, как скорлупа ореха, и нашим взорам предстали черные-пречерные трюфели, а в ноздри ударили удивительные запахи осеннего леса, пряные, больше ни с чем не сравнимые, от которых сразу потекла слюнка. Мы ели в благоговейной тишине. Даже французы во время трапезы прекращают разговоры. Когда последний кусочек растаял у меня во рту, я поднял бокал.

– Мадам, месье, Хуан, позвольте произнести тост. За Эсмеральду, самую прекрасную свинью на свете, образец для подражания!

– Благодарю, месье, покорно благодарю. – голос месье Кло дрожал, а в глазах стояли слезы.

Мы сели за стол ровно в двенадцать, по часам. Во французских медицинских кругах принята точка зрения: если затянуть обед после полудня, это может привести к фатальным последствиям для местных граждан. Мадам Кло угощала нас до того щедро, что, когда я приканчивал суфле из сливы-венгерки, за которым последовал восхитительный кантальский сыр, и поглядел на часы, было уже четыре, что меня нисколько не удивило. Я отказался от кофе и бренди со словами, что мне пора и что такой обед запомнится мне на всю жизнь. С позволения мадам Кло я поцеловал ее трижды в алые щечки (за Бога отца, Иисуса Христа и деву Марию, как мне однажды объяснили), Хуан стиснул мне ладонь, а когда дело дошло до месье Кло, моя рука на мгновение пропала в его густой бороде. Перед расставанием он взял с меня обещание, что в следующий свой приезд я непременно позволю мадам накормить себя таким же обедом, и я охотно согласился.

Год спустя, путешествуя по югу Франции и оказавшись недалеко от Перигора, я виновато вспомнил о месье Кло и Эсмеральде, а также о своем обещании их посетить. Я развернул машину в сторону Монбазильяк-сюр-Рюиссо и вскоре подъехал к «Трем голубкам». Жан был мне несказанно рад.

– Месье Даррелл! А мы уже подумали, что вы нас совсем забыли. Как приятно снова вас увидеть.

– У вас найдется комната на пару ночей? – спросил я.

– О, конечно, месье. Для вас – самая лучшая.

Устроившись в крошечной, но уютной комнатке и переодевшись, я спустился в бар и взял пастис.

– Ну что тут у вас происходило за время моего отсутствия? – поинтересовался я. – Как поживают месье и мадам Кло и Эсмеральда?

Жан вздрогнул и выпучил на меня глаза:

– Месье ничего не слышал?

– Что я мог услышать? Я только приехал.

Для тех, кто живет в глубокой провинции, местные новости очень много значат, и они просто не могут взять в толк, как это ты не в курсе.

– Это ужасно, ужасно, – заговорил он со страстью человека, который первым сообщает тебе плохие новости. – Месье Кло в тюрьме.

– В тюрьме?! – с содроганием воскликнул я. – Но что он такого совершил?

– Он дрался на дуэли, – сказал Жан.

– Месье Кло дрался на дуэли? – Я был поражен. – Господи, с кем?

– С Хуаном.

– Но почему?

– Потому что Хуан сбежал с мадам Кло.

– Невероятно. – Хотя про себя я подумал, что это не так уж невероятно: Хуан красивый молодой человек, а месье Кло под семьдесят.

– Это еще полбеды. – Жан перешел на шепот, будто заговорщик.

– Полбеды?

– Да.

– Но что может быть хуже, чем увести чужую жену? – спросил я.

– Через неделю Хуан вернулся и увел Эсмеральду.

– Нет!

– Да, месье. Ведь Хуан испанец, – сказал Жан так, словно это все объясняло.

– И что было дальше?

– Месье Кло как человек чести и отваги последовал за ними и вызвал Хуана на дуэль. Тот, будучи уроженцем Толедо, естественно, выбрал рапиры. Откуда ему было знать, что в юности месье Кло был чемпионом по фехтованию? И тот, недолго думая, проткнул ему грудь, едва не задев сердце. Несколько дней жизнь Хуана висела на волоске, но сейчас он пошел на поправку.

– Когда все это случилось?

– На прошлой неделе. И сейчас месье Кло сидит в тюрьме «Сан-Жюстин» в ожидании суда.

– Бедняга. Я должен его навестить.

– Он будет очень рад увидеть вас, месье, – сказал Жан.

На следующий день я отправился в тюрьму с единственным возможным подарком для француза, сидящего за решеткой по обвинению в покушении на убийство, – бутылкой виски «J & B».

Он сидел на краю железной койки и читал книжку. Это был уже не тот безупречный месье Кло. Тюремная рубашка без воротничка, изношенные хлопчатобумажные брюки, тапочки. Ни галстука, ни ремня, на которых он мог бы повеситься, если бы ему такое пришло в голову. А вот волосы в полном порядке, как и великолепная борода, должным образом ухоженная. И тонкие пальцы, держащие книгу, как всегда, чистенькие и наманикюренные.

– Месье Кло, к вам посетитель, – сказал охранник, открыв дверь в камеру.

Заключенный с удивлением поднял глаза, потом лицо его просветлело, и он вскочил, поспешно отложив книгу.

– Месье Даррелл! – радостно воскликнул он. – Какой сюрприз… какая честь… как же я рад видеть вас.

Он поспешил меня обнять. Не очень мудрое решение, поскольку его брюки, как в концертном номере, упали до лодыжек. Но даже этот конфуз не испортил ему настроения.

– Эти глупцы полагают, что я повешусь на ремне. Скажите, месье Даррелл, как может человек с моей репутацией и положением в обществе, образованный и довольно известный, опуститься до такой вульгарности, трусливого поступка какого-нибудь ремесленника? Ффу!

Широким жестом он пригласил меня сесть на койку.

– Как же приятно видеть вас, даже в этой не самой здоровой атмосфере, – продолжал он. – С вашей стороны было весьма великодушно прийти сюда. Многие на вашем месте поостереглись бы навестить заключенного, даже с моей репутацией.

– Ну что вы. Я пришел сразу, как только узнал про Хуана. Я был очень расстроен.

– Конечно, конечно. – он энергично закивал, и его борода вся переливалась. – Я сам весьма расстроен. Терпеть не могу плохо выполненной работы. Это не в моей природе, и я глубоко переживаю свою неудачу.

– Неудачу? – озадаченно переспросил я. – Что вы имеете в виду?

– То, что я его не убил, разумеется. – глаза у месье Кло округлились – дескать, как можно не понимать столь очевидного провала.

