Kitabı oxu: «Дерзкие параллели. Жизнь и судьба эмигранта»

© Эдуард Гурвич, 2012

* * *

Посвящаю дочери

Князь Никита Дмитриевич Лобанов-Ростовский (слева) и Эдуард Гурвич. Ричмонд-парк, Лондон.

В 1995 году я, тогдашний лондонский корреспондент американского русскоязычного альманаха «Панорама», написал очерк о князе Никите Дмитриевиче Лобанове-Ростовском. Из двадцати с лишним страниц редакция сначала хотела напечатать лишь шесть, а затем и вовсе отказалась от публикации. Будучи в Москве, Никита Дмитриевич предложил этот материал иллюстрированному журналу В результате часть очерка была опубликована там за подписью… главного редактора и под моей искаженной фамилией. Соавторство бандитское, без всякого согласования, но принятое и в сегодняшней России. Об истинной подоплеке отказа в публикации в альманахе «Панорама» я всё-таки узнал: будто у Лобанова-Ростовского в Калифорнии плохая репутация…

В мае 2011 года, после долгого перерыва мы случайно встретились с князем в Пушкинском Доме на выставке русских художников Парижской школы. И я напрямую спросил про репутацию. Никита Дмитриевич ничуть не смутился и сказал, что вокруг него по-прежнему множество сплетен: будто он антисемит, жидомасон, цэрэушник, кагэбэшник, а то и просто шпион.

После этого признания я решил написать биографию князя, человека с необыкновенной жизненной историей. Впрочем, выявились и другие причины, побудившие меня взяться за книгу. В частности, параллели – несомненно дерзкие, прямые и косвенные – проходящие не только через детские и отроческие годы, но и через наши столь разные и в то же время схожие эмигрантские судьбы.

Параллели

Князь Никита Дмитриевич Лобанов-Ростовский родился в Царстве Болгария в 1935 году в семье русских эмигрантов, бежавших из Советской России от большевиков. Я родился в Стране Советов в 1939 году в семье еврейского эмигранта. Отец князя был арестован и расстрелян за попытку бежать из советской Болгарии. Мой отец, очарованный идеей построения социалистического Биробиджана, в конце 20-х годов приехал туда из Аргентины. Он прозрел в считанные месяцы, но аргентинский паспорт у него уже отобрали. Из Биробиджана он сумел выбраться лишь в Москву.

Детские годы Никиты Дмитриевича были счастливыми пока не началась война. Ему пришлось вместе с родителями пережить бомбёжки в Софии, а вслед за нацистской оккупацией пережить оккупацию Болгарии советскими войсками.

Мои родители после начала войны оставались в Москве и прятали нас с сестрой в бомбоубежищах от ночных налётов гитлеровской авиации. Последним эшелоном вместе с оборудованием эвакуировавшегося на восток завода, где работал отец, нас вывезли в Ульяновск. (О своем детстве и отрочестве я рассказал в книге «Моя Азбука»).

Жизнь князя сложилась достаточно трагично. Одиннадцатилетний Никита оказался в тюрьме – по делу о побеге его родителей из советской Болгарии. Спустя год юный князь вышел на волю. Мать с отцом ещё оставались в заключении и его приютила бедствовавшая семья няни. Никита познал такую нищету, которая, хоть и напоминает мне мою, в послевоенном бараке за Красной Пресней, но несравнима с пережитым моей семьёй. Юный князь подбирал окурки, чтобы по крохам собрать табак, на вес продать его цыганам и принести эти гроши в семью няни. Он чистил огороды, сады, тащил для топки печи то, что удавалось оторвать от заборов. Я тоже помню голод в моём детстве. Я тоже подворовывал мелочь в отцовском кошельке, а позже, в студенческом безденежье, сутками ездил ассистентом проводника в общем вагоне, помогая тому обирать левых пассажиров, чистя туалеты, охраняя вагон от «зайцев», с которых нечего взять. Князь мальчишкой воровал уголь на вокзале, а я с отцом таскал в сарай купленные у сторожей и рабочих барж сворованные ими дрова…

Никиту и его мать, после того как её выпустили из тюрьмы, ни на минуту не покидало намерение выбраться из советской Болгарии. За них хлопотал дед по материнской линии В.В.Вырубов, живший в Париже. В моей семье не было даже и мысли, что нам когда-нибудь удастся покинуть Советский Союз. Никита, став юношей, не надеясь, что его с матерью выпустят, готовил себя к новому побегу – заплыву через нейтральные воды к берегам Турции. К счастью, этого не потребовалось. Он и больная мать, в конце концов, уехали легально. 30 сентября 1953 года они оказались во Франции.

Я же, возвращаясь из школы, где был единственным в классе евреем, тихо плакал и мечтал, что когда-нибудь выберусь в Америку, к нашим родственникам, о которых в семье говорили по секрету. Страх оказаться в ГУЛАГе подавил у отца всякие надежды. Первая крупная ссора с ним у меня случилась в 1956 году, когда нас посетил его брат из Флориды. Я был уверен, что отец должен попытаться выбраться в Америку и вытащить нас с сестрой. Он кричал, что у него в СССР пенсия, смежная двухкомнатная квартира, бесплатное образование для детей. А в Америке всё надо начинать сначала и за всё платить. В результате, я на год уехал из родительского дома в Сибирь, в Туву, потом вернулся и поступил в Московский университет. На большее меня тогда не хватило. Моему сыну было два года, когда я, наконец, решился и фактически убежал из Советского Союза. В Хитроу я прилетел из Москвы с туристической визой. Я был без английского языка, но со многими советскими мифами, о которых не подозревал. И со 120 фунтами в кармане! Понятно, с таким багажом мои надежды в 50 лет завоевать Лондон оказались тщетны. Вытащить сына с его матерью я не смог. Сыну пришлось выбираться из России самому, спустя 20 лет…

При всей разности судеб, биографий, а также времени и обстоятельств нашей эмиграции, похожесть детских и отроческих воспоминаний, вероятно, определила тон бесед с князем, отличавшихся доверием и открытостью. Я признавался князю в чревоугодии, тяжком грехе, который тщетно стараюсь искупить ограничениями на протяжении всей моей взрослой жизни, но и сегодня боюсь пустого холодильника. Я не скрывал, что слежу за собой, сидя за обеденным столом, чтобы есть бесшумно, правильно пользуясь приборами. Оказалось, что и для князя пережитый в Болгарии голод не прошёл бесследно. Нынешняя, нежно любящая его жена Джун, происходя из родовитой английской семьи, постоянно напоминает ему, что он ест слишком быстро. Действительно, Никита Дмитриевич не любит долгие застолья и воспринимает еду, как необходимость насыщения. Я вспоминаю хлебную палатку, где продавалась калорийная булочка с изюмом, которая была недоступна моей семье, но ненавижу редиску, которую выращивали и ели, пока не надоест. Князь помнит манящий запах свежевыпеченного кукурузного хлеба:

– Горячий, он обладал вкуснейшим запахом, а горбушка хрустела во рту. Зато мякиш из сырого теста камнем ложился на желудок. Помню и круглые кукурузные лепешки, и, как ни странно, когда бываю в Америке, с удовольствием ем corn bread. Очень люблю чай из цветов липы, которую сам ныне собираю около дома в Яауепзсоий Рагк. До сих пор люблю ещё одно блюдо тех голодных лет: суп из чечевицы.

Хотя тюремный суп из фасоли князь называет похлёбкой из непотребного, но, оказываясь в Болгарии, непременно идёт в лучший ресторан Софии и заказывает там болгарское национальное блюдо «фасул чорба».

Я за свою почти полувековую журналистскую практику редко встречал героя своих очерков, который бы так любил себя. Этот грех – эгоизм – подмечаю в себе тоже. Князь, вне всякого сомнения, нарцисс и ему нравится внимание серьёзной прессы. Мне тоже свойственно стремление к публичности: иначе я бы не занимался журналистикой, преподаванием.

Спустя десятилетия с момента нашей первой встречи с князем, я пришёл к нему после его развода с первой женой, Ниной, и сказал, что нынешние апартаменты выглядят скромнее прежних. В подтексте замечания – стандарты, которыми набита моя бедная голова: мол, пощипала вас прежняя супруга! В ответ о ней ни одного худого слова, хотя оставил ей квартиру, часть архива, любимые картины. Да, поначалу поселился с Джун в её пятиэтажном доме. А потом вместе решили: важен комфорт, а не престиж, и перебрались в этот.

Далее, я интересуюсь, когда и как он от собирательства и коллекционирования произведений искусства пришел к меценатству. В голове у меня с моей советской ментальностью уже рисуется образ мецената с идеалами добра. Никита Дмитриевич остужает меня вопросом: почему в Америке так много прекрасных музеев? Потому что даритель снижает свои налоги, которые списываются на сумму пожертвования. Так что дарить побуждала не совесть, а экономия. Иначе говоря, выгода! Ещё пример. С моим советским максимализмо-м в очередной раз пытаю князя, что он чувствовал, когда мать говорила ему, уже взрослому сыну: иду на явочную квартиру, чтобы писать очередной донос. Никита Дмитриевич на мгновение перенёсся в те времена и тут же отвечает: «Я чувствую боль за мать, что ей это приходилось делать. Я всегда очень любил мать и никаких нравственных терзаний не испытывал! Выживать надо было! Отца, которого поначалу выпустили, снова посадили и к тому времени уже расстреляли!..»

С той первой встречи я помнил, что элегантность в одежде князя была притчей во языцех у журналистов. Его склонность к гедонизму, как и моя, вне всякого сомнения, следствие пережитой бедности и безденежья в наших эмигрантских семьях: князя Никиты Лобанова-Ростовского в Царской, а затем социалистической Болгарии, и моей семьи в Стране Советов.

О хлебосольстве и благотворительности

Жизнь перемешивалась с сюжетом, который сложился у меня ещё до того, как я начал писать книгу. Наше общение с Никитой Дмитриевичем было ежедневным, на самом пике, когда он предложил мне присутствовать на встрече с его приятелем Диком Кулсоном, крупным адвокатом в прошлом, которого знал ещё по Нью-Йорку. Они не виделись 20 лет. Приятель прилетел с Багамских островов, намереваясь собрать материал и написать очерки о коллекционере Никите Лобанове-Ростовском. Встреча прошла более чем обыденно: без цветов для супруги, без багамских сувениров. Позже, на мой вопрос насчёт цветов князь улыбнулся: «Нет, это не принято на Западе!» Но ведь я-то пришёл в княжеский особняк со своими старыми представлениями! Я знаю, что и цветы, и сувениры, и дружеские объятия должны быть непременно. Знаю также, что гостя надо угостить…

Живя в Лондоне, посетителей и гостей принимаю редко, но если они случаются, чаи с ними гоняю и даже готовлю для них борщи. Жадным себя не считаю. Хотя скупость иногда подмечаю и тогда стараюсь доказать обратное. Пятьдесят лет я прожил в голодающей стране с хроническим дефицитом, прежде всего, продуктов питания. При нищенском уровне жизни значение подарков, уровень приема гостей у моего поколения преувеличено. А подсознание не меняется даже в эмиграции.

Когда мои студенты едут в Россию и потом рассказывают о необыкновенном гостеприимстве русских, я советую не обольщаться. Характер нации, традиции – тут последнее дело! И если вы попали в сети этого хлебосольства, то будете себя чувствовать крайне неловко, видя, как хозяева тратят на угощения последние деньги. Ну, а затем ждите гостей в Лондоне. И тогда уж, будьте любезны готовить завтраки. А обеды и ужины – с «первым, вторым и третьим», т. е. закусками, горячим, десертом. И не вздумайте вести их вместо этого в ресторан за углом, паб, даже в Макдональдс. У вас в доме, прежде всего, стол должен ломиться от яств! Но ничего подобного в доме князя не происходило. Вместо того, чтобы парить-жарить на кухне, Джун, очаровательная супруга Никиты Дмитриевича, предложила нам чай-кофе, поставила вазочку с печеньем и отправилась в сад. В продолжение трёхчасовой беседы приятелей я через широкое окно наблюдал, как она обрезала в саду кусты, складывая ветки в чёрные мешки. На следующий день нашей встречи с князем в Лондоне стояла жара, и нам предложили холодной воды со льдом. А спустя два часа, князь вдруг сказал, что пришло время приготовить сэндвичи, удалился на кухню и вернулся… с кофе для себя. Тогда я достал из портфеля яблоко и стал грызть его. Впрочем, перед нами стояли бокалы для прохладительных напитков, но уже пустые, на что хозяин, уверен, по рассеянности не обратил внимания…

Позже, по дороге домой, размышлял, как объяснить себе своего героя. Страшно не хотелось разочароваться в нём! Но ведь даже лёгкое застолье связано со временем, транжирить которое князь не намеревался! Тут всё вдруг встало на свои места: и образ его мыслей, и стиль жизни. Чаи гонять – время терять! Почему-то вдруг вспомнились рассказы о фантастической скупости едва ли не самого богатого советского писателя-переводчика Самуила Маршака. Не чай он жалел, а время. Потому собеседников отбирал скрупулёзно, в гости звал редко. На молву, похоже, ему было наплевать! Зато сколько оставил стихов, сколько замечательных переводов! Тем не менее, я решил испытать правильность хода собственных мыслей, и вечером того же дня отправил электронное письмо: мол, вижу, не по-княжески живёте, Никита Дмитриевич: жена в саду работает, вы сами себе сэндвичи жарите, кофе варите… А где челядь? Где прислуга? Ответ его замечателен:

– Я ежедневно делаю кофе и сэндвичи для моей секретарши Ольги. Она много лет состоит у меня на повременной оплате. Приходит к полудню и пашет допоздна. Это минимальное внимание, которое я ей уделяю. Джун не разрешает и не хочет у нас иметь проживающую прислугу, чего я предлагаю много лет. Да, днём приходит домработница. Со всем остальным в доме мы управляемся сами. Пока, как видите, дополнительных слуг не требуется. Время дорого! Это самое ценное, что каждый из нас имеет. Время нужно очень беречь, если хотите что-нибудь создать. Конечно, разные люди трактуют такой стиль жизни по-разному. Но бессмысленные разговоры, даже с бывшим приятелем, во время интервью считаю неуместными.

Вот так! Варить кофе и готовить сэндвичи секретарше – между прочим, правнучке вожака бакинских комиссаров, Степана Шаумяна – князь, ненавидящий коммунистов, не считает для себя зазорным! А трата времени на пустые разговоры с бывшим приятелем – излишество! Кстати, само появление приятеля в роли берущего интервью, вызвало у меня удивление. Дик записывал каждое слово Никиты Дмитриевича и вёл себя так, будто ничего не знал о человеке, к которому много лет ходил в гости, принимал у себя. Даже охотились вместе! Оказалось, дело обстояло несколько иначе:

– Незнание о моем коллекционировании, несмотря на относительно дружеские отношения в 50-х, 60-х и 70-х годах в Нью-Йорке, типично для почти всех наших знакомых. В молодые годы мы старались утвердиться профессионально. Моими приятелями были студенты бизнес-школ, начинающие юристы, банкиры, маклеры. Мало кто из них интересовался русским искусством, да и вообще искусством. Никто картин не покупал. Но был узкий круг людей, такие, как директор Музея современного искусства Альфред Барр, или же Юрий Рябов – единственный на тот момент коллекционер русского искусства в Нью-Йорке, с которыми я и моя первая жена Нина могли поделиться нашими интересами.

У моих современников в Нью-Йорке была мотивировка: преуспеть в жизни и зарабатывать деньги. Я никогда никому из друзей не навязывал свой интерес к искусству. А в тот же период в Советском Союзе люди сидели на кухне, пили водку, терзали друг друга вопросом «ты меня уважаешь», обсуждали отвлечённые моральные темы, составляющие суть русской души и столь типичные для русской интеллигенции. Но такие посиделки на кухнях никак не помогали продвинуться в карьере, а отражали двойственность жизни. С одной стороны, публичная жизнь, связанная с работой и учёбой, где надо было убеждать всех, кто слушал и подслушивал, в своей лояльности к режиму; с другой – личная, где старались жить нормальной жизнью, отводили душу в пустых разговорах. Вот почему бывший приятель задавал мне многие вопросы, относящиеся к моей жизни в Болгарии и к искусству. Не только его, никого из моего окружения, повторяю, это не интересовало тогда в Нью-Йорке!

К этим комментариям князя о жизни в Советском Союзе добавлю лишь мой скепсис к тем иностранцам, которые и сегодня полагают, что жизнь на кухне в советские времена отражала нашу духовность, выгодно отличавшуюся от западного прагматизма. Как много времени уходило тогда на пустые разговоры! Наверное поэтому в последние годы я ценю, когда телефон молчит. Мне всё больше нравится уединение. Какие-то приятели сами собой отпали из круга моего общения. И не жалею. Времени стало больше. Я успеваю сделать то, чего раньше не удавалось. Хотя, возвращаясь к теме гостеприимства и помня голодные годы, вероятно, всегда буду готов попотчевать не только гостей, но и студентов своих.

Теперь об отзывчивости. В Ричмонд-парке, увидев бездомного, я спросил князя: «Подаёте?» Он ответил: «Нет!» И объяснил, что когда учился, как-то оказался в компании пятерых студентов Оксфорда, один из которых уже получил степень доктора. Все вместе выходили из гостиницы «Рандольф». У выхода стоял нищий. Состоятельный приятель протянул ему довольно солидную тогда сумму в пять долларов и спросил: «Почему ты попрошайничаешь?» Тот ответил: «Потому что находятся дураки вроде тебя, которые подают!»

Князь привёл и другой пример. В центре Парижа, на улице Дарю стоит русская церковь – храм Александра Невского. У входа в неё всегда дежурит нищий. В Париже попрошайничество запрещено. Оказалось, что русская церковь получила диспенсацию в мэрии на том основании, что подача милостыни является частью православного обряда. Церковь специально наняла человека на… роль нищего, чтобы пробуждать у прихожан сердоболие. Потому служащий каждый день подъезжал на велосипеде, проходил в помещение канцелярии церкви, забинтовывал голову, переодевался в лохмотья и садился на рабочее место у входа во двор церкви…

– Несколько лет назад, – рассказывал князь, – моя супруга Джун предложила работу человеку, просившему у прохожих подаяния: приходи, подметай и убирай на улице около моего дома, а я буду платить тебе. Он походил два дня и исчез. Наверное, у него были причины отказаться. Или просто не привык работать, или смекнул, что, попрошайничая, получает больше, не прилагая никаких усилий.

Какое из этих предположений правильно, вопрос для социолога. Но мои прежние собственные убеждения: мол, подавать надо, если человек дошёл до того, что выходит на улицу попрошайничать, тот разговор с князем серьёзно поколебал. В Лондоне городскими властями бездомным предоставляется ночлег с возможностью принять душ, иметь завтрак, обед и ужин. Надо только обратиться в соответствующие учреждения. Более того, если в большинстве случаев, бездомность и попрошайничество – сознательный выбор, то подавать означает поощрение лени, социальной беспомощности, наконец, презрения к обществу.

Милосердие уместно, когда человек борется, хочет помочь себе сам. В противном случае это развращает. Развращает, кстати, не только личность, но и целые народы, страны. Слишком тонка грань между требованием социальной справедливости и иждивенчеством. Эта грань легко разрушается во время социальных взрывов, революций. Призывы всё поделить между богатыми и бедными в современном арабском мире; иждивенчество в российском народе, насаждавшееся системой распределения – всё это цепочки одного звена. В последнем случае это особенно заметно.

В современной России развращёнными оказались все слои населения: ветераны войны вспоминали «минувшие дни», заливая их водкой, в то время как на Западе вернувшиеся с фронта строили свою жизнь, не рассчитывая ни на какую помощь. Да, государство должно заботиться, да, страна в вечном долгу! Но кто будет платить этот долг? Те же поколения иждивенцев, вопивших в пионерском строю: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!»? Обречённые на пожизненное ожидание очередники на бесплатное жильё? Миллионы пенсионеров, потерявших свои скромные вклады и живущих на гроши?..

Никита Дмитриевич в его тяжелом детстве голодал, нищенствовал, но никогда не попрошайничал. На его примере выскажу крамольную мысль: в крайней нужде предпочтительнее стащить кусок хлеба, чем сесть на улице и просить милостыню. Такое воровство менее разрушительно для личности, чем попрошайничество!

Любопытно, что и сегодня князь в очень счастливом втором браке и мысли не допускает, что повесит свою старость и грядущую немощь на плечи более молодой жены. Нет, он и здесь позаботился о себе. Они с Джун нашли и наняли женщину, которая пока выполняет обязанности домработницы, но при первой необходимости будет жить в их доме и профессионально ухаживать за ним до смертного часа, зная, что её будущее обеспечено соответствующим распоряжением в банке.

Умение позаботиться о себе – это инъекция от любых форм иждивенчества, включая паразитизм родителей на детях и наоборот, зависимость от родных и близких, прикрываемые в российском обществе ханжескими наставлениями о заботе и милосердии. Что же касается слухов о скупости князя, подозреваю, их он сам провоцирует (причину таких провокаций поясню ниже). Пока же расскажу о сваре, затеянной князем в Ричмондпарке с продавцом в чайной палатке: мол, в пластиковом стакане чай твой мне не по карману! Тот, глядя на нагрудный карман пиджака, из которого выглядывал край шёлкового платочка, заметил: «Вы не производите впечатления человека, который не в состоянии заплатить за чай». Но князь продолжал ворчать, что красная цена его чаю не полтора фунта, а 20 пенсов. Ну что ж, Никита Дмитриевич не скрывает, что не хочет тратить деньги, когда заламывают нерезонную цену, считает это транжирством.

Я же добавлю к его репутации скряги следующее: тот, кто рассчитывает на денежную помощь, должен знать – князь деньгами не разбрасывается и в тратах весьма осторожен. Несмотря на то, что он заподозрил меня в намерении получить от него спонсорскую поддержку на мою книгу, с этими жизненными установками князя я согласен и даже хотел бы внести коррективы в свои. Хотя в какой-то момент Никита Дмитриевич и выразил желание помочь издательству в публикации этой книги, я отозвался шуткой: в моих рассуждениях так много противного, что ему лучше подумать, как стимулировать автора, чтобы книга не вышла в свет!

Но если говорить всерьёз о действиях князя и разговорах о скупости, то лишь очень предвзятый биограф не увидит разительную дистанцию между скаредностью и настоящей благотворительностью. О какой скупости можно говорить, если его меценатство в Оксфорде имеет точное выражение в цифрах: князь в 2011 году пожертвовал миллион фунтов альма-матер, Оксфордскому университету, на создание кафедры планетарной геологии.

Из князя в грязь

Никита родился в аристократической семье, где говорили на четырёх языках. С родителями и няней мальчик изъяснялся по-русски, с прислугой – по-болгарски, по утрам к нему приходила гувернантка-немка, после обеда – француженка. Казалось, ничто не угрожало блестящему будущему отпрыска 33-го колена Рюриковичей. Отец Никиты закончил очень престижную английскую школу в Харроу под Лондоном и, возвращаясь в Болгарию через Париж, привёз в Софию будущую мать Никиты, кстати, тоже получившую блестящее образование. К середине тридцатых годов семья была полна счастья и надежд. Никто ещё не думал о надвигавшейся войне. Всё дальше отступали воспоминания о том, как дедушку с бабушкой и их сыновей вызволяла из Украины тетка Никиты, Ольга Ивановна. История же та была без преувеличения авантюрной.

Ольга жила в Швейцарии, куда уехала учиться в 1914 году. Спустя два года после Октябрьской Революции, она взялась осуществить смелый план – вывезти застрявшую в Одессе семью. Прямым поездом она направилась в Бухарест. Ехала в купе первого класса и на второй день поделилась своим замыслом с мужчиной, который оказался с ней в одном купе. Тот назвал план безумием, но, прощаясь, протянул свою визитную карточку и сказал: «Передайте её моему другу, капитану порта Галац, Константину Улику. Он поможет, поскольку такой же отчаянный, как и вы». Это была карточка военного министра Румынии…

Она нашла капитана Улика, вручила ему визитную карточку военного министра, и тот, в самом деле, помог. Можно легко предположить, что он влюбился в миловидную Ольгу с первого взгляда (во всяком случае, рассматривая их фотографию 1920 года, я сделал такой вывод). Можно также поверить, что Ольга вскружила голову бравому капитану именно своей отчаянной смелостью. Так или иначе, нелегально он взял судно под военным флагом и вывез княжну по реке к границе Украины. Через три дня он пообещал ждать Ольгу с семьёй на том же месте в нейтральных водах.

Самое удивительное, что в прямом смысле былинной Ольге удался её план. Потомки Рюриковичей, князья Лобановы, внешне очень похожи на татар и калмыков. Поэтому ни у кого не вызвало подозрений, когда всё семейство облачилось в крестьянские одежды, и, загрузив вещи в телегу, отправилось в путь. Без всяких помех Ольга перевезла семью с багажом на корабль, ожидавший их в тех же нейтральных водах. Добрались до Румынии без приключений, но при въезде в страну их всех арестовали. У прибывшей княжеской семьи появились реальные шансы быть выдворенными незамедлительно туда, откуда они явились. Между Румынией и Страной Советов уже тогда существовало соглашение о выдаче нелегальных российских беженцев.

Однако Лобановых большевистскому правительству не выдали. И, как выяснилось, по одной причине: у них были деньги. «Дедушка, – вспоминает Никита Дмитриевич, – попросту откупился, и их выпустили из тюрьмы. После чего семья отправилась в Болгарию. Выбор был обусловлен тем обстоятельством, что в Софии, в соборе Александра Невского по воскресным дням пел хор Софийской оперы. Моего деда, князя Ивана Ивановича Лобанова-Ростовского (по отцовской линии) в жизни интересовали лишь две темы – музыка и православие. Он вывез из России даже свою скрипку Страдивари. Бабушке удалось спасти фамильные драгоценности, включая четыре семейных портрета. Кстати, эти портреты – единственное, что мне осталось от большого имущества. Ну, и футляр от скрипки деда».

В Болгарии семья Лобановых жила безбедно, даже после того, как бабушка Никиты потеряла большую часть своего состояния на «угольных копях». Нашлись мошенники, которые зарыли в поле несколько телег угля и предложили бабушке вложить деньги в «месторождение». Бабушка уже купила этот участок земли, когда обнаружился обман.

Поразительно, что авантюрный побег, который организовала Ольга Ивановна Лобанова-Ростовская, не канул в лету семейных преданий. И не только потому, что в тюрьме между Константином и Ольгой завязался роман и впоследствии, княжна, выйдя замуж за капитана, осталась в Румынии. Странным образом, неудачный побег, но с трагическими последствиями, позже пришлось пережить родителям Никиты и ему самому. Став юношей, он самостоятельно, в одиночку, готовился к третьему побегу…

Никита помнит в своём детстве годы войны «осколками». Ведь юному князю пришлось походить и в немецкую школу, которая была неприятна бессмысленной муштрой. Запомнились ужасы ежедневных бомбёжек – днём сбрасывали бомбы американцы на «летающих крепостях» – так называли их бомбардировщики Б-14, а ночью прилетали англичане. Болгария, хотя и уклонялась от активных действий на восточном фронте, всё-таки формально входила в состав Оси, считалась сателлитом Гитлера и объявила войну союзникам антигитлеровской коалиции. Страна находилась в состоянии войны с Америкой и Англией. В один из августовских дней 1943 года по радио объявили о смерти царя Бориса. В детском сознании остался тревожный звон колоколов всех соборов в Софии. Никита помнит, как его суровый дед вдруг встал и молча перекрестился. Взрослые в семье ещё долго обсуждали случившееся.