– Вы это не серьезно, – на всякий случай решил уточнить я.

– Еще как серьезно, – твердо сказал он. – Я должен был метиться получше и сразить его наповал. Пуф!

– Но, месье Кло, если бы вы его убили, у вас не было бы шанса выйти на свободу. А так, я уверен, это будет истолковано как преступление страсти, и наказание будет достаточно легкое.

– Преступление страсти? Я вас не понимаю.

– Ну как же, он увел у вас красавицу-жену, что, я бы сказал, оправдывает ваши действия.

– Вы полагаете, что я дрался на дуэли, рискуя жизнью, из-за жены? – удивился он.

– А разве нет? – вконец озадаченный, спросил я.

– Нет, – решительно возразил он и даже пристукнул кулаком по койке.

– Но тогда из-за чего вы дрались на дуэли?

– Из-за моей свинюшки, разумеется. Из-за Эсмеральды.

– Из-за свинюшки? – обалдело спросил я. – Не из-за жены?

Он подался вперед, глядя мне в глаза с самым серьезным видом.

– Месье Даррелл, послушайте меня. Мужчина всегда может найти новую жену. Но заменить трюфельную свинью, такую, как Эсмеральда, в принципе невозможно! – сказал он с абсолютной убежденностью.

Фред, или Немного теплого Юга

Дважды в жизни я отважился – весьма необдуманное решение – на лекционные туры по Соединенным Штатам Америки. Я прикипел душой к Чарльстону и Сан-Франциско, невзлюбил Лос-Анджелес (более неуместного названия для этого города не придумаешь)⁹, был взбодрен Нью-Йорком и испытал отвращение к Чикаго и Сент-Луису. Во время моих странствий случилось много необычных вещей, но самые удивительные события ждали меня, когда я оказался южнее линии Мейсона – Диксона. Ко мне обратилась Литературная гильдия Мемфиса, штат Теннесси, чтобы я прочел лекцию об охране окружающей среды. Вдобавок мне сообщили, не без некоторого самодовольства, что я остановлюсь в доме такого видного человека, как заместительница городского казначея, миссис Магнолия Дуайт-Хендерсон. Вообще говоря, во время лекционных туров я не люблю жить у незнакомых людей. Слишком часто мне приходится слышать: «Вы уже три недели мотаетесь по разным городам и наверняка ужасно устали, просто обессилели. Ну, у нас-то вы наконец отдохнете. Сегодня на ужине соберется всего сорок наших ближайших друзей, вы будете от них без ума. Такая тихая, расслабленная встреча с людьми, которые просто жаждут вас увидеть, а один даже читал ваши книги».

Печальный опыт подсказывал, что такое вполне возможно, поэтому я был несколько встревожен предложением Литературной гильдии отправить меня под опеку миссис Магнолии. Я ей позвонил, рассчитывая как-нибудь повежливее отказаться от этого варианта и остановиться в отеле. На том конце провода раздался сочный прочувствованный голос, какой мог бы принадлежать хорошо выдержанному портвейну, если бы он заговорил.

– Это резиденцья миз Магнолия. С кем я гаварю?

– Меня зовут Даррелл. Я хотел бы поговорить с миссис Дуайт-Хендерсон.

– Не атключайтесь. Я приглашаю ее к телефону.

После длинной паузы в трубке раздался запыхавшийся звенящий голос, словно из музыкальной шкатулки.

– Мистер Дурелл, это вы? С вами говорит Магнолия Дуайт-Хендерсон.

– Очень приятно, миссис Дуайт-Хендерсон.

– О боже, какой акцент… какой акцент! – заверещала она. – Я никогда не слышала ничего подобного. Это все равно что говорить с сэром Лоуренсом Оливье. У меня прямо мурашки по коже.

– Спасибо за комплимент, – говорю. – Я понял со слов Гильдии, что они чуть не выкрутили вам руки, чтобы вы меня приняли. Я не хочу навязываться и предпочел бы остановиться в отеле, чтобы не создавать вам неудобства.

– Неудобства? Мне? – взвизгнула она. – Ну что вы, мой сладкий, для меня такая честь принять вас у себя. Я не допущу, чтобы вы остановились в отеле, где не выметают пыль из-под кроватей и не выбрасывают окурки из пепельниц. Не могу нарушить законы южного гостеприимства. Я бы даже лектору-янки не позволила остановиться в отеле, хотя какие из них лекторы. Так, пустомели, как говорил мой отец, только он употреблял более крепкое словечко.

У меня упало сердце. Я понял, что мне не удастся отделаться от миссис Дуайт-Хендерсон, не нарушив законов южного гостеприимства.

– Вы очень добры, – сказал я. – Мой самолет приземлится в четыре тридцать, так что к пяти я буду у вас.

– Замечательно! Как раз к моему чаепитию. Каждый четверг ко мне приходят на чай пять моих близких подруг, и все просто умирают от желания с вами познакомиться.

Я с усилием подавил стон.

– Значит, увидимся в пять.

– Я уже сгораю от нетерпения.

Положив трубку, я отправился в аэропорт с недобрыми предчувствиями. Спустя два часа я уже был на самом Юге, в краю хлопка, черного горошка, сладкого картофеля… и, увы, Элвиса Пресли. Из аэропорта меня вез таксист-здоровяк, куривший огромную сигару такого же цвета, как он сам.

– Вы из Бостна? – спросил он не сразу.

– Нет, – говорю. – А почему вы так решили?

– Ак-сент, – коротко ответил он. – Ваш ак-сент.

– Нет, – говорю. – Я из Англии.

– Ишь ты. Из Англии, грите?

– Да.

– Как там крлева?

– Мне кажется, у нее все хорошо. – Уже хотелось поскорее перейти к тематике американского Юга.

– Да, – в задумчивости произнес он. – Крлева что надо. Баба с яйцами.

Я промолчал. К такому комментарию мне просто нечего было добавить.

Резиденция миссис Магнолии Дуайт-Хендерсон оказалась карликовым особнячком в колониальном стиле с белыми колоннами, поставленными плечом к плечу и увитыми пурпурной азалией, с ухоженным садом на пару акров. Парадная дверь была размером, наверное, футов двенадцать на четыре¹⁰, а огромный медный дверной молоток сиял, словно охваченный огнем. Когда такси подъехало, эта прекрасная дверь распахнулась, и в проеме показался очень крупный и очень черный седовласый джентльмен во фраке и полосатых брюках. Он мог бы сойти за аккредитованного посла практически любой новообразованной страны. Сочный а-ля портвейн голос, который я запомнил по телефонному разговору, произнес:

– Мистер Дурелл, добро пжаловать в резденцию миз Магнолии. – И добавил: – Меня звут Фред.