Незадолго до смерти царь Борис был вызван Гитлером в Берлин, чтобы обсудить проход немецких войск через Болгарию и ударить с тыла по нефтяным районам Плоэшти в Румынии. Царь, по происхождению немец из Сакс-Кобург-Готской династии, возможно, ещё пользовался доверием Гитлера, но настойчиво убеждал фюрера не отправлять болгарские войска на советско-германский фронт, а использовать их в оккупационной зоне в Югославии и Греции. На все «пожелания» Рейха он отвечал, что Болгария традиционно слишком сильно привязана к России, которая помогла избавиться от турецкого ига. И воевать болгары против русских не станут. Такая неуступчивость, как полагают исследователи, стоила царю Борису жизни. Когда он возвращался из Берлина на военном самолёте «Мессершмидт», ему в кислородную маску подложили яд. Вскоре после этого царь скончался.

Но самое сильное впечатление осталось после бомбёжки Софии в середине января 1944 года. Город горел. И жители его выбирались, кто куда мог. Родители вытащили из дома кровать, поставили на полозья, сложили на неё вещи и направились в предместье Павлово, к складам знакомых армян, торговавших табаком. Отец по снегу тянул на верёвках эту кровать целых пять километров. Девятилетний Никита изо всех сил помогал. Выбравшись из городской квартиры, семья поселилась в одной из складских комнат, где прожила до самого конца войны. В комнате той ранее находились тюки с табаком, запах от которого связался с детскими впечатлениями тех лет.

И всё-таки, несмотря на войну, Болгария (особенно до её оккупации в 1944 советскими войсками) оставалась для Никиты страной, где он чувствовал себя дома. У него была нормальная семья с родителями, с дедушкой и бабушкой, с няней, вначале с гувернантками, потом со школами – болгарской, русской, немецкой. Отец Никиты в момент советской оккупации работал финансовым директором на текстильной фабрике, принадлежащей итальянцам. Но вскоре предприятие передали Советскому Союзу в виде военной компенсации и отцу Никиты предложили принять советское гражданство. Понятно, что с получением советского паспорта его ждала депортация и ГУЛАГ. Отец отказался, после чего начались стычки с властями. Карающий меч Страны Советов вторично настиг семью из-за трагической ошибки – не перебраться при немцах, когда это было ещё возможно, из Болгарии на Запад, а остаться ждать «освободителей». Решение это, впрочем, выглядит наивным лишь теперь, а не тогда, в 1944-м. Были очевидные обстоятельства для такого промедления: например, отец не знал о Ялтинских соглашениях участников антигитлеровской коалиции и надеялся, что после войны Болгария станет независимой республикой. Скорее всего, он не хотел покидать страну вместе с нацистами, идеология которых была для него враждебной.

Так или иначе, со сменой режима жизнь Лобановых усложнилась. Когда же в Болгарии по сигналу из Москвы начался красный террор, стало по-настоящему опасно. Дед Вырубов (напомню, по материнской линии), живший в Париже, решил устроить для дочери и её семьи нелегальный переход через границу.

Об участии в том переходе я уже прочитал в воспоминаниях, многочисленных интервью и даже в отдельной книжке, посвященной детству князя, но решил поговорить с ним ещё раз. В летний субботний день, гуляя в Ричмонд-парке в сопровождении его собаки Салли, которую князь обожает, я включил диктофон, чтобы задать ему первый вопрос. Скорее, это был вначале не вопрос, а монолог. Он касался свободы:

– Для нас, людей одной эмигрантской судьбы и одного поколения, помнившего годы войны, в том числе и холодной, ничего дороже свободы нет. Но как представить себе участие в самом побеге, неудачу его и отчаяние 11-летнего мальчика в одиночной камере! Во время трёхдневного похода вы были всё-таки с отцом и матерью. В тюрьме же день и ночь один в камере! Матери многих взрослых детей-студентов, учащихся дома и за границей, каждодневные звонки свои начинают и заканчивают: «Ты поел? У тебя есть деньги? Какие планы на завтра?» А тут ребёнок в одиночной камере! И, спустя год, после тюрьмы – ни дома, ни отца, ни матери! Потому, сразу вопрос: стоит ли свобода таких испытаний? И чем сегодня вы не готовы заплатить за свободу? Жизнью отца вы с матерью заплатили сразу. Любовью заплатили: с отбытием в эмиграцию оставили свою возлюбленную в Со фии. Далее, пренебрегая генетической обязанностью, о которой вы говорите во всех интервью, переселяться в Россию не собира етесь. Свобода дороже! Даже титулом князя заплатили при получении американского гражданства. Понятно, от титула князя отказаться невозможно, но всё-таки. Наконец, нет таких денег, которые ваши родственники в Париже тогда, и теперь вы, не отдали бы за свободу. Тем не менее, чем вы не готовы были бы платить за свободу?

Князь задумался и сказал:

– Жизнью матери за свою личную свободу я платить был бы не готов. Если бы мне сказали, что после моего побега мать арестуют, я бы отказался от побега…

Ответ князя важен для меня тем, что мой сын все свои детские и юношеские годы не мог простить мне, что я покинул Советский Союз, оставив его там. И лишь будучи взрослым, поверил: смысл моей эмиграции – через мою свободу обрести свободу для него. Ведь никто не знал, что Советский Союз развалится спустя всего четыре года после того, как я остался в Лондоне. Но если бы коллапс СССР не случился, я бы и сегодня помогал сыну выбираться из советской империи точно так же, как князю и его матери – дед Вырубов.

– Конечно, – продолжает свой рассказ князь, – только благодаря дедушке мои родители могли решиться на нелегальный переход через границу. Легально нас не отпускали. Дед Вырубов с помощью денег и знакомых на Западе нашёл проводника Дан-чо Пеева, бывшего пограничного офицера болгарской царской армии. Он взялся провести нас в Грецию через самые высокие горы в Родопах. Поначалу родители мне ничего не сказали. В горы, в лес мы всей семьёй ходили и раньше. Обычно наши вылазки продолжались несколько дней. Ночевали в спальных мешках на склоне горы. Последний раз в такой поход мы ходили на мой день рождения, когда мне исполнилось одиннадцать лет. На этот раз всё выглядело иначе, но я так ничего и не заподозрил (более подробно я рассказывал об этом переходе А.Горбовскому, который внезапно умер, не успев закончить начатую им книгу под названием «Детство Никиты»)…

Мы шли по пустынной лесной дороге, когда отец стал как-то второпях говорить мне, что, возможно, так придётся идти долго, может быть, три дня. «А назад тоже пешком? Нет, тогда возьмём машину». Помню, отец недовольно поморщился и пожал плечами. Но вдруг в наш разговор решительно вмешалась мать: «Понимаешь, Никита, мы идём в Грецию. А оттуда едем в Париж к твоему дедушке, Василию Васильевичу. Ты знаешь о нём, ты видел его фотографию». Вот с этого момента я уже понимал всё. Шли долго, я устал, но терпел. Уже смеркалось, а мы всё шли. Стало совсем темно, но глаза привыкли. Наконец, наш проводник Данчо сбросил заплечный мешок и объявил, что ночевать будем здесь. Достав походный топор, с ближайшей ёлки он быстро рубил ветки. Отец подхватывал их и раскладывал на снегу. Слой этих веток и стал кроватью. Затем набрали сухих веток. На костре растопили снег и сделали чай из свежих еловых иголок – когда они молодые, они очень яркого зелёного цвета. Выпив чаю, я повалился без сил и стал засыпать. Но вдруг почувствовал, что отец меня будит: «Тебе надо поесть, чтобы к утру иметь силы идти дальше!». Утром я понял, что не могу подвести родителей и опять терпел весь день. Мы шли цепочкой, след в след, по лесу, избегая открытых пространств и дорог. Я двигался последним и старался не отставать. Наконец, мы вышли к границе. Данчо тихо произнёс: «Сейчас переходим!» Отец снял шапку, перекрестился и подошёл ко мне: «Никита, запомни. Если что-то произойдёт, если будут выстрелы, делай то же, что буду делать я. Ложись в снег и не шевелись. Понял?» Я от волнения лишь смог кивнуть. Мы прошли совсем немного, когда вдруг оказались перед просекой и побежали по ней. Помню, что бежать было легко, потому что путь шёл под уклон. Наконец, запыхавшись, остановились. И вдруг до нас дошло, что мы в Греции! Нас теперь не достать! Мать с отцом обнялись, а потом обняли меня. Но Данчо тревожно поглядывал по сторонам. А затем вдруг произнёс: «Не нравится мне всё это! Провожатый с греческой стороны должен ждать нас здесь, у этого камня». Тут я увидел на краю поляны большой, поросший мхом валун. Подождали ещё немного, а потом Данчо показал дорогу к селению, в сторону Салоник, и повел нас к ручейку. Я уже шёл привычно между отцом и матерью, как в Софии. Вдоль ручья шли не очень долго. Вышли к косогору, за которым внизу в долине виднелось селение. Данчо остановился и сказал, что теперь уверен, что довёл дело до конца, и должен повернуть назад. Отец пожал ему руку и вместо того, чтобы без промедления двигаться к селению, решил, что мы с мамой должны передохнуть, а сам наскоро привел себя в порядок, сбрил трёхдневную щетину и тут же ушел, чтобы найти греческих пограничников. Почти сразу мы услышали выстрелы. Спустя 10–15 минут, перед нами оказались офицер и два солдата в болгарской военной форме. Я не успел даже испугаться…

Из рассказа князя (и из протокола допроса его матери, который я привожу ниже, где все представлено ее глазами), из других источников, включая интернет, составилась довольно ясная картина, что произошло. Проводнику Пееву, ранее служившему в этих местах, было известно, что греки зимой охраняют этот участок границы плохо: когда выпадал снег, они жили в селениях и не выбирались оттуда даже для патрулирования. Болгарские же пограничники служили добросовестно. И когда заметили следы на снегу, пошли по ним. Увидев Пеева, они открыли стрельбу на поражение. Данчо спрятался за поваленный ствол и начал отстреливаться. Часть спины в коричневатом тулупе пограничники видели и усердно стреляли по цели. Данчо же, пристроив тулуп за деревом, отполз в кусты и скрылся. Из зимнего леса он вышел на дорогу и на ночных попутках добрался до Софии. Его бы не нашли, если бы в кармане тулупа, который он бросил, не затерялся обрывок квитанции на ремонт часов. По ней его вычислили, и, спустя три дня, арестовали. Заключив в Военную тюрьму, его били, пытали, но он никого не оговорил, никого не предал, не сказал ни слова, которое могло повредить другим.

Честно говоря, эпизод этот показался мне списанным из советского детектива о подвигах доблестных разведчиков, о чём я тут же сказал Никите Дмитриевичу. Оказалось, что всё рассказанное им о бывшем пограничном офицере документально зафиксировано в протоколах допроса. Ещё более интригующими и одновременно прозаичными оказались обстоятельства, по которым греческий проводник не встретил беглецов в установленном месте.

Много лет спустя, Никита Дмитриевич выяснил, что завязанный в побеге посредник, член американской миссии при Союзнической контрольной комиссии, позже ставший послом США в Болгарии, полковник Мейнард Барнс, получив оговоренную сумму, а она была огромна, решил сэкономить. Он не заплатил тому, кому предстояло идти на риск, а именно, проводнику, который должен был ждать их в Греции возле границы и проводить. С этим полковником, сохранявшим влияние в высоких сферах, Никита Дмитриевич мог встретиться, уже находясь в Америке. Но ему посоветовали не усложнять себе жизнь перед получением американского гражданства. Позже он рассказал об этом эпизоде в своих воспоминаниях и поместил там фотографию полковника. Сейчас они переводятся на английский язык, и, возможно, его дети прочитают про «папино посредничество». Ну, а встреча была бы лишней! Вряд ли она произвела бы на полковника впечатление.

Впрочем, вернёмся к воспоминаниям Никиты о тех трагических событиях, которые не стирает время:

– Болгарские стражи ринулись за нами по следам нашего проводника вглубь греческой территории. Их никто не остановил и они нас мгновенно обнаружили. Всех троих – отца, мать и меня – арестовали. Вскоре мы оказались в Военной тюрьме. Моя камера была последней в коридоре с глухими стенами. Собственно, это была не камера, а пенал, куда вмещался узкий деревянный лежак с соломенным тюфяком. Ни простыни, ни подушки, ни одеяла, к которым я привык с детства. Действительно, как вы говорите, из князей в грязь! Но я ещё не догадывался, какие испытания меня ждут! Узкий проход, по которому я ходил – два шага вперёд, два шага назад – поначалу угнетал ужасно. Высоченная дверь с небольшим, постоянно открытым оконцем у самого потолка. Через решётку в это оконце я угадывал дневной свет, пробивавшийся туда из окна в конце коридора. По нему примерно представлял себе время суток. Через коридорное окно я мог кое-что слышать из того, что происходило во дворе. Но лучше бы я это кое-что не слышал: крики избиваемых и звуки ночных выстрелов изводили меня не меньше, чем нахождение в одиночке. От безделья я спасался сном и вдруг обретённой способностью переноситься мысленно в ту прежнюю жизнь, где есть твой дом, твои родители, уроки, перемены в школьном дворе.

Однажды в камеру вошёл пожилой следователь и оставил мне Майн Рида и Карла Майя. Просто пожалел, наверное, меня. Он принёс эти две книги из дома. Я читал их днём и ночью. Других развлечений не было. Нет, не правда! Ещё одно заключалось в том, что я прислушивался к тому, что происходило за дверью. Обычно я слышал лишь тишину, но иногда в тюрьму приходил парикмахер и стриг заключённых у окна в коридоре, где было светлее. Самим заключённым говорить запрещалось, а цирюльник командовал: «Наклони голову!», «Повернись!» И вот однажды вдруг слышу: кто-то из тех, кого стрижёт парикмахер, насвистывает старый английский военный марш, любимую мелодию моего отца «It's a Long Way to Tipperary»! Я тут же продолжил насвистывать этот марш из своей камеры. Так мы оба узнали, что сидим рядом…

Прерву рассказ князя собственными детскими впечатлениями. Со времён эвакуации нашей семьи осенью сорок первого из Москвы я боялся тюрьмы. Дом на окраине Ульяновска, куда нас временно поселили, окнами выходил на женскую тюрьму. Помню просунутые сквозь решётки женские руки, какие-то жалостливые, тягучие песни, доносившиеся из камер ближе к вечеру, и мольбы ко всякому прохожему, чтобы тот бросил папироску заключённым или поделился тем, что несёт в авоськах. И много позже, в Москве, вплоть до самого моего отъезда в Лондон, я жил в доме напротив Бутырской тюрьмы. Из окон кухни я каждое утро видел зарешечённые окна камер. Так что всю мою жизнь тюрьма, как угроза, оказывалась рядом. Хотя, как выяснилось, я мало что знал о ней. В фильме о Никите Лобанове-Ростовском есть кадры, где он посещает свою Софийскую тюрьму спустя почти полвека. И комментирует, что никто не думал там о… безопасности заключённых: на окнах камер в многоэтажном здании не было даже решёток. Может быть, специально, чтобы заключённые могли выпрыгнуть с верхнего этажа и разбиться! Я же считал, что решётки ставят не в целях безопасности доведённых до отчаяния заключённых, а чтоб не убежали.

Но не только этим открытием удивил меня бывший узник тюрьмы, а ещё и виртуозным тюремным жаргоном. Он владеет им в совершенстве не только на болгарском, но и на русском языке по сегодняшний день! С тех пор Никита Дмитриевич умеет свистеть, как шпана! Если в тихий воскресный день вы будете прогуливаться по Ричмонд-парку и услышите пронзительный свист «Соловья-Разбойника», не пугайтесь: это князь, сунув два пальца в рот, зовёт пропавшую из вида свою милую собачку – она, по старости, туговата на ухо. Наверное, респектабельный облик князя, его репутация человека, разбирающегося в изобразительном искусстве, плохо вяжутся с его рассуждениями о тюрьме:

– Для большинства людей нахождение в тюрьме проходит несколько стадий. Первая – около 40 дней – это недоумение, непонимание, эмоциональное потрясение. После чего, если нет разъяснений, зачем посадили, и неизвестен срок, время начинает идти монотонно. И, бывает, люди тогда переосмысливают ценности жизни.

Но в Военной тюрьме мне, ребёнку, было не до переосмыслений. Там меня мучил голод. В день нам давали 120 грамм хлеба. Это было всё. Я разболелся. Тогда меня перевели в нормальную тюрьму – Софийскую Центральную для уголовников: там кормили лучше, и, главное, был лазарет. Утром давали тёплый чай из липы и 50 грамм кукурузного хлеба. На обед 150 грамм хлеба и похлебку вроде бы из фасоли. Вечером похлебка из той же фасоли и 100 грамм хлеба. Всего 300 грамм хлеба в день. Меня там даже лечили в тюремной больнице. Хорошо помню тюремный хлеб. Сырое тесто забивало желудок, но зато не чувствовался голод. В той тюрьме мне посчастливилось сидеть с ворами. От них я узнал много полезного – как перевозить валюту на теле, чтобы ее не нашли, как воровать по утрам в трамваях. Развлекал меня и язык, на котором изъяснялась эта публика. Я быстро взрослел.

Помню, однажды ко мне в камеру посадили одного очень красочного цыгана по прозвищу Аванта, которого поймали на воровстве. Он работал на фабрике галош и каждый день, уходя с работы, надевал дополнительную пару! Он не унывал и даже в тюрьме щеголял в элегантных галошах, которых во время войны не было ни у кого. Своими рассказами и непосредственностью цыган скрашивал мое заключение. Вскоре в этой большой тюрьме пришла и маленькая свобода: во дворе под навесом стояли сломанные, с погнутыми колёсами, велосипеды. Это был основной вид транспорта для милиционеров. Я был самый юный заключённый. Потому, вероятно, мне доверили привести велосипеды в порядок. В сарае с велосипедами стояли мешки с луком, который периодически мне поручали чистить. В камерах были окна без стекол, только с двумя железными перекладинами. Когда я чистил лук, Аванта протягивал руки из камеры, я подбрасывал луковицу и ему часто удавалось её поймать. Так мы добирали свой паёк.

А теперь о главном. Моя камера в этой тюрьме имела окно, которое выходило в тюремный двор. И вот в это окно я вдруг увидел маму. Аванту к тому времени осудили, отправив в лагерь, а в мою камеру привели, наконец, мою мать. Тут уж тюрьма показалась мне раем. Мама много рассказывала мне о странах и городах, о Лондоне и Париже. Мы сблизились с ней в этой тюрьме больше, чем дома…

Такие перемены в судьбе Никиты не были случайностью. Международный комитет Красного Креста в Женеве получил письмо из Парижа, в котором сообщалось, что болгарские власти нарушают международные конвенции и содержат в тюрьме 11-летнего ребёнка, без предъявления обвинений и приговора, к тому же, похищенного болгарами на территории Греции. Заключение Никиты в Военную тюрьму было нарушением закона даже по советским правилам. В Советском Союзе разрешалось судебное преследование детей – 12-ти лет и старше. Тут уместно историческое отступление.

Не так давно была рассекречена запись встречи писателя Ромена Роллана со Сталиным в его кабинете в Кремле. Встреча состоялась 28 июня 1935 года. Сталин сказал, что рад побеседовать с величайшим мировым писателем. Ромен Роллан сожалел, что здоровье не позволило ему «раньше посетить этот великий мир, который является гордостью для всех нас». Странным образом эти комплименты не помешали французскому писателю напомнить, что в СССР недавно был опубликован закон о наказании малолетних преступников. Он посетовал, что «текст этого закона на Западе недостаточно известен, и даже если он известен, он вызывает серьёзные сомнения. Получается, что над этими детьми нависла смертельная казнь». Может быть, в этот момент бровь диктатора вопросительно поднялась и прогрессивно настроенный писатель спохватился: «Я хорошо понимаю мотивы… но публика не понимает. Это может быть источником очень большого движения протеста. Это нужно немедленно предотвратить». По контексту речи получалось, что предотвратить надо не введение закона, а отсутствие опровержений и разъяснений, которое как раз и плодит клевету на советский строй.

Нелепые пояснения Сталина, возможно, вынудили засекретить запись этой беседы. Впрочем, пусть читатель судит сам:

Сталин. Может быть. Возможно, что вы правы. Конечно, можно было бы реагировать энергичнее на эти нелепые слухи… Теперь позвольте мне ответить на ваши замечания по поводу закона о наказаниях для детей с 12-летнего возраста. Этот декрет имеет чисто педагогическое значение. Мы хотели устрашить им не столько хулиганствующих детей, сколько организаторов хулиганства среди детей. Надо иметь в виду, что в наших школах обнаружены отдельные группы в 10–15 человек хулиганствующих мальчиков и девочек, которые ставят своей целью убивать или развращать наиболее хороших учеников и учениц, ударников и ударниц. Были случаи, когда такие хулиганские группы заманивали девочек к вмзрослым, там их спаивали и затем делали из них проституток. Были случаи, когда мальчиков, которые хорошо учатся в школе и являются ударниками, такая группа хулиганов топила в колодце, наносила им раны и всячески терроризировала их. При этом было обнаружено, что такие хулиганские детские шайки организуются и направляются бандитскими элементами из взрослых. Понятно, что Советское правительство не могло пройти мимо таких безобразий. Декрет издан для того, чтобы устрашить и дезорганизовать взрослых бандитов и уберечь наших детей от хулиганов. Обращаю ваше внимание, что одновременно с этим декретом, наряду с ним, мы издали постановление о том, что запрещается продавать, покупать и иметь у себя финские ножи и кинжалы.

Ромен Роллан. Но почему бы вам вот эти самые факты и не опубликовать? Тогда было бы ясно – почему этот декрет издан.

Сталин. Это не такое простое дело. В СССР имеется еще немало выбившихся из колеи бывших людей, жандармов, полицейских, царских чиновников, их детей и родных. Эти люди не привыкли к труду, они озлоблены и представляют готовую почву для преступлений. Мы опасаемся, что публикация о хулиганских похождениях и преступлениях указанного типа может подействовать на подобные выбитые из колеи элементы заразительно и может толкнуть их на преступления.

Ромен Роллан. Это верно, это верно.

Сталин. А могли ли мы дать разъяснение в том смысле, что этот декрет мы издали в педагогических целях, для предупреждения преступлений, для устрашения преступных элементов? Конечно, не могли, так как в таком случае закон потерял бы всякую силу в глазах преступников.

Ромен Роллан. Нет, конечно, не могли».

Вот такой диалог друга детей, вождя Страны Советов с величайшим мировым писателем состоялся в Кремле. Он отражал отношение к детям пролетарского государства. Болгарские товарищи-коммунисты во второй половине сороковых годов спешно перестраивали жизнь страны. Это касалось и школ, и тюрем. Выслуживаясь перед Москвой, в данном случае, они проявили излишнее рвение. Но было дано соответствующее указание и вскоре Никиту выпустили из тюрьмы. Её он вновь решится посетить в разгар перестройки, в 1992 году, с разрешения болгарского министра внутренних дел. В этой поездке приняли участие советское телевидение и корреспондент «Советской культуры» в Софии Светлана Балашова, которая была инициатором этого посещения. Волнующий эпизод, когда бывший малолетний узник идёт по коридору этой тюрьмы, снимался кинооператором, благодаря чему стал фактом истории. Высокое здание без решёток. Экскурсию сопровождает полицейский чин. Никто не догадывается, что переживает в это мгновение высокий седовласый господин, с американским паспортом в кармане. В саму камеру, впрочем, князь не попал. Её тогда ремонтировали.

«Восток-запад»

Всякий раз, когда я заново смотрю фильм «Восток-Запад» с Катрин Денёв, у меня наворачиваются слёзы. В кадрах прибытия на Родину эмигрантов, заманенных сталинской пропагандой, при всей их нарочитости, я видел своего отца, у которого сразу отобрали аргентинский паспорт. Вот почему в аэропорту Шереметьево меня всегда охватывает страх. Мой сын называет это паранойей. Наверное, он прав! Тем не менее, тот эпизод из фильма, где главный герой вплавь выбирается из «советского рая», пока его в нейтральных водах не подбирает иностранный корабль, трогает меня по сегодняшний день. Я вновь и вновь задаю себе вопрос, как мог мой отец уехать из свободной Аргентины, страны с очень высоким тогда уровнем жизни, как он мог поддаться иллюзии, что сталинский режим в Советском Союзе строит новую счастливую жизнь? И как отец Никиты мог остаться ждать «освободителей», а не уйти на Запад?

Ответы на эти вопросы не так просты, как кажется. Американец Сай Фрумкин, с которым мы были хорошо знакомы, рассказывал, как накануне фашистской оккупации его старший брат приехал в Литву, чтобы уговорить семью бросить всё и уходить. Родители пожалели дом, двор, корову, прочую живность, и остались. Вскоре вся семья оказалась в Дахау Отец, мать, братья, сестры, все погибли. Чудом выжил лишь 14-летний Сай. В 1945 году узники Дахау – и Сай в том числе – были освобождены американскими войсками. Помню, как Сай в наших продолжительных беседах на его кухне в Лос-Анджелесе рассуждал о своей семье. Он с пониманием относился к трагическому решению родителей остаться – они же не предполагали, что речь шла о жизни и смерти.

Я ещё не был в Буэнос-Айресе и не пытался исследовать обстоятельства, в которых жил мой отец. Знаю только, что коммунистом он не был никогда. Но устоять перед соблазном увидеть новый мир и поехать строить социалистический Биробиджан, видимо, не сумел. Впрочем, в тридцатые годы на наживку сталинской пропаганды попадались и гораздо более искушённые люди. Скажем, те же Ромен Роллан, Бернард Шоу, Герберт Уэльс, Анри Барбюс, Рафаэль Альберти, много лет живший в Аргентине. Почти все они встречались со Сталиным. Об одной встрече – Ромена Ролана с кремлёвским вождём – я рассказал, но ни он, никто из западных «инженеров человеческих душ» до самой смерти так и не выступил с разоблачением диктатора. Так что не только мой наивный, как я думаю теперь, отец, а весь мир верил в то, что Советский Союз строил новую невиданную жизнь!

Нет никаких данных, что отец Никиты оказался в плену подобных иллюзий. Но в таком случае, что задержало его в стране, которую вот-вот должны были оккупировать советские войска? Поверил, как тогда многие, что после победы над фашизмом, доставшейся такой ценой, Советский Союз несёт свободу и демократию? Надеялся, что всё обойдётся? Возможно. Только что же тут странного? Работая финансовым директором на итальянской фабрике, он обеспечивал своей семье безбедную жизнь. Правильно полагал, что перебравшись на Запад, найти работу ему будет весьма не просто. Не принимать в расчёт это житейское обстоятельство, которое могло породить иллюзию, что Советы его не тронут, никак нельзя. У Лобановых, живших в Софии, был уже тяжелейший опыт побега 20-летней давности. И теперь снова? Так что мы не можем судить наших родителей, не зная всех обстоятельств. Потому, возвращаясь к судьбе князя, вместо дальнейших предположений, скажу об удивительном совпадении.