– Очень приятно, Фред, – сказал я. – Вы позаботитесь о моем багаже?

– Все под контролем, сэр.

Таксист выгрузил два моих чемодана на гравийную дорожку и уехал. Фред посмотрел на них, как на мусор, портящий вид.

– Скажите, Фред, это ваш обычный костюм? – спросил я с неподдельным интересом.

Он с презрением окинул свой наряд.

– Нет. Но миз Магнолия решила, что я должен вас встретить в традицонном кстюме.

– Вы хотите сказать, что это традиционный для Мемфиса костюм?

– Нет, сэр, – с горечью ответил он. – Это традицонный кстюм в стране, откуда вы приехали.

Я вздохнул.

– Фред, сделайте мне одолжение, – сказал я. – Пойдите и снимите этот костюм. Я польщен тем, что вы его надели в мою честь, но я буду еще больше польщен, если вы его снимете ради меня и почувствуете себя свободнее.

Лицо его озарила улыбка. Как будто неожиданно подняли крышку рояля.

– Я так и сделаю, мистер Дурелл, – с благодарностью сказал он.

Я вошел в прохладный холл, где пахло полиролью, цветами и травами. Миссис Магнолия, стуча каблучками по паркету, вышла мне навстречу, такое шифоновое и душистое облачко дыма, позвякивающее драгоценностями, блуждающий огонек, синие глаза, как два блюдца, тонкая кожица на горле колышется, как знамя победы, символизирующее успешное долголетие. Мешки под глазами напоминали ласточкины гнезда, морщины на лице – тончайшую паутину, а волосы приобрели удивительный оттенок синий электри́к, какой появляется у многих американок, неохотно разменявших пятый десяток.

– Мистер Дурелл! – она стиснула мою руку в своих хрупких ладонях из куриных косточек и тонкого пергамента. – Рада вас приветствовать, мистер Дурелл, сэр. Для меня это большая честь.

– Для меня честь быть в этом доме, мэм, – сказал я.

Вдруг перед нами вырос Фред, как большая и зловещая черная туча на солнечном небе.

– Миз Магнолия, я сбираюсь снять этот кстюм, – объявил он.

– Фред! – воскликнула она в шоке. – Мне это решение не кажется ни мудрым, ни приличным.

– Мистер Дурелл сказал, что можно. – Фред выдал меня с потрохами.

– О? – удивилась миссис Магнолия. – Ну, тогда другое дело. Но мистер Дурелл, я уверена, не имел в виду, что ты снимешь костюм прямо сейчас. Во всяком случае не здесь, где тебя может увидеть двоюродная бабушка Доринда.

– Я это сделаю незметно, у себя в комнате, – с этими словами Фред нас покинул.

– Зачем ему понадобилось переодеваться? – недоумевала миссис Магнолия. – Знаете, чем дольше живешь с людьми, тем они сложнее.

Я почувствовал себя персонажем из «Алисы в Стране чудес». Со мной это всегда происходило, когда я приезжал в Грецию. Логика выбрасывается за борт, где она и плавает, пока не приходит время снова ее достать. Отличная тренировка для мозговых клеток.

– Мистер Дурелл, сладкий мой, – она сильнее сжала мою руку, – вам, наверно, смерть как хочется выпить.

– Хорошая идея, – сказал я. – Немного скотча и…

– Ш-ш-ш, – окоротила она меня. – Вас может услышать Фред. С тех пор как он второй раз женился и стал прихожанином Второй церкви откровения, он так ополчился на пьянство, вы себе не представляете. Твердит на каждом углу, что крепкие напитки развращают, и обвиняет всех в прелюбодеянии. Даже меня. Я готова признать, что в свое время была не прочь пофлиртовать, но мысль о прелюбодеянии даже не приходила мне в голову. Мистер Дуайт-Хендерсон этого бы не допустил. Он был за сохранение девственности.

Я понял, что даже «кровавой Мэри» мне не видать как своих ушей. Она привела меня в гостиную и сразу направилась к красивому бару.

– Выпейте. Напиток для слабеющего духа.

Она открыла бар, где, к моему великому огорчению, стояли только открытые бутылки кока-колы.

– Что вы желаете? – спросила она меня хрипловатым шепотом. – Водку, виски, бурбон, джин?

– Я бы не отказался от скотча, – сказал я дрогнувшим голосом.

Она провела пальцем по бутылкам, пока не остановилась на одной, потом ее понюхала, плеснула изрядную порцию в стакан, добавила туда льда и немного «Перье» и протянула мне.

– Лучшая кока-кола, – сказала она с улыбкой. – И Фред доволен.

Скотч был превосходный.

Я поднялся наверх, принял ванну, переоделся и стал спускаться на первый этаж, где меня ждало чаепитие.

Вдруг дверь, выходящая на лестничную площадку, открылась, и на пороге показался высокий, мертвенно-бледный мужчина в черном бархатном халате с алой тесьмой и в панамке.

– Сэр, какие новости? – поинтересовался он.

– О чем? – уточнил я.

– О войне, сэр, о войне. Это будет печальный день для Юга, если они победят, попомните мои слова. – Он вернулся в комнату и закрыл за собой дверь.

Заинтригованный, я потопал дальше.

– Мой дорогой! – Миссис Магнолия заключила меня в воздушные объятья из шуршащего шелка и головокружительных запахов. – Я так счастлива видеть вас в своем доме. И вы, я уверена, будете счастливы познакомиться с моими чудесными подругами.

Они подходили, как твари по паре к Ноеву ковчегу, и миссис Магнолия представляла их, как это делал бы в цирке церемониймейстер.

– Миссис Флоренс Фёзер-Коз – широко известная фамилия.

Когда они собрались вместе, я испытал такое чувство, словно ожила цветочная клумба и заговорила на незнакомом языке.

– Мариголд Наста…

Я кивнул, стараясь сохранять серьезность.

– А это миссис Меланхолия Дилайт¹¹.

Последняя мне сразу понравилась. Она была похожа на бульдога, которого по ошибке прокрутили в стиральной машине. И я понял: женщина, выжившая с такой фамилией, заслуживает мужской поддержки.

Да все они были особенные. Хрупкие, как останки, извлеченные археологами из египетской пирамиды, птички-щебетуньи, трепетные, как девушки на первом балу. Впрочем, справившись с ажиотажем по поводу моего пришествия, они вернулись к более привычному и непринужденному поведению.

– Вы слышали про Грей-хэма? – спросила одна.

Все тут же подались вперед, как стервятники, увидевшие, что лев готов оставить свою жертву.

– А что Грей-хэм? – с вожделением вопросил хор.

– Сбежал с Патси Донахью.

– Нет!

– Да.

– Нет!

– Да. И оставил чудесную Хильду одну с тремя детьми.

– Хильда была в девичестве Уотсон, правильно?

– Да, но у Уотсонов там все перемешалось. Старый дедушка Уотсон женился на Фергюсон.

– Ты о Фергюсонах, которые жили рядом с Мад-Айленд?

– Нет-нет, эти Фергюсоны из восточного Мемфиса. Их бабушка-шотландка вышла замуж за мистера Фергюсона, а их тетка – родственница Теллимаров.

– Старик Теллимар – это который совершил самоубийство?

– Нет, самоубийство совершил его кузен Артур, хромоножка. В четырнадцатом году.

Это было все равно что присутствовать при одновременном чтении вслух «Готского альманаха»¹² и «Светского календаря». Эти старые дамы могли выследить любого человека до пятого поколения и дальше с рвением гончих. Грей-хэм и его эскапада с Патси уже потерялась в генеалогических лабиринтах, как в хитросплетениях большой порции спагетти.

– Альберт, кузен Теллимара, женился на Нэнси Хендерсон, которая с ним развелась, после того как он себя поджег, – сообщила Меланхолия Дилайт.

Группа должным образом подхватила столь яркое заявление.

– Она одна из близняшек, такая рыжеволосая, с некрасивыми веснушками?

– Да, а их кузина вышла замуж за Бревертона, а потом в него стреляла, – подала голос миссис Мариголд.

– Ну и семейка. Пойду-ка я приготовлю чай, – сказала миссис Магнолия.

Вскоре она появилась с серебряным подносом, а на нем огромный серебряный заварной чайник, изящные фарфоровые чашечки и две серебряные пиалы – одна с кубиками льда, а другая с ломтиками лимона.

– Холодный чай в жаркий день – что может быть лучше? – Она положила ломтик и пару кубиков в чашечку и протянула мне.

Я ее принял, а про себя подумал: «Что они все на меня так смотрят, словно чего-то ждут?» Я сделал глоток и поперхнулся. Это был чистый бурбон.

– Ну как, нравится? – спросила хозяйка.

– Отлично, – признался я. – Надо полагать, его готовил не Фред?

– О нет. – миссис Магнолия улыбнулась. – Чай я всегда готовлю сама. Так всем спокойнее.

– Мой папа всегда говорил мне, что холодный чай хорошо действует на плоть, – несколько загадочно обронила миссис Мариголд.

– А помните Лиллибат? Она вышла за Губерта Крамба из тех Крамбов в штате Миссисипи, которые породнились с Остлерами, – подхватила тему миссис Меланхолия. – Так вот, она всегда ополаскивала лицо холодным чаем, и оно у нее было цвета персика, настоящего персика.

– А вот Руби Макинтош… из тех Макинтошей, которые приехали из Шотландии и породнились с Макиннонами, а старый Макиннон довел свою жену до могилы… она, кстати, в девичестве Тендерсон, а ее мать была таким мюмзиком¹³ из Миннесоты… так вот, Руби всегда говорила, что для кожи лица нет ничего лучше масла американского ореха.

– Макинтоши – это которые породнились с Квинсерами? – полюбопытствовала миссис Магнолия.

– Да, дядя Руби женился на Квинсер, у нее было плоскостопие, а фигура как мешок с картошкой, – уточнила миссис Меланхолия.

Я решил вклиниться в эти генеалогические грезы.

– Миссис Меланхолия, откуда у вас такое красивое имя?

Она взглянула на меня с удивлением.

– Получила при крещении, – сказала она после паузы.

– И кто же его придумал?

– Мой отец. Он хотел сына.

Еще час прошел, словно в тумане из бурбона и мелькающих имен и фамилий. Наконец дамы поднялись, чтобы на нетвердых ногах отправиться по домам.

– А теперь, – обратилась ко мне миссис Магнолия после отзвучавших поцелуев и прощальных слов, – я поднимусь наверх, чтобы осмотреть вашу комнату.

– Но с ней все в порядке, – запротестовал я. – Замечательная комната.

– Я люблю все проверять лично, – зловеще произнесла хозяйка. – В свои восемьдесят девять Фред уже не так внимателен, как прежде.

– Ему восемьдесят девять?! – изумился я.

– А вы думали. – Она уже поднималась по лестнице. – Двадцать второго декабря ему стукнет девяносто.

Прежде чем я успел это как-то прокомментировать, на верхней площадке появился джентльмен в бархатном халате, помахивая большой острой саблей.

– Они подожгли Атланту! – закричал он.

– О боже, он опять смотрел «Унесенные ветром», – воскликнула миссис Магнолия. – Зачем только моя кузина подарила ему на Рождество эту чертову кассету!

– Они будут здесь с минуты на минуту, – предупредил нас человек с саблей.

– Позвольте вам представить моего двоюродного дедушку Рочестера.

– Ты все серебро спрятала? – поинтересовался он. – Поторопись.

Тут я вспомнил, что во время Гражданской войны южане старательно прятали свое фамильное серебро из опасений, что эти проклятые янки все разворуют.

– Да, мой сладкий, не расстраивайся. Я уже спрятала все серебро, – успокоила его миссис Магнолия.

– Они будут здесь с минуты на минуту, – повторил двоюродный дедушка Рочестер. – Мы будем сражаться до последнего солдата.

– Не расстраивайся ты так, – сказала она ему. – Меня заверил лично генерал Джексон, что они не сумеют взять Мемфис.

– Джексон? – с презрением отозвался он. – Я бы ему не поверил, даже если бы он сказал, что я Линкольн.

Мне показалось, что последнее замечание еще больше запутало ситуацию.

– Это были его слова. Ты ведь мне веришь?

– А вот ты мне не говорила, что я Линкольн. – Это прозвучало так, словно у дедушки Рочестера случилось озарение.