У меня в архиве случайно сохранился отпечатанный на моей пишущей машинке «Эрика» текст очерка о князе, о котором упомянуто в предисловии. Тогда, в 1995 году, компьютера у меня не было. Потому считаю эти листочки настоящим документальным подтверждением: за несколько лет до выхода на экраны фильма «Восток-Запад» Никита Дмитриевич рассказывал о плане побега в Турцию вплавь. И теперь спустя десятилетия, я заново осмысливал подготовку Никиты к тому побегу, судьбу его матери.

Да, конечно, скандал на «мировом уровне» заставил смягчить тюремный режим для малолетнего узника. Ну, а что же эти самые органы проделали с матерью? Никита Дмитриевич показал мне протокол допроса её в военной тюрьме, который он получил в милиции в начале перестроечных времён в Софии. Приведу лишь отдельные вопросы и ответы из этого протокола от 29 ноября 1946 года:

Вопрос: Участвовали ли в каких-либо русских белоэмигрантских движениях в стране?

Ответ: Ни в Болгарии, ни во Франции я не участвовала в таких организациях.

Вопрос: Вас не интересуют организации ваших соотечественников?

Ответ: Нет.

Вопрос: В каком возрасте вы покинули Россию и каков был ваш дальнейший жизненный путь?

Ответ: Уехала я из России весной 1923 года (в возрасте 12 лет. – Э.Г.) с братьями Василием и Николаем Вырубовыми, дедом Николаем Галаховым, бабушкой Ольгой Галаховой и с тётей Кирой Галаховой. До отъезда из России мы все жили в Петрограде. Россию мы покинули нормально, с паспортами. Ехали поездом через Ригу, Берлин и до Парижа. Там мы поселились у моего отца, которого зовут Василий Васильевич Вырубов. Он управляющий имениями во Франции известной аргентинской семьи по фамилии Бенберг. Мои братья живы. Василий живёт в Аргентине, Николай в Париже. В 1934 году я познакомилась в Париже с Дмитрием Ивановичем Лобановым-Ростовским, за него я вышла замуж против желания моего отца. Через несколько месяцев после свадьбы я последовала за мужем и приехала в Болгарию.

Вопрос: Чем занимается ваш муж в Болгарии и какая у него месячная зарплата?

Ответ: Работал на фабрике «Фортуна», где дослужился до поста административного директора. Его месячный заработок, насколько я помню, 30–40 тысяч (получал 50 тысяч. – Н.Л.)…

Вопрос: Как вы организовали свой побег?

Ответ: Лично я не принимала никакого участия в организации побега. Идея и организация бегства были личным делом командира английского флота Джефри Мареско…

Вопрос: Какова роль полковника Уольбаха в вашем побеге?

Ответ: В одну из своих поездок в Швейцарию он отвёз моё письмо к отцу и привёз оттуда необходимую сумму, которую мы должны были заплатить как гонорар за нелегальный переход через границу/

Вопрос: Кто ещё знал о вашем бегстве?

Ответ: Генерал Оксли, майор Ноуль, майор Струмилло…

Вопрос: Как совершилось ваше бегство?

Ответ: 18 октября 1946 года, упакованные и готовые для путешествия, согласно инструкции командира Мареско, мы покинули Софию поездом в направлении Пловдива. Туда мы приехали на следующий день, 19-го утром. По указаниям командира Мареско, мой муж нашёл проводника, который должен был перевести нас через границу. Проводник сказал нам, чтобы мы пересели в поезд на Асеновград. В Асеновграде мы сели на автобус до деревни Чепеларе. Из Чепеларе мы ехали на телеге до города Смлян, откуда дорога ответвлялась к деревне Пампорово. До Пампорово проводник ехал отдельно от нас. И, по его указанию, мы делали вид, что не знакомы с ним. В Пампорово мы сошли с телеги и пошли пешком за проводником. Три ночи мы спали под открытым небом. На четвёртый день, утром, наш проводник (мой муж и я знали его как жителя Софии Иордана Пеева и встречались с ним на различных приёмах) сообщил, что его напарник по этому делу был вынужден уехать в командировку, не дождавшись нас. И показал нам записку об этом. После этого он сам перевёл нас через границу и прошёл с нами около трёх километров по греческой территории. Там он нам сказал, что должен идти обратно. Тогда, по предварительному уговору между мужем и командиром Мареско, муж передал Пееву половину левовой купюры. Другая половина, с тем же номером, была у Мареско: это означало, что наш проводник Пеев перевёл нас через границу благополучно и имеет право получить от командира Мареско заранее оговоренное вознаграждение.

Около получаса после того, как Пеев ушёл по направлению к Болгарии, и потому, что мы были очень голодные и уставшие, мой муж оставил нас с сыном там, где мы остановились, и пошёл искать греческих солдат, которые могли бы нам помочь. Сразу же после этого мы услышали несколько выстрелов. Минут через 15–20 после ухода мужа появился болгарский поручик с двумя солдатами. Он подошёл и сказал, что они «нелегальные» и что мы должны следовать за ними. По дороге поручик спросил меня, где английская радиостанция. Я его попросила отвести нас к англичанам, которые знают о нашем прибытии в Грецию. Но, несмотря на то, что поручик назвал мне две незнакомые английские фамилии, вёл он нас на север, т. е. к Болгарии. Когда мы дошли до болгарского пограничного поста, я поняла, что поручик и солдаты не «нелегалы», а пограничники, и что мы в руках болгарских властей…

Вопрос: Что считал командир Мареско, есть ли в Болгарии диктатура и кем эта диктатура навязана?

Ответ: Командир Мареско говорил, что в Болгарии диктатура коммунистической партии.

Согласитесь, из этого протокола допроса не складывается впечатления, что военная тюрьма подавила княгиню, хотя она провела там уже месяц. Отвечая на вопросы следователей, она не ловчила, хотя беспокойство об 11-летнем сыне должно было сделать её истеричной и потерянной. Более того, её ответы кажутся излишне прямыми и бесхитростными. Похоже, у неё и мысли не возникло унизительно врать. Ответы содержат откровенное объяснение причин и осмысленное перечисление обстоятельств побега, его организаторов и участников. Тактика правильная, хотя бы потому, что здравый смысл подсказывал: из сообщений агентов почти всё известно и без неё.

В архивах КГБ Болгарии хранится папка, в которой расшифрована фамилия агента под именем «Марина» – княгиня Ирина Васильевна Лобанова-Ростовская. Совсем нетрудно предположить, чем угрожали матери Никиты в тюрьме, чтобы она согласилась стать осведомителем. Отца его не смогли сломить и чем-то запугать. А с ней поступили иначе. Её посадили на длинный крючок – откажешься работать с нами, уничтожим сына (о судьбе мужа органы ничего не говорили ей). Так что осведомительскую роль княгиня приняла осмысленно, не думая, что поступается принципами, что её доброе имя будет попрано в глазах друзей, на которых она вынуждена писать доносы, выйдя на волю. При обстоятельствах, в которые её поставил диктаторский режим, всё заслонила идея – попытаться спасти сына. Друзья же поймут и простят!

Похоже, княгиня Ирина Васильевна в этих обстоятельствах и дала «подписку о сотрудничестве» в обмен на свободу. Её с мужем тогда выпустили из тюрьмы. Но преследования со стороны властей продолжались. Семья с трудом нашла комнату на окраине столицы. Родителей Никиты регулярно приглашали в местное ОВД, где капитан милиции требовал, чтобы те устроились на работу. При том, капитан, конечно, понимал, что никто не решился бы пристраивать у себя «врагов народа». Так продолжалось до того дня, когда отец Никиты посреди белого дня вдруг исчез. Это случилось 18 августа 1948 года, через 10 месяцев после выхода его из тюрьмы.

Спустя два с лишним года, в результате обращения в суд Ирины Васильевны Лобановой совместно с адвокатом Г.Гергиевым, появился судебный протокол от 25 декабря 1950 года, который официально объявлял об исчезновении Дмитрия Ивановича Лобанова-Ростовского и постановлял считать его пропавшим.

Тогда уже во всю силу заработал приём «заложник». Теперь от Марины требовали агентурных донесений. Княгиня старалась упоминать в них малозначащие вещи или приводила уже наверняка известные факты. Так, ей пришлось описывать посещение дома их друзей Ратиевых, семьи из древнего рода грузинских князей Раташвили, за которыми велась слежка. То донесение Марины, датированное 1952 годом, спустя много лет отыскал сын Ратиевых, Леонид, делая выписку из их дела. Леонид и Никита оставались друзьями, зная о вынужденных доносах…

Сложнее обстояло дело с письменными донесениями Марины, касающимися иностранных дипломатов. С ними Лобановы общались, поскольку через них родственники из Парижа присылали посылки с вещами, которые продавались, чтобы купить продукты. Без этой помощи семья Лобановых, не имеющая шанса получить работу, просто не выжила бы. Посылки приходили дипломатической почтой и потому встречи с представителями английской, американской и французской миссий в Софии происходили регулярно, что и делало Марину ценным агентом. Да, ей пришлось писать в донесении, что вице-консул французского посольства Кристофер Лопп занимается разведывательной деятельностью. Но это знали и без нее. КГБ имело хорошо развитую агентурную сеть разведчиков, «жучки» и другую прослушивающую аппаратуру, стоявшую в квартирах дипломатов. Отказавшись же описывать свои разговоры с тем же Лоппом, княгиня вновь рисковала бы не только собственной свободой, но и судьбой сына. Она должна была убеждать органы в своей лояльности, чтобы отвести подозрения в пособничестве иностранным шпионам, хотя бы в связи с тем самым Кристофером Лоппом.

Этот дипломат по просьбе деда Никиты, Василия Васильевича Вырубова, искавшего сведения о своей дочери и ее семье, в 1949 году сразу, как только прибыл в Софию, отыскал княжескую семью и поддерживал с ней отношения. Никита не только встречался с Лоппом, но и познакомил с ним своих приятелей. У княгини, игравшей роль агента Марины, был только один выход: сделать их встречи с дипломатами легальными, по заданию, а значит, разрешёнными органами. Это было мучительно, но иначе она не могла вывести из-под удара Никиту. Его в любой момент могли обвинить в связях с иностранцами, в спекуляции, фарцовке, в чём угодно, ведь Никита открыто, не таясь, приносил заграничные вещи для продажи даже в школу. В обмен на свободу сына она обязалась доносить о всех встречах, интересовавших власти. Как мне кажется, тут надо говорить не об уступчивости жертвы, а о преступности режима, вынуждающего своих граждан подписывать всё, что угодно из-за страха расправы властей с близкими.

Тема компромисса с тоталитарной властью проста лишь для экстремистов, революционеров. В жизни тех, кому пришлось жить в условиях тоталитарного режима, уступки власти неизбежны. Только надо различать границы, за которыми кончается вынужденный компромисс и начинается циничный торг, заурядное стукачество. Я думаю, если человек идёт на сговор с диктаторским режимом ради материальных благ, это постыдно, это коллаборационизм! Но совершенно другая ситуация, когда цена коллаборационизма – жизнь близких.

Да, я понимаю умозаключения Эммы Голдман, Айн Рэнд и других замечательных борцов за социальную справедливость и свободу не уступать преступному режиму, не идти на сговор с ним. Кстати, эти женщины-борцы, как правило, благоразумно не заводили ни мужей, ни детей… Видимо, это обстоятельство позволяло им придерживаться крайних взглядов, утверждая, что диктаторские режимы возможны лишь благодаря покорности и уступкам граждан, соглашающихся сотрудничать с органами.

Но вернёмся к Никите, которого освободили из тюрьмы и… привели в дом его бывшей няни. Он был оборван до последней степени. Вместо одежды на нём был мешок из-под лука. В семье Елены Ивановны Иванюк едва сводили концы с концами. Няня теперь работала судомойкой в русском клубе. Муж её, бывший белый офицер, устроился ночным сторожем. Больше унизить семью власть уже не могла. Потому, наверное, няня ничего не боялась и сказала: 12-летний Никита будет нашим третьим ребёнком. Пошла по соседям и нашла ему что-то из одежды. Недоедали все члены семьи, включая дочерей, которые были постарше Никиты. Они-то за столом старались подложить ему свой кусочек в тарелку и принимали его, как младшего брата. Никита же бродил со своими сверстниками по улицам и собирал окурки, раздирал их, а затем продавал табак цыганам. Подрабатывал где и чем только мог, даже чистил ботинки новым господам – товарищам коммунистам.

– С полгода я жил в семье у моей бывшей няни, – вспоминает Никита Дмитриевич. – Никогда не забуду Елену Ивановну и её супруга, Николая Мироновича. У них каждая копейка была под учетом. Поэтому все то, что я выручал, шатаясь по улицам, шло в семейный бюджет. Больше всего я помню чувство голода. Есть хотелось всегда и везде. В магазинах шаром покати! Дошло до того, что промышлял, забираясь в чужие сады и огороды. Черный хлеб, вареная картошка, лук – вот вся еда! Селёдку к этому мы ели лишь раз в неделю. Изредка на стол попадала брынза. Советские оккупанты высасывали все то, на что могли положить лапы. Бедность всеобщая. Женщины без духов остались: солдатня Страны Советов их все скупала и тут же выпивала. Вот такие были времена!

Наконец, из тюрьмы вышли родители. Но жизнь сытнее не стала. Сохранились дневники Никиты той поры. В них главная тема: семья не имеет денег, не на что купить хлеб, уголь, самое необходимое. Голод и холод. Никита помнит, как воровал уголь. Шёл на железнодорожные пути с ребятами постарше и поджидал у поворота состав, гружёный углём. На ходу забирался в вагон и ногами сталкивал куски угля. Потом подбирал. Иногда все вместе ходили вдоль насыпи и собирали уголь, сваливавшийся из вагонов по ходу поезда. Но стрелочники, рабочие на путях всячески пресекали такие сборы. Это была их добыча! 1948 год остался в памяти Никиты едва ли не самым страшным. Спустя 10 месяцев после выхода из тюрьмы, отец бесследно исчез. Жить стали ещё хуже – ведь отец нелегально подрабатывал переводами. Никаких сведений о нём семья не получала. Мать не принимали на работу. Если бы не подоспевшие посылки из Франции от тёти Киры Николаевны Галаховой и деда, которые стали передавать им с оказией, они бы не пережили ту зиму и весну.

Подошло время, когда надо было определяться с болгарской школой. Никита не хотел идти туда по многим причинам. Во-первых, он хорошо говорил по-русски, по-французски и по-английски. Даже лучше, чем по-болгарски. Одетый в заграничное, он отличался и внешне. Наконец, не мог смириться с правилом: всех учеников стригли наголо. В своих дневниках 1948 года Никита записал: «…Меня заставили в школе сбрить волосы на голове. Мне страшно неприятно так ходить». Поразительно, что у меня тоже осталось ужасное ощущение от этой школьной экзекуции – стрижки всех под одну гребёнку. Читая эти строки дневника, я вспоминал, что чувствовал себя буквально уродом. Голова моя отличалась продолговатым затылком, и эту особенность мои одноклассники отмечали обидными подзатыльниками.

Никита к тому времени сменил лохмотья на заграничную одежду, которую ему присылали из Парижа. Не знаю, как чувствовал себя юный князь в иностранных шмотках, но мне было некомфортно в классе – ведь я тоже носил что-то из редких американских посылок. Сохранились даже две детские фотографии, где мы с сестрой, по меркам того времени и той страны, одеты вычурно. Помню, кстати, как мы ездили всей семьёй делать эти фотографии для американского родственника. Отец отнёсся к этому походу очень серьёзно. Фотоателье располагалось в центре Москвы, неподалёку от Большого театра, куда он ходил изредка на балет или оперу, выстаивая многочасовые очереди за билетом. Помню, что в студии этого фотоателье было холодно. Мне повязали галстук и приладили ладонь к щеке, чтобы я изобразил задумчивость и при этом улыбался. Помню, как я в этой неестественной позе замер в ожидании вспышки и не моргая… А бедная мама возмущённо смотрела на отца и повторяла: «Зачем это?». Тем не менее, она же, когда я пошёл в первый класс, зачем-то сшила мне короткие до колен штаны и какую-то куртку. Такое в школе кроме меня, никто не носил!..

Посылки из США от брата отца были важной частью той бедной жизни. Они помогали продержаться нашей семье в послевоенные годы. Мать постоянно перешивала какие-то вещи для меня и моей сестры. Из-за нищенской зарплаты отец работал по две смены. Его организм истощился до такой степени, что он еле дотянул до пенсионного возраста. Один из его приятелей говорил, что Советы эксплуатируют своих рабочих так, как не снилось капиталисту. С уходом же отца на пенсию семья едва сводила концы с концами. Мы жили в бараке до 1956 года. Помню, как наивный отец, пробуя выбраться из барака накануне приезда брата, записался на приём к секретарю райкома, чтобы сказать: он, хотя и беспартийный рабочий, но думает, что нельзя компрометировать Советский Союз и показывать Америке в лице его брата этот аварийный барак. Потому и просит секретаря райкома дать указание переселить его с семьёй немедленно. На что секретарь райкома беспартийному рабочему ответил: «Америка знает, что у нас пока трудно с жильём!»… В конце концов, аварийный барак пошёл на слом. Нас, в числе других жильцов, переселили в пятиэтажный дом. Но тут возникла проблема – у нас не было холодильника, ведь в бараке продукты мы хранили в подполе. Купить холодильник мы смогли лишь после распродажи одной из посылок американского дяди.

В случае с юным князем вопрос что надевать был вторичным. Когда Никита вновь стал школьником, в Болгарии только-только ввели советскую систему образования. Взамен прежних школ с 12-летним обучением появились десятилетки. Проблем со школьными дисциплинами у Никиты, тем не менее, не было. Он преуспевал по всем предметам, за исключением политических наук. Ему приходилось вместе со всеми изучать историю партии русских большевиков и, отвечая на уроках, произносить автоматически всё, что читал в учебниках. Одна из преподавателей пожаловалась матери Никиты: «Мальчик слушает внимательно, когда я объясняю. Но когда вижу его глаза, мне кажется, он смеётся над всем, что я говорю». Нет, он не смеялся, конечно, а просто жил так, как система хотела: двойной жизнью. Ведь он был сын «врага народа». Они с матерью покупали этой двойной жизнью право снова не оказаться в тюрьме. Из всех видов спорта, предлагаемых школой, Никита выбрал плавание.

– То, что я отсидел, меня покорежило, но появилась воля. Я понял, что силой воли и трудом можно многого добиться. Я стал заниматься плаванием по своей программе. Если школьная команда тренировалась шесть дней в неделю, то я себе не разрешал отдыхать ни одного дня. Я ходил в центральный бассейн в Софии, покупал билет и плавал ещё и по воскресеньям. Вначале я не был самым крепким пловцом. Но благодаря постоянной тренировке вскоре стал чемпионом Болгарии среди юношей. Никто из моих товарищей не догадывался: я выбрал плавание, чтобы бежать. Поэтому с наступлением сезона тренировался ещё и в море. Я всё подсчитал: мне нужно было проплыть три мили перпендикулярно берегу, потом шесть миль вдоль берега и три мили обратно к берегу, уже турецкому…

Никита упорно шёл к своей цели все годы учёбы и решил осуществить намеченное сразу, как только закончит школу. Пока же увлекался не только спортом, но и геологией. Позже это увлечение сыграет решающую роль при поступлении его в Оксфордский университет. Порой, бессознательно, он готовил себя к главному прыжку, который определит всю его жизнь – к эмиграции.

Он накапливал знания в самых различных областях, в том числе музыке. Кстати, Никита вырос на классическом оперном репертуаре. В пять лет родители впервые привели его на оперу Сметаны «Проданная невеста», а затем на «Аиду» Верди. Этот серьёзный репертуар привил мальчику любовь к опере на всю жизнь. В 18 лет Никита был не только всесторонне образованным, но и физически окрепшим. А главное, он действительно выработал в себе к этому времени сильный характер.

Март 1953 года. В день, когда умер Сталин, Никита был у своего приятеля, Любомира Левчева. По его предложению, решили послушать Лондон, радио Би-би-си. Отсюда узнали, что происходило в Советском Союзе после кончины тирана. Что-то должно было поменяться в мире. А вдруг удастся всё-таки покинуть родину без нового побега, официально. Ведь в противном случае он должен будет оставить в Софии больную мать.

С мыслью уехать Никита жил все время после выхода из тюрьмы. Тюрьма ожесточила его и сделала непримиримым противником Советов. Он был осторожен, но всё-таки, что называется, «играл ва-банк»: открыто встречался с иностранцами, ходил в гости к дипломатам. Ему дали возможность закончить школу. Но теперь угроза ареста висела над ним вполне реально.

– Вырваться из Болгарии было не просто: никто из официальных лиц не собирался помогать семье репрессированного белоэмигранта. Мой дядя, Николай Васильевич Вырубов, обратился во французское Министерство иностранных дел с просьбой выдать сестре французский паспорт. Благодаря его военным заслугам, Министерство указало французскому послу в Софии выдать паспорт маме. У меня не было никаких документов. Я был просто вписан в паспорт матери…

Сделаю отступление. Тема беспаспортности мне очень понятна. В Англию я въехал по советскому паспорту. И, просрочив срок туристической визы, старался его нигде не показывать. Английские юристы пробовали доказать эмиграционным властям невозможность моего возвращения в Советский Союз. А я жил по временному пропуску корреспондента «Русской службы» Би-би-си. Этот пропуск, обновлявшийся каждые три месяца, был моим единственным документом. Пропуск корреспондента Би-би-си я предъявлял не только при посещении выставочных залов, галерей, музеев, дворцов, вечеров, но даже в банке. Пропуск помог мне записаться в читальный зал Лондонского университета.

Когда мой добрый приятель Саша Донде, руководитель отдела Би-би-си, привёл меня в библиотеку факультета славянских языков Лондонского университета, это стало для меня настоящим шоком. На полках в открытом доступе стояли полные комплекты диссидентских журналов «Грани», «22», «Страна и мир», «Время и мы», «Континент», «Синтаксис». Там я нашёл роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». Солженицына я прочитал в «самиздате», а вот Гроссмана не успел. Его издали в СССР, когда я уже уехал. На Би-би-си в «Русской службе» я познакомился с Игорем Голомштоком, помогавшим переправлять в Англию и перевести на английский этот великий роман… Всё это случалось в моей жизни благодаря жёлтой карточке корреспондента Би-би-си, которая хранится у меня. Ведь благодаря этому пропуску я получил в Британской библиотеке читательский билет сроком на пять лет. Это был ещё один документ в мои первые годы эмиграции. Других у меня не было.

Но вернёмся к рассказу Никиты Дмитриевича.

– Итак, формально мы с мамой теперь имели право покинуть страну. Но, несмотря на это, нас не выпускали. Помог случай. В то время в Софии послом был Жак Арал Парис, а его замом – Ромен Гари, участник «Сопротивления», соратник генерала де Голля, известный французский писатель. После войны де Голль ввел в МИД и на другие ключевые посты своих друзей, проверенных на войне. Гари узнал, что Болгария купила – по аккредитиву – у французского завода «Шнедер» два электрических локомотива, которые должны были быть доставлены в Софию через разделенную на зоны союзников Вену. Железная дорога как раз проходила на «французской» территории. Гари знал наши проблемы. В Софии, кроме нас, было еще четверо французских граждан, которых тоже не выпускало болгарское правительство. Поэтому он воспользовался возможностью, позвонил своему коллеге в Вену и попросил задержать локомотивы: есть, дескать, ошибка в аккредитиве. Кто посмеет проверять соратника де Голля? Посол в Вене задержал локомотивы. Через три дня МИД Болгарии послал своего представителя к Гари спросить: как насчет локомотивов? Гари ответил: «А как насчет французских граждан в Софии?» Болгары поняли… Нам дали 48 часов на сборы. Дедушка в Париже купил нам билет на «Восточный экспресс».

Так Никита очутился в Париже.

– В Париже мы с мамой, – вспоминает князь, – поселились у деда и жили за счёт его щедрости. Но дед уже был пожилым и мы не могли рассчитывать на него. Мне надо было выбирать свой путь. Дедушка полагал, что мне надо остаться во Франции и выучиться на юриста. Я думал иначе и мечтал стать геологом…

Никита ещё в детстве собирал разноцветные камушки на склоне горы, когда вместе с родителями отправлялся в поход на выходные. Отец заметил интерес и подарил ему книгу академика А.Е.Ферсмана «Занимательная минералогия» с цветными иллюстрациями и описанием минералов. Книги, выходящие в этой серии, такие, как «Занимательная химия», «Занимательная математика» и прочее, были очень популярны в то время в Москве. Похоже, благодаря этой книге загадочный мир минералов навсегда заворожил подростка. В его коллекции искрились кристаллы кварца, горного хрусталя, полевого шпата, зеленые вкрапления малахита, переливающиеся всеми цветами образцы горных пород. Не исключено, что именно цвета этих минералов были первым ещё неосознанным толчком и к пониманию цвета и света в живописи, что очень помогло в формировании коллекции русской театральной живописи.

Конечно, до коллекционирования картин было ещё очень далеко! А вот важные шаги к тому, чтобы стать профессиональным геологом, как выяснилось позже, Никита сделал. Старшеклассником он совершал множество экскурсий в поисках новых образцов для своей коллекции минералов. Но, в отличие от других, не ходил в экскурсии ради прогулки на свежем воздухе. Тогда уже его товарищи заметили, что он отличался редкой цельностью характера. Найти недостающий минерал – это понятно, а просто гулять на солнце, любоваться природой – на это он не тратил время! Один из приятелей оставил запись о школьном походе в город Якоруда: «Когда мы сели на поезд, шедший по узкоколейке, …стояла солнечная погода. На вокзале Никита исследовал содержимое насыпи вдоль железной дороги и нашёл кусок пирита. Все мы ему завидовали…».

В дневнике 14-летнего Никиты зафиксированы наблюдения настоящего участника геологической партии: «…перед Искар-ским ущельем я заметил зонды, и мне сказали, что там ищут уголь… Очень ясно был виден состав гор: «красный песочник», или бундзендштейн, как его называют в Германии. Через час бундзендштейн начал заменяться глиной, которая очень сильно прессована и содержит углерод. Из неё делали раньше классные доски… Продолжая путь по той же самой дороге, мы пришли на первую каменоломню… Там можно было найти правоклинные кристаллики кварца, а в последней каменоломне были уже руды: халькопирит, малахит, гематит и много других… Потом мы пошли в противоположную сторону, дошли до одного притока Искры и поднялись по нему около 200 метров. Тут мы остановились. Профессор Костов предложил некоторым подняться еще выше и найти одну гематитовую мину. Но мой ранец был уже полон…»

Так что к моменту эмиграции у Никиты как будто всё было порядке и с характером, и с геологией. Но, следуя его воспоминаниям, выясняется, что очутившись в Париже, он почувствовал недостаток знаний, который предстояло компенсировать. В болгарской школе главное внимание обращалось на марксистское обучение учащихся, в ущерб другим предметам.