Тут он здорово меня напугал, взмахнув саблей, но потом ловко взял ее за лезвие и протянул мне вперед рукояткой.

– Вы будете часовым, – сказал он. – Разбудите меня в полночь или раньше, если потребуется.

– Сэр, можете на меня положиться, – сказал я.

– Мы должны драться до последней капли крови, – произнес он напоследок и хлопнул за собой дверью.

– Теперь мы можем проинспектировать вашу комнату, – радостно сказала миссис Магнолия. – Я бы на вашем месте спрятала эту дурацкую саблю под кровать. Если коты поднимут шум в саду, можно в них запустить этой штукой.

Дотошный осмотр комнаты ее полностью удовлетворил.

– А теперь я должна проверить холл, – сказала она.

– Холл? – удивился я.

– Где будет проходить ваша лекция, – пояснила она. – А то мало ли какое взаимнонепронимание может случиться. У одного бедняги слайды оказались перевернутыми, и все пошло наперекосяк.

– Да, хорошо бы такого по возможности избежать.

– Вы пока посидите в гостиной, попейте кока-колу в свое удовольствие. А я скоро вернусь.

Я сидел в гостиной, потягивая разбавленный бурбон и читая местную газету, когда на лестнице вдруг появилась пышнотелая старушка с ярко-голубой копной волос. Ее объемистый зеленый халат, весь прожженный сигаретами, казался отделанным кружевами. Она спускалась вниз, что-то напевая себе под нос, но тут увидела, как я встал ей навстречу, и испуганно вскрикнула.

– Спаси и помилуй! – Она схватилась за впечатляющую грудь.

– Простите, если я вас напугал, – говорю. – Меня зовут Даррелл. Я здесь пробуду пару дней.

– А, так вы англичанин, который прочтет нам лекцию. – она улыбнулась. – Очень рада. Двоюродная бабушка Доринда.

– Я польщен, мадам.

– Я за кока-колой, – сказала она, подплывая к бару. Там она обнюхала все бутылки, пока не нашла подходящую. – Возьму-ка я ее с собой. Мне очень жаль, что мой муж, мистер Рочестер, сейчас не с нами. Он ведет войну… такое хлопотное дело. Он выйдет сразу после победы, вот только никто не знает, сколько времени это займет. Я плохо разбираюсь в мужских забавах, но если человеку нравится, то почему нет, как вы считаете?

– Вы правы, мадам.

– Я надеюсь, он скоро появится. Впрочем, иногда война затягивается, – произнесла она туманно.

– Пожалуй, – согласился я с ней.

– Чувствуйте себя как дома. – Она смущенно улыбнулась и, прижимая к себе бутылку с кока-колой, уплыла наверх.

Немного обескураженный этой встречей, я подлил себе бурбона и, не найдя льда в холодильнике, отправился туда, где, по моим представлениям, обитал Фред. Он сидел в зеленом бязевом фартуке за кухонным столом с такой горой серебряной посуды, что у самого капитана Кидда округлились бы глаза.

– Чищу сребро, – последовало излишнее пояснение.

– Я вижу, – говорю. – Можно мне немного льда?

– Кнечно, сэр. Нет ничего хуже теплой кока-колы.

Он принес кубики и бросил в мой стакан.

– Да, сэр, хоршо жить в доме без крепких напитков. Вот разврат.

Он взял в руки серебряную посудину, в которой можно было бы купать младенца, и принялся ее полировать. Я осторожно потягивал свой бурбон.

– Садитесь, сэр. – он любезно выдвинул табуретку. – Отдохните.

– Благодарю. – Я сел, рассчитывая, что сильный запах алкоголя не долетит до его трепетных ноздрей.

– Вы религьозный? – спросил он. Посудина уже сверкала, но он продолжал ее натирать.

– Англиканская церковь.

– Вот как? Это в Англии, что ли?

– Да.

– Рядом с папой? – уточнил Фред.

– Нет, довольно далеко.

– Этот папа постоянно целует землю. – Он покачал головой. – И как только он не заболеет?

– У пап такая привычка, – объяснил я.

– Плохая привычка, – твердо сказал Фред. – Это негигинично. Мало ли кто там ходил до него.

Он принялся за поднос, на котором поместилась бы голова Иоанна Крестителя.

– Я не был религьозным, пока меня не спасла Черити.

– Черити? – озадачился я¹⁴.

– Моя третья жена, – пояснил он. – Она привела меня в церковь Второго откровения, и я был спасен. Мне всё объяснили. Все наши беды от одной женщины.

– Это от кого же? – уточнил я в надежде, что не от миссис Магнолии.

– От Евы, от кого ж еще, – сказал он. – Алкоголь и прелюбдеяния – все от нее.

– А почему алкоголь от нее? – спросил я, а про себя подумал, что, если так, это Еве только в плюс.

– Яблоки, – пояснил Фред. – Древо познания – это же яблоня, а из чего, по-вашему, делают сидр? Это ж как надо напиться, чтобы вытворять такое!

– Вы о чем? – спросил я, совсем заинтригованный.

– Да совсем свихнулась, – убежденно сказал он. – Трезвая разве стала бы разговаривать со змеем? Нормальная женщина убежала бы и позвонила в полицию и пожарным.

Я тут же представил себе такую картину: пожарные машины и полицейские патрули окружают древо познания добра и зла в Эдеме.

– И что у нас перенаселение, тоже она виновата, я вам скажу.

– Почему? Ева не была многодетной матерью, – возразил я.

– А чем ее дети потом занимались? Чем они занимались, а? Прелюбдеянием, вот чем. Направо и налево. Вот и наплодилось столько народу. Говорю вам, прелюбдеяние и сидр – вот за что Господь их изгнал.

Должен признаться, это заставило меня совершенно по-новому взглянуть на грехопадение Адама и Евы.

– Если бы тогда был сухой закон, все могло сложиться иначе, – продолжил свою мысль Фред. – Но даже всеблагой Господь не в силах все предосмотреть.

– Пожалуй, – глубокомысленно изрек я.

Наши библейские изыскания, к сожалению, прервала хозяйка дома. Она ворвалась на кухню со словами, что в холле взаимнонепронимания не наблюдается и что сливки местного общества через час ждут моего выступления.

– У вас еще есть время на стаканчик кока-колы, – сказала она с напускной скромностью.

Мне кажется, с момента моего приезда в Мемфис я только и делал, что поглощал дьявольский напиток в огромных количествах, и все же я позволил себе перед выходом на сцену еще одно согревающее душу возлияние.