– Это я сразу обнаружил в Англии, где провёл зиму и весну 1954 года. По приглашению крёстной матери, Катерины Ридлей, внучки последнего царского посла в Лондоне Бенкендорфа, я приехал в Оксфорд, познакомился с университетом и утвердился в решении поступать на геологический факультет, вопреки желанию дедушки. В марте 1954 года, на ужине у крёстной присутствовал сэр Исайя Берлин. Её муж, Женя Ламперт, занимался философией, читал лекции о Бердяеве. Надо полагать, именно это обстоятельство и сблизило Женю с сэром. Во время ужина Берлин заметил, что Оксфорд, несомненно, место чрезвычайно привлекательное для молодого интеллектуала. Это естественное человеческое свойство – сходиться, беседовать, в общем, приятно проводить время. По устройству жизни оксфордские студенты просто заходят «на огонёк» и болтают. Таким образом, можно провести время приятно и для некоторых очень интересно. Но если человек хочет что-то в жизни сделать, оставить след какой-то, то неизбежны жертвы. Среди студенчества это приводит к непопулярности, ведь нужно целеустремлённо избегать вечеринок, встреч и бесед. Ежели заниматься самым главным, т. е. учёбой, приходится сидеть в библиотеке или в своей комнате, грызть гранит науки…

Тот разговор Никита запомнил очень хорошо. И не только потому, что в таком виде зафиксировал его в своём дневнике, но и потому, что слова Берлина попали в точку. Это был добрый совет, который пригодился ему и в процессе подготовки к вступительным экзаменам, и когда он уже окончательно перебрался в Оксфорд…

Оксфорд

Рассказ об утверждении князя в новой среде, в Оксфорде, предварю очередной параллелью. Четверть века я наблюдаю бывших соотечественников, которые начинают эмиграцию с того, что прячут свои дипломы инженеров, врачей, журналистов и нанимаются рабочими, продавцами, официантами. В своих воспоминаниях едва ли не все мои собратья-литераторы с гордостью сообщают об этих подвигах. Я, кстати, тоже, до того, как начал сотрудничать в «Русской службе» Би-би-си и преподавать, подрабатывал на бензоколонке, разносил рекламные газеты и журналы. С дипломом литератора и журналиста пришлось думать о том, как выжить, а не пробиваться, используя свои знания, опыт. Замечу, Англия – наиболее терпимая к эмигрантам страна. Но я не использовал эту фору. И в итоге упустил множество возможностей. В частности, один из моих новых знакомых, профессор Лондонского университета Арнольд Макмиллан, благоволивший ко мне, попробовал помочь получить должность преподавателя на факультете славянских языков. Но Университетская Комиссия не пропустила меня из-за слабого знания английского.

Совершенно по-другому повёл себя Никита. И вовсе не потому, что он знатного происхождения, моложе, формировался в англосаксонской традиции, имел в запасе четыре языка. Знания, сами по себе, очень нужны. Они – не главное для успешной эмиграции. В памяти у меня осталась очень образованная филолог, защитившая в Москве диссертацию, эмигрировавшая в США с прекрасным английским. Но по сей день она служит секретарём при начальстве в гостинице исключительно из-за своей инертности. На примере же Никиты можно утверждать, что главное – характер, воля, умение учиться, быстро перестраиваться, адаптироваться в новой среде.

Впрочем доверимся воспоминаниям юного князя.

– Летом 54-го года мы с мамой жили на даче дедушки. Там я занимался без всякого преувеличения, день и ночь, потому что при поступлении в Оксфорд, помимо безупречного английского языка, требовалось знание латыни. Дедушка нашёл репетитора-священника в соседней деревне. К нему я всё лето ездил на велосипеде. Зубрил целыми днями все дисциплины, по которым надо было проходить собеседования и сдавать вступительные экзамены. Четыре месяца занятий принесли плоды. Незадолго до приёмных экзаменов, во время ужина в доме у крёстной, я немало удивил сидевших за столом, когда свободно изъяснялся на латыни…

Став же студентом, Никита с первого дня учился без всякого отдыха. Дело доходило до того, что он даже оставался в Оксфорде на каникулы. Договаривался с охранниками, которые пускали его с приятелем в помещения факультета геологии по воскресным дням. Таким же образом исхитрялся попадать в библиотеку в дни и часы, когда она была закрыта для всех. Никита откровенно игнорировал студенческие попойки. Он держался особняком. Кстати, предметом зависти в студенческой среде стало… и его жильё. Опоздав с подачей заявления о поступлении в университет, он с опозданием получил уведомление о зачислении его студентом.

Прибыв в Оксфорд, обнаружилось, что все места в общежитии геологического факультета уже заняты. Оставалась свободной на самом верху лишь двухкомнатная квартира с ванной только что ушедшего в мир иной настоятеля местной церкви. Туда и поселили Никиту, что выглядело, конечно, не очень справедливо! Все студенты перед завтраком бежали через двор в общий умывальник или обтирались снегом, а у Никиты была собственная настоящая ванная! Эта ситуация настораживала окружающих и давала ему возможность держаться в стороне от обычных студенческих сходок. Впрочем, такая настороженность и сдержанность была Никите на руку в первый год учёбы. Ведь вызывал подозрение и сам вопрос, почему он, эмигрант из Болгарии, был зачислен студентом. Это ему удалось узнать много лет спустя.

– В 1994 году, – вспоминает Никита Дмитриевич, – во время обеда в «Гарик», лондонском клубе деятелей искусства, актёров и писателей, куда Исайя Менделевич пригласил нас с Ниной, я, как-то между прочим, сказал: «Знаете, я совершенно не понимаю и теперь, как мне удалось получить стипендию в Оксфорде в 54-м!». Берлин ответил вдруг: «Я очень хорошо знаю, почему вы получили эту стипендию. Я был членом жюри. И прекрасно помню этот случай, потому что претендентов было 25 человек. Часть из них была кандидатами на такие специальности, как история, правоведение, политология, философия, экономика, языки, – только один человек хотел стать инженером. Мы обсуждали, кто из наших кандидатов будет наименьшим бременем для британской казны, если решит остаться в Великобритании. И все мы единодушно проголосовали за инженера, потому что у инженеров в любое время бывает работа, хорошо или плохо оплачиваемая, а значит, им не требуется пособие по безработице». Помню, я был ужасно шокирован таким ответом, потому что полагал: знания, моя подготовка сыграли решающую роль! Иначе мне не предоставили бы возможность учиться в Оксфорде на эту стипендию. Этот циничный прагматизм меня возмутил и я сказал Исайе Менделевичу, что за такое решение, например, в парижской Сорбонне всех профессоров – членов жюри просто выставили бы с работы. Во Франции меркантильная формулировка невозможна…

Князь вспоминает о сэре Берлине, как об очень добром, но и весьма прагматичном человеке. Об этом его учёные коллеги обычно умалчивают. Никита Дмитриевич приводит примеры щедрости этого необыкновенного человека. В частности, купленный им дом в тихом районе Лондона на 39 Чел си Парк Гарденс, который он отдал в пожизненное пользование овдовевшей Саломее Николаевне Гальперн (урождённая Андроникашвили). Лишь после её кончины он продал этот дом, так как жил в Оксфорде и в нём не нуждался. За ним оставалась и его холостяцкая квартира в известном доме Олбани на Пикадилли. Исайя Менделевич сокрушался, что за неё пришлось платить большой налог с неожиданной прибыли: за 30 лет дом подорожал…

Спустя много лет Никита Дмитриевич Лобанов-Ростовский в знак признательности за помощь, которую он получил тогда в Оксфорде, основал фонд при колледже Крайст-Черч, в котором учился. Доход с этого фонда даёт возможность одному студенту, преимущественно из России (а если такого не окажется, то из Восточной Европы), изучать любую из естественных наук в Оксфорде. Фонд основан і naeternum (на веки веков)…

Молодой князь занимался усердно. Но при этом стал находить время и для светской жизни. Благодаря общительному характеру, он быстро обзавелся широким кругом друзей и подружек. В этом, впрочем, ему содействовала семья Исайи Менделевича. К Никите очень тепло отнеслась его жена, Айлин Гинзбург, дочь барона Пьера Гинзбурга, весьма состоятельная и влиятельная дама. Сам Исайя Берлин был в то время значительной фигурой в научном мире. Несколько лет подряд его избирали Президентом Британской академии наук. И даже теперь, когда специалисты скептически относятся к нему, как философу «логического позитивизма», сэр Берлин остался известным историческим деятелем. И не в последнюю очередь, благодаря тому, что его биография тесно связана с Россией. В 1921 году он с родителями эмигрировал оттуда в Англию. Большая часть его жизни прошла в Оксфорде, где он преподавал с 1932 года. Во время второй мировой войны Исайя Берлин работал в британской службе информации в США, затем получил назначение 2-м секретарём британского посольства в СССР. Известно, что Черчилль высоко ценил его информацию об этой стране.

Находясь в Советском Союзе, Исайя Берлин встречался в Москве с Борисом Пастернаком, и в Ленинграде с опальной поэтессой Анной Ахматовой. Есть обширная литература и серьёзные доказательства, что эти встречи трагически отразились на судьбе сына Анны Ахматовой, отправленного в тюрьму. Во всяком случае, Советы шельмовали поэтессу именно после той встречи с Исайей Берлином…

Никита тяжело переживал болезнь и кончину матери (княгиня Ирина Васильевна Вырубова умерла в Париже, спустя три года после их эмиграции). В семье Исайи Менделевича, очевидно, проводили прямые параллели между драмой в семье Ахматовой и тем, что пережил юный князь со своей матерью в Болгарии. Там не могли не обсуждать факт: если бы не согласие на «осведомительскую» обязанность, которую взвалила на себя мать, чтобы отвести угрозу от сына, компетентные органы Болгарии объявили бы Никиту шпионом и вторично упекли в застенок. Наверное, эта драма была одной из причин, по которой Никиту часто приглашали в семью Берлиных. Здесь он был, что называется, обласкан. К тому же, Мишель Штраус, сын Айлин от первого брака, также учившийся в Оксфордском университете, подружился с Никитой. Очень скоро их объединил интерес к живописи, превративший Мишеля в профессионала – спустя много лет он стал ведущим специалистом по импрессионизму в аукционном доме «Сотби». В процессе сближения добавилась одна забавная деталь: парижский дом Айлин и особняк, где жил дядя Никиты Николай Васильевич Вырубов, сыгравший решающую роль в их эмиграции с матерью, стояли бок о бок, № 52 и № 54, на одной улице, авеню д'Йена. Сэр Берлин был третьим мужем Айлин (второй раз она была замужем за другом Штрауса, известным физиком Хансом Халбаном).

Так или иначе, об этой семье князь вспоминает с благодарностью.

– Когда мы оказывались вдвоём с Исайей Менделевичем, то говорили по-английски, в русскоязычном обществе переходили на русский. С Айлен я говорил по-французски. У Айлен было замечательное имение под названием Хедингтон Фарм. Там были охотничьи угодья, где сами Берлины не охотились. Они разрешили мне охотиться на этих землях. В моей очень и очень скромной жизни это стало подспорьем. В голодные студенческие годы охота стала источником пищи. Я не забыл вкус похлёбки из диких голубей. Айлен даже разрешала мне приглашать друзей на эту охоту. А друзья, в свою очередь, приглашали меня. Таким образом, благодаря Айлен, я стрелял голубей, фазанов и куропаток в разных поместьях по всему Соединённому Королевству.

Конечно, происхождение Никиты помогало ему в освоении английского образа жизни. Но было бы несправедливым думать, что он вошёл в высший свет исключительно этому обстоятельству. Прямых родственников, которые помогали бы ему, в Англии не было. Дальняя родственница по отцу, двоюродная тётя, до революции вышла замуж за англичанина, но к моменту переезда Никиты, она уже умерла. И рассчитывать Никите, по большому счёту, приходилось только на себя. Он входил в свет благодаря открытому характеру, упорству в учёбе, неприхотливости, интересу к живописи, живому уму, вкусу, наконец, знанию языков. Не надо думать, что тут всё у него проходило гладко.

Никита уже жил в Оксфорде больше года, когда Марина, герцогиня Кентская (дочь великой княгини Елены Владимировны и правнучка Александра II) пригласила его к себе на чай. Приехав на поезде из Оксфорда в Лондон, Никита подошёл к Кенсингтон-скому дворцу со стороны парка. В то время дворцовая ограда из железных прутьев была вышиной не более метра, а не как сейчас в 2,5…

Маленькое отступление! Я ту ограду хорошо помню. Её сменили из-за массового паломничества к Кенсингтонскому дворцу после гибели принцессы Дианы в 1997 году. Тогда я жил неподалёку, и мы с моей семилетней дочерью ходили к дворцу чуть ли не всю неделю, пока вдруг воскресным днём она не засела за письмо. С одной стороны написала по-русски: «Диана, по тебе скучают твои дети». И подписалась: «Сандра». А с другой стороны листа по-английски: «Бог, пошли нам такую же принцессу, как Диана!». Раскрасила его фломастерами, запечатала в конверт с изображением принцессы и с букетиком цветов положила к центральным воротам дворца. Успокоилась она лишь после того, как из ворот вышел служащий и забрал её конверт, вместе с десятками других…

Но вернёмся к тому, что произошло у дворца с Никитой. Подойдя к ограде, студент посмотрел, нет ли кого-нибудь в саду, чтобы уточнить, где ворота во дворец. Подождал для приличия какое-то время, а затем, никого так и не приметив, легко перескочил через ограду. Здравый смысл ему показался важнее принятых правил. Он уже уверенно шагал вдоль здания дворца в поисках входа, как вдруг из кустов выскочил полицейский и остановил злоумышленника.