Моя лекция имела громкий успех. Боюсь, не столько из-за содержания, сколько благодаря моему ак-сенту.

– Иностранный ак-сент – это что-то, – признался мне потом краснощекий крупный мужчина с седыми висками. – Да, это что-то, сэр. Заслушаешься. Прямо как у этого… как его… Уильяма Шекспира.

– Спасибо.

– Никогда не думали о том, чтобы переселиться на Юг и стать американцем? С таким ак-сентом вас бы здесь встречали на ура.

Я ответил, что мне это лестно. Такая мысль не приходила мне в голову, но теперь будет о чем подумать.

Наутро, страдая, стыдно признаться, от похмелья из-за злоупотребления южной гостеприимностью, я спустился, держась за перила, к завтраку и застал всю компанию за полированным столом, на котором серебряная посуда сверкала, как горный ручей, а прислуживал, естественно, Фред.

– Вот, – обратилась ко мне двоюродная бабушка Доринда. – Это мой муж мистер Рочестер.

– Мы знакомы, Доринда, – сказал супруг. – Этот галантный джентльмен вчера вечером помог мне отбиться от банды бунтовщиков-янки.

– Видимо, это пошло на пользу вам обоим, – сказала она. – Я считаю, хорошо, когда у людей есть общие интересы.

– Как вам спалось? – проигнорировала их хозяйка.

– Прекрасно, – сказал я.

Фред предложил мне скромный южный завтрак: шесть ломтиков бекона, свежего и пахучего, как осенние листья, четыре яйца, поблескивающие, словно новорожденное солнышко, восемь тостов со сливочным маслом и дрожащая сверкающая горка лимонного джема.

– Я хочу послушать последние новости. – Дедушка Рочестер поднялся и поглубже запахнул халат.

– Ты к обеду спустишься или все еще будешь воевать? – поинтересовалась бабушка Доринда.

– Мадам, войну нельзя свернуть раньше времени, – сурово заметил ей дедушка Рочестер.

– Это я понимаю. Просто хотела уточнить насчет мороженого.

– Женщина, есть вещи поважнее, чем мороженое… Ванильное или клубничное?

– Клубничное.

– Две ложечки и ореховый пирог. – С этими словами Рочестер нас покинул, а Доринда отправилась на кухню.

– Я совершенно не понимаю, куда мы идем, – сказала хозяйка, просматривая местную газету. – Они собираются сделать мэром ниггера.

Я покосился на дверь, за которой только что скрылся Фред.

– Если вы хотите знать мое мнение, нами правит кучка белых отбросов и ниггеры, серьезно вам говорю, кучка белых отбросов и ниггеры, – сказала она, отпивая кофе.

– Миссис Магнолия, – заговорил я, – принимая во внимание нынешнюю чувствительность черного населения, вы считаете благоразумным вести такие разговоры, когда вас может услышать Фред?

– Какие разговоры? – спросила она, поднимая на меня округлившиеся от удивления глаза.

– Ну, ниггеры и все такое.

– Какой же Фред ниггер! – сказала она возмущенно.

У меня мелькнула мысль, что она, может быть, дальтоник.

– Мой прадед купил его дедушку в тысяча восемьсот пятидесятом году, – продолжила она. – У меня сохранилась расписка. Фред здесь родился. Он не ниггер. Он часть семьи.

И тут я сдался. Видимо, мне не понять южный менталитет.

Выход на пенсию

Во время моих путешествий случались разные печальные и неприятные события. Но одно прочно отпечаталось в моей памяти и наполняет сердце грустью всякий раз, когда я о нем вспоминаю.

Это был субтильный мужчина, по виду потерянный четырнадцатилетний подросток. Хрупкие тонкие косточки, как старинная керамика. Голова на тощей шее напоминала перевернутую греческую амфору. И при этом огромные влажные голубиные глаза, нос, точно вырезанный зубилом, этакое птичье крылышко, и красивый, благородный, полный сочувствия рот. А еще большие пергаментные и слегка заостренные уши, как у эльфа. Он был скандинавским капитаном торгового судна, на котором мы плыли из Австралии в Европу.

В те далекие прекрасные времена можно было путешествовать на таких судах, которые брали на борт всего восемь-двенадцать пассажиров и полтора месяца катали их по морям-океанам. Это вам не «Королева Елизавета Вторая». Скорее, персональная яхта. Один минус: ты не мог выбирать себе сотоварищей. Но из двенадцати обычно хотя бы двое отдаленно напоминали представителей человеческой расы, можно было подружиться с ними, а остальных просто игнорировать, не нанося им при этом обид. В тот раз я оказался единственным мужчиной на борту. Остальные одиннадцать, пожилые австралийские дамы, щебетали от возбуждения – это было их первое морское путешествие в Европу, и не куда-нибудь, а в Англию, где живет сама королева. Как нетрудно догадаться, все было для них в новинку, и это постоянно обсуждалось. Чудесные каюты с настоящими кроватями, душ и ванна с настоящей водой, в баре настоящие напитки, а в кают-компании они сидят за большим полированным столом, и им подают настоящую еду! Они напоминали ребятню на своем первом пикнике, и наблюдать за ними было сплошным удовольствием. Капитан был источником их постоянного восхищения. Один раз на него взглянув, они влюбились в него по уши, раз и навсегда. Со своей стороны капитан проявлял такую обходительность и такое участие, что сразу стал своего рода морским Крысоловом. Он делал обходы загорающих в шезлонгах и спрашивал, довольны ли они завтраком, устраивает ли их температура крепкого бульона, подававшегося ровно в одиннадцать, а позже, в кают-компании, лично проверял ритуал смешивания этого тошнотворного коктейля – сухого мартини. Он посылал бегом моряков предупредить дам о появлении стаи летающих рыб или кита, извергающего фонтаны воды, или альбатроса, парящего на своих могучих, упругих крыльях за нашей кормой так, словно к ней привязан невидимой нитью. Он выводил их на самый нос (с эскортом из членов команды, дабы никто не свалился за борт) понаблюдать за дельфинами – те плыли с нами вровень, но вдруг вырывались вперед на сумасшедшей скорости и начинали вылетать из голубой глади, точно лихие стрелы. Он спускался с ними в машинное отделение, надраенное до такого блеска, что там можно было есть крошки с пола, и объяснял им устройство корабельных внутренностей. Он поднимался с ними на капитанский мостик и показывал радар, благодаря которому плавсредство ориентировалось в ночи, избегая неприятных столкновений. Он демонстрировал им в камбузе холодильные камеры, где хранились продукты и заготовки, что произвело на них сильное впечатление. С каждым новым откровением они влюблялись в капитана все сильнее, а он, скромный, нежный, обаятельный человечек, каждый день удивлял их чем-то новеньким, подобно иллюзионисту, достающему из своей шляпы один сюрприз за другим.

– У нашего капитана не сердце, а золото, – сказала мне за утренним мясным бульоном тучная, постоянно потеющая миссис Фартингейл. – Чистое золото. Если бы мой муж был хотя бы отчасти таким, наш брак вряд ли бы распался.

Не будучи знаком с сомнительным мистером Фартингейлом, я воздержался от комментария.

– Такого милейшего человека я не встречала. Он сама любезность и доброта. А какие манеры, притом что он иностранец. – На глаза мисс Лендлок навернулись слезы, грозившие упасть в бокал с уже вторым мартини. – И он счастлив в браке, как мне сказал старший помощник.

– Похоже, что так, – подтвердил я.

Она печально вздохнула.

– Все хорошие мужчины разобраны.

– Да, – подхватила миссис Фортескью, пригубив третий стакан джина, наполненного щедрой рукой. – Приличных неженатых парней – раз-два и обчелся. Увидев капитана, я сразу себе сказала: он хоть и моряк, а бегать от жены не станет.

– Конечно не станет, – встрепенулась мисс Вудбай. – Он же настоящий джентльмен.

– Если жена поймает его за этим делом, она ему такое устроит, – заявила мисс Лендлок.

Поскольку делать на корабле особенно нечего, а плыли мы долго, я каждый день выслушивал нескончаемые рассуждения о привычках капитана, восторги по поводу его доблестей и предложения, какой ему купить подарок во время нашего первого (и последнего) захода в порт. Дамы с нетерпением ждали этого дня – мне кажется, не из желания сойти на берег, а чтобы чем-то вознаградить своего героя. После затяжных споров было решено подарить ему свитер. Так как вопрос о цене оставался открытым, сошлись на том, что каждая дама внесет два фунта, ну а я великодушно пообещал заплатить остаток, каким бы он ни оказался. Эту занозу мы благополучно вытащили, но тут же разгорелась война вокруг цветовой гаммы. Белый непрактичен, красный вызывающ, коричневый мрачноват, зеленый не подходит к глазам, и так далее до бесконечности. В конце концов, когда дело уже почти дошло до драки, я сказал, что имею большой опыт, как обводить вокруг пальца диких обитателей джунглей, так что уж как-нибудь вытащу из капитана, какой цвет он предпочитает. Когда я вернулся с неожиданным известием, что капитан любит цвет овсянки, дамы были разочарованы, но держались стойко. По крайней мере мы избежали новой мировой войны.

И вот настал великий день – судно вошло в порт. Уже с рассвета дамы были на ногах, возбужденные, как дети в рождественское утро. Они перебегали из каюты в каюту в домашних халатах с пронзительными криками: «Марджори, у тебя не найдется английская булавка?», «Агата, это ожерелье подходит к синему, как ты считаешь?», «Кто-нибудь мне может одолжить лифчик, а то у меня порвалась лямка?». Но вот наконец, одетые с иголочки, в шляпках с искусственными цветами, пахнущие так, что эти ароматы можно было бы уловить с подветренной стороны метров за сто, с сияющими глазами и растянутыми до ушей улыбками, они расселись в посыльном судне, вдруг превратив его в цветочную клумбу, и поплыли к берегу, где их ждало большое приключение.

Несмотря на просьбы и уговоры, я решил с ними не ехать. Это было мудрое решение. От одной мысли (хотя я им этого не сказал) прошвырнуться по магазинам в компании одиннадцати женщин, готовых на все, только бы ублажить своего идола, меня охватывала тревога. К тому же я работал над книгой и подумал, что лучше я тихо попишу, а ланч с выпивкой закажу в каюту. Но мои планы похоронили. Только я сел за работу, как в дверь постучали. Это был старший помощник, мужчина лет тридцати с хорошо уложенными кукурузно-золотистыми волосами, тяжеловатым лицом и васильковыми, ничего не выражающими глазами. Он мне всегда казался обходительным и сноровистым, но несколько угрюмым в сравнении с обаяшкой на капитанском мостике.

– Я от капитана, – сказал старший помощник. – Он обратил внимание на то, что вы не отправились на берег вместе с дамами. И попросил узнать, здоровы ли вы.

– Я совершенно здоров, благодарю. Просто решил остаться и закончить писанину.

– Тогда капитан интересуется, не составите ли вы ему компанию за ланчем?

Я несколько растерялся, но как тут скажешь «нет»?

– Передайте капитану, со всем моим удовольствием.

– Без четверти час, в баре, – с этими словами старший помощник удалился.

Без четверти час я вошел в бар и увидел капитана с рюмкой светлого хереса, а на стойке перед ним лежала целая груда бумаг, напоминавшая стопку пергамента. Он официально пожал мне руку, заказал мне выпивку и откинулся на табурете, словно эльф на шляпку гриба.

– Когда я увидел, что вы не отправились на берег, я понял, что должен пригласить вас на ланч. Не есть же вам в одиночестве.

– Вы очень любезны, капитан, – сказал я. – А на берег я не отправился, поскольку наши дамы запланировали шопинг. Я решил, что ходить по магазинам в компании одиннадцати женщин – слишком большое испытание для моих нервов.

– По-моему, даже с одной. Я никогда не сопровождаю жену, когда она отправляется по магазинам. Она демонстрирует мне свои покупки, а на следующий день идет их менять. Но женщины есть женщины, и без них мы никак.

– Мой брат, женатый четыре раза, однажды мне сказал: «Неужели ничего лучше, чем женщины, нельзя было изобрести?»

Капитан так расхохотался, что едва не упал с табурета. Наконец он пришел в себя, мы заказали еще выпивку, и он посерьезнел.

– Хочу с вами посоветоваться по поводу наших дам, мистер Даррелл. Как вы знаете, через четыре дня мы будем проходить экватор, и предстоит «церемония пересечения линии». Этого все ждут. Когда на борту молодежь, обычно церемония проходит у бассейна, где бог Нептун всех «бреет», а потом их швыряют в воду. В общем, дуракаваляние и всякие фривольности.