Тут опять не удержусь от комментария. Это была одна из ошибок эмигранта из-за плохого знания обычаев английской жизни. Я столько раз попадал в неловкие ситуации, что искренне могу посочувствовать князю. Мне, к примеру, всегда казалось, что приходить в гости надо точно в назначенное время. Лишь Колин Туброн, мой первый студент, ставший за четверть века другом, смирился с тем, что я прихожу точно в назначенное время. Его иронию: по тебе можно сверять часы на Биг-Бен, поначалу я воспринимал как одобрение моей пунктуальности. Позже догадался, что в английской традиции вежливо именно опоздать, чтобы дать возможность хозяевам что-то сделать в последнюю минуту, приготовиться к приёму гостей. Поначалу я иронизировал и над английской традицией – договариваться о встрече за месяц. Ведь я привык, что мы, русские, запросто заходим друг к другу. Но лишь потом оценил, что эта традиция помогает организовать время, не нарушать планы, строить свою жизнь и жизнь семьи осмысленно. Я считал скучной рутиной английскую традицию на следующий день после визита посылать хозяевам открытку с благодарностью за прекрасный ужин.

Наконец, пришлось освоить, что если тебя приглашают или ты приглашаешь на чай, обильная еда (борщ, котлета, даже сэндвич) вызывает недоумение. Все эти премудрости английской жизни давались мне не сразу. Русскому уху непривычны в каждой фразе «пожалуйста» и «спасибо». В очень престижной детской клинике, жаловались педиатры, родители русских детей – самые грубые, нетерпеливые, истеричные и искренне не понимают, почему медперсоналу и докторам тут принято говорить «спасибо»! Какое спасибо, если лечить – их обязанность, которая, к тому же, щедро оплачивается!..

Но вернёмся в Кенсингтонский дворец.

– Полицейский, – вспоминает Никита Дмитриевич, – отвёл меня в комнату охранников. А там меня стали допрашивать. Я сказал, что пришёл на чай по приглашению герцогини, на что мне разумно возразили, что зачем же тогда надо было прыгать через ограду. Ответ мой показался им не очень убедительным. Они позвонили герцогине и, в конце концов, впустили меня во дворец. К моей большой радости, герцогиня Марина была занята беседой с Артуром Рубинштейном, который ей что-то оживлённо рассказывал, а затем сел за рояль и стал божественно исполнять Шопена. Это помогло мне замять неловкость моего нетрадиционного прихода и объяснения. Я подсел к её дочери, принцессе Александре, и стал ей рассказывать о своём первом годе учёбы в Оксфорде. Спустя полчаса к нам присоединилась двоюродная сестра Александры, княгиня Елизавета Павловна Югославская (дочь Ольги, сестры Марины). Я пригласил их обеих в следующую субботу в Оксфорд на скачки. Обе приехали. Александра решила возвратиться в тот же день, а Елизавета осталась ночевать в гостиной в доме моей крестной, у которой я к тому времени снимал комнату…

Теперь пришло время рассказать о знаменательном дне, когда крёстная мать, Катерина Ридлей, взяла с собой в Лондон молодого князя на великолепную выставку, посвященную «Сезонам русского балета» Сергея Дягилева. До этой выставки Никите, жившему в Болгарии, в картинных галереях бывать не приходилось. Их в Софии попросту не было. Он посещал балет, оперу, драматические театры, а до изобразительного искусства дело так и не дошло. Между тем, можно считать, замечательный коллекционер Лобанов-Ростовский, без преувеличений, родился именно на этой выставке. Вот его свидетельство:

– Я был поражён красотою того, что мне пришлось увидеть: этой театральностью, буйством лубочных цветов, всей этой «русскостью», что имела такое важное значение для моих всё-таки «не западных» глаз. Как зачарованный смотрел я на эти работы и как-то в один миг решил, что в моей жизни обязательно настанет такой прекрасный день, когда подобные работы станут моими.

Во время одной из наших встреч с Никитой Дмитриевичем я не скрыл своё удивление: откуда такой мощный сигнал не просто наслаждения высоким искусством, а желания приобрести. Конечно, он знал, что русские писатели и композиторы оказали огромное влияние на западноевропейскую литературу и музыку Никита Дмитриевич не представлял себе, что частью этого влияния было также изобразительное искусство, а именно, иконопись, театральный дизайн и авангард. И вот теперь, обогащенный этим новым знанием, он вдруг почувствовал: хочу не только видеть, но иметь!

Кто знает, может быть, идею владения произведениями живописи подогревала дружба с сестрами Бориса Пастернака – Лидией (в замужестве Слейтер) и Жозефиной (в замужестве сохранила фамилию Пастернак), живших в Оксфорде. Они познакомили Никиту с искусством их отца, русского импрессиониста Леонида Пастернака. Бывая у них в годы студенчества, он любовался картинами, развешанными в доме. Кстати, дружба эта имела продолжение. Когда Никита женился, сестры преподнесли ему гравюру Л.Пастернака «Автопортрет» с дарственной надписью от Лидии и Жозефины Пастернак: «Н.Лобанову как свадебный подарок»…

В девятнадцать лет, без копейки денег, студент, мечтавший обладать понравившимися ему предметами русского искусства, вернулся в Оксфорд. Обстановка студенческого города, история которого насчитывает восемь веков, с его серыми зданиями колледжей, каждый своеобразной архитектуры, с обширными парками, в которых спокойно бродят олени, со строгими университетскими правилами и средневековыми церемониалами, возможно могла пробуждать желание обладать сокровищами мира, познать тайны истории, искусства. Но ведь была и проза жизни. В этом всё дело! Можно восхититься дерзостью этой мечты (которая все же сбылась), если принять во внимание, что спустя девять лет после войны, в тогдашней Англии сохранялись продовольственные карточки на мясо и сахар. В ресторанах со столов убрали сахарницы. Во всей Англии была одна ресторанная сеть, Lyons Corner House, которая только-только возобновила довоенное правило – оставлять сахар на столах. В глазах студентов, по воспоминаниям Никиты, эти рестораны отличались особой щедростью ещё и потому, что в них подавали чай в больших чашках. Сахар имеет свойство: в стакане чая можно растворить… стакан сахара, что помогало насытиться и спасало от чувства голода.

Завершая же рассказ о студенческих годах князя, хотелось бы подчеркнуть суровую прозу той жизни. При всём том, что мир после смерти Сталина менялся, антисоветские настроения князь не скрывал. В колледже знали, как он и его семья пострадали от Советов. Весной 1956 года новые лидеры Советского Союза Булганин и Хрущёв по приглашению британского правительства решили поехать на Запад и своими глазами посмотреть, что там происходит. Со времён Ленина никто из советских вождей «за рубежом» не бывал. Сталин побывал лишь на конференциях в Тегеране и Потсдаме. В апреле стало известно, что Булганин и Хрущёв должны навестить и осмотреть колледж Крайс-Черч.

– Накануне визита, – вспоминает князь, – администрация колледжа сообщила мне, что я должен уехать из Оксфорда на два дня. Помимо этого с меня взяли обещание не предпринимать никаких действий, которые могли нарушить гармонию визита советских лидеров в Оксфорд. Но и без меня им досталось. В моих архивах сохранилось описание этого визита одним журналистом: «…В Оксфорде оба были восторженно приняты студентами, которые скандировали: «Poor om uncle Joe!» («Бедный старый дядюшка Джо!»). С лёгкой руки Уинстона Черчилля шутливое прозвище «Дядюшка Джо» так и закрепилось за И.В.Сталиным. Он об этом знал и поначалу обижался, а потом привык. Оба советских лидера, не понимавшие ни слова по-английски, счастливо улыбались и дружелюбно приветствовали студентов, которые продолжали весело скандировать одну и ту же фразу: «Poor om uncle Joe!». Улыбки моментально исчезли с лиц русских лидеров, когда им сообщили о содержании озорных выкриков хором «коварных» английских студентов».

Вернувшись в Оксфорд после фактически двухдневной ссылки, Никита ещё застал в одном из зданий университета бюсты ректоров и знаменитых учёных, загримированных так, что они походили на тирана, исчезнувшего три года назад, нахмуренного, в усищах и с наградами на груди…

Годы учёбы в Оксфорде не только определили круг интересов и друзей, но и выковали характер молодого князя. Успешно окончив Оксфордский университет в 1958 году и получив диплом инженера, он покидает Англию с целью «завоевать» Америку.

Америка

Никита принимает решение продолжить образование в США. Дело в том, что в Европе практически не было возможности устроиться работать геологом. В Америке же найти работу геологоразведчика казалось проще. И не столько из-за масштабов, сколько из-за особенностей законодательства: в США всё, что находится под землёй, принадлежит владельцу поверхности земли. Потому разведка ископаемых стала настоящей индустрией.

С дипломом инженера 23-летний князь получил спонсорскую стипендию: в те годы Америка собирала лучшие умы по всему миру. Следовало лишь ответить на вопросы специальной анкеты. Никита из 100 вопросов ответил на 98 и был принят на геологический факультет Колумбийского университета в Нью-Йорке. Этот факультет специализировался в области экономической геологии (геологии разработки рудных месторождений).

В Нью-Йорке князь, обладая опытом светской жизни, легко вошёл в элитарный круг людей, интересующихся искусством. Американское общество показалось ему с его амбициями гораздо более динамичным, особенно в деловой сфере.

– Мне хотелось не только мечтать, но и осуществить мечты, – рассказывает Никита Дмитриевич. – Соединённые Штаты и тогда, в 60-е годы, и теперь, в новом веке, остаются страной невероятных возможностей. Я выбрал Америку, страну, где сложности жизни для меня были скорее вызовом, чем препятствием. Цель была проста – преуспеть или пропасть. Тем более, что идея собирательства произведений искусства не только не исчезла, а окрепла во мне. При этом, по своей природе, очевидно, родившись свободным человеком, я знал о себе главное: я не хотел жить в условиях, когда государство кормит тебя и поит, но взамен требует полного контроля над твоей жизнью. В Америке я чувствовал себя свободным.

Тут опять позволю себе провести дерзкую параллель. Я очень хорошо понимаю чувства князя. Эйфория от обретённой свободы на Западе даже с годами не исчезает. После того как я перебрался из Москвы в Лондон, Англия, на первый взгляд, оказалась по условиям жизни для меня много хуже, чем Советской Союз. В 50 лет я остался без жилья, без работы, без права на постоянное жительство. Но я готов был терпеть любую нужду, тяжело работать, лишь бы обрести ту свободу, которую даёт английское гражданство. С тех пор прошло больше двух десятков лет, а забыть пережитое не удаётся. Несколько лет за меня сражались с властями английские адвокаты. И когда все апелляции были проиграны, мне, по совету юристов, пришлось выехать из страны, чтобы избежать депортации. И затем вновь получать разрешение на въезд. (Напомню: все это происходило несмотря на то, что у меня был пропуск корреспондента Би-би-си и… читательский билет британской библиотеки, которые позволяли мне не чувствовать себя ущербным и бесправным, находясь в Англии). И всё-таки я стал британским гражданином! Никогда не забуду, как спустя восемь долгих лет борьбы за свободу, я, получив уведомление, ранним утром бежал по HighStreet Kensington на ближайшую почту. Там меня ждал конверт с моим британским паспортом. Этой свободой я наслаждался (и наслаждаюсь по сей день), когда стал ездить без виз по всему миру. И, конечно, в первую очередь, это касалось Америки.

В 2000 году, будучи в Лос-Анджелесе, меня пригласили на Русское радио. В самом начале беседы я спросил ведущего Женю Левина: «Я могу говорить всё, что хочу?». Он ответил: «Да, мы в Америке!». И тогда я сказал то, что не могло понравиться тысячам русских слушателей: «Я не испытываю никакой ностальгии, не верю в сегодняшнюю Россию и не верю в русский народ, который может сделать себя счастливым!» Потом полчаса обосновывал то, что сказал. Это было непросто: ведущий оказался весьма искушённым и не раз ловил меня на противоречиях. В частности, усвоив, что я пацифист, он вдруг спросил меня пошёл бы я служить в английскую армию защищать свободу Великобритании. Не задумываясь ни на минуту, я ответил утвердительно…

Но вернёмся к американскому периоду жизни князя. Став студентом, Никита тут же устроился ассистентом на геологическом факультете и одновременно подрабатывал переводами и составлением аннотаций по геологии в «Инженерном индексе». Это была американская версия «Реферативного журнала», где работал русский студент Евгений Александров, ставший впоследствии профессором геологии. Однажды в университет приехала делегация геологов из Советского Казахстана. Никиту пригласили помочь в качестве переводчика. Результат этой помощи оказался неожиданным. Он, будучи открытым и общительным, возможно, задавал какие-то невинные вопросы, не подозревая, что в те годы велась широкомасштабная разведка и разработка урановых месторождений в 200 километрах от Астаны. В результате, возвратившись в Советский Союз, один из руководителей делегации написал на Никиту донос в «соответствующие органы». И вслед за этим доносом, в газете «Известия» от 18 января 1961 года появился пасквиль за подписью некоего Н.Даренкова под заголовком «Гиды или шпионы». В статье утверждалось, что Лобанов-Ростовский якобы пытался в разговорах с гостями из СССР получить данные о геологических разработках в Казахстане, «которые представляли бы несомненный интерес для американской разведки». Статья заканчивалась резюме: «Это не геолог, а просто шпион».

Узнав эту историю, я понял, откуда истоки слухов, что князь был связан с разведками. Подозрения и сплетни такого рода сопровождали его десятки лет. Когда же князь в своих воспоминаниях рассказал о встрече с главным чекистом страны Советов Андроповым, эти подозрения как будто, получили подтверждение. Впрочем, в студенческие годы князь занимался не только «шпионажем», но и выезжал на практику, в частности, на картирование месторождений меди в Скалистых горах Монтаны. Получив степень магистра Колумбийского университета, молодой специалист готов был начать новую жизнь. Но тут выяснилось, что со студенческой визой, дававшей право проживать в США лишь до момента окончания учёбы, найти работу весьма затруднительно. Никита обратился за помощью к М.З.Милларду, отцу девушки, с которой какое-то время встречался и был вхож в её семью. Марк Захарович был пайщиком в частном банке «Лоуб Роудс