Он взял паузу и пригубил напиток.

– Боюсь, что наши дамы отнесутся к этой процедуре не слишком благосклонно, – задумчиво произнес я.

Глаза у капитана от ужаса округлились.

– Ну что вы, мистер Даррелл, разве я могу такое предложить! Нет, нет, нет. Наши дамы слишком… как бы сказать… слишком зрелые для подобных развлечений. Нет, я организую небольшой банкет. Наш шеф-повар прекрасно готовит, когда у него есть необходимые ингредиенты. Я уже отправил его на берег купить все, что нужно: фрукты, свежее мясо и так далее. Ну и, конечно, будет шампанское. Как вы думаете, они это одобрят?

– Дорогой капитан, вы же знаете, они будут в восторге, – сказал я. – Вы уже сделали все, чтобы они запомнили это счастливое путешествие надолго, и наверняка догадываетесь, что они все без памяти в вас влюблены.

Лицо у него порозовело, как лепесток розы.

– Что бы вы ни сделали, – продолжал я, – это будет пользоваться сказочным успехом. Я предвижу лишь одну неприятность: если ваша жена узнает о том, что в вас одновременно влюбились одиннадцать женщин.

Лицо его еще больше порозовело.

– К счастью, моя жена очень умна. Она мне говорит так: «Зигфрид, если тебе понравится другая женщина, ничего страшного, просто укажи мне на нее, чтобы я могла ее задушить прежде, чем у вас начнется роман.

– Исключительно рассудительная дама, – сказал я. – Давайте за нее выпьем.

Что мы и сделали и отправились на ланч.

После охлажденного супа с фрагментами неизвестной рыбы, то ли еще не описанной наукой, то ли ею отвергнутой, капитан положил ложку, промокнул рот салфеткой и, откашлявшись, подался вперед.

– Мистер Даррелл, вы известный писатель, вот почему я хотел бы узнать ваше мнение еще по одному вопросу.

Я внутренне напрягся. Не иначе как сейчас попросит меня прочесть и прокомментировать его автобиографические заметки «Пятьдесят лет на море, или Привет, тайфун».

– Да, капитан, – с готовностью отозвался я. – О чем идет речь?

– Наши дамы, подумал я, кроме банкета, должны получить что-то более долгосрочное, напоминающее им об этом событии. Как вы считаете, с точки зрения писателя, это подойдет?

Он положил на белую скатерть одну из бумаг, которые недавно изучал за барной стойкой. Она напоминала старинный пергамент, на каком писались документы в Средние века. На каждом листе великолепным каллиграфическим почерком были выведены название корабля, порт назначения и дата пересечения экватора, а также, со всевозможными завитушками, имя и фамилия пассажира. Все это было выполнено на высочайшем уровне.

– Капитан, это просто чудо, – сказал я в восхищении. – Дамы будут в восторге. Какой же кудесник из вашей команды сотворил такое?

Его лицо снова залилось румянцем.

– Я сделал это сам, – скромно сказал он. – Я занимаюсь каллиграфией в свободное время.

– Великолепная работа. Дамы это точно оценят, – заверил я его.

– Я рад. Хочется, чтобы мое последнее плавание было по-настоящему счастливым.

– Последнее плавание? – переспросил я.

– Да, я выхожу на пенсию.

– Но вы так молодо выглядите!

– Спасибо за комплимент, – он вежливо кивнул, – только я достиг пенсионного возраста. Я хожу в море с шестнадцати лет, и, хотя мне это нравится, буду рад сойти на сушу. Моей любимой жене пришлось несладко. Жены ведь страдают, особенно когда нет детей. Они чувствуют себя одинокими.

– И где вы будете жить? – спросил я.

Он оживился.

– У нас на севере есть маленькая красивая бухта и городок под названием Спитцен. Несколько лет назад мы с женой купили там дом. За городом, на скалах, с видом на бухту. Очень красиво. Лежишь в кровати и видишь пролетающих за окном чаек. Слышишь их крики и шум прибоя. А в плохую погоду ветер ухает за домом, как филин, и большие волны, словно гром, прокатываются вдоль берега. Так здорово.

– А чем вы будете заниматься?

Лицо эльфа приняло мечтательное выражение.

– Буду практиковать каллиграфию, – сказал он тихо, как будто загипнотизированный самой этой мыслью. – Она требует внимания. Буду рисовать и играть на флейте. Постараюсь дать жене то, что недодавал ей все эти годы. Все это у меня получается не слишком хорошо, вы понимаете, – за исключением разве что флейты, – но я люблю практиковаться. Даже если мало что выходит, все равно ты получаешь удовольствие, а это расслабляет.

Я поднял бокал:

– За вашу долгую и счастливую жизнь на пенсии!

Он по-старомодному поклонился.

– Благодарю. Надеюсь, так и будет. Но, главное, порадуется моя дорогая, долготерпивая жена. – Он одарил меня лучистой, бескорыстной улыбкой.

Я ушел к себе на сиесту и через какое-то время догадался о возвращении наших дам по топанью ног, хлопанью дверей кают и пронзительным крикам: «Люсинда, эта красно-зеленая корзинка, которую я купила, у тебя? Ну слава богу, а я уж решила, что забыла ее в такси» и «Мейбл, по-моему, с фруктами у тебя перебор. Эти бананы скоро протухнут, как наши политики».

Позже, за коктейлями, мне показали под большим секретом пять свитеров, купленных для капитана. Причиной для такого перебора послужило то, что дамы снова разошлись во мнениях по поводу расцветки (это можно было предвидеть), после того как они не нашли свитера цвета овсянки. Мне было предложено выбрать наилучший вариант, и я оказался в положении, коему не позавидовал бы царь Соломон. Чтобы уйти с этого минного поля, я рассказал о тайном признании капитана, что это его последний круиз. Кают-компанию огласили скорбные вибрирующие крики, как если бы вокруг меня носились австралийские зимородки, потерявшие птенцов. Разве это возможно? Такой порядочный! Такой вежливый и воспитанный! Такого иностранца хочется принимать у себя дома! Настоящий джентльмен, вы же понимаете, о чем я говорю! Можно было подумать, что мы обсуждаем отставку адмирала Нельсона с королевского флота перед началом Трафальгарской битвы. Я заказал всем еще по коктейлю и попросил тишины. Кажется, я сказал, что нет худа без добра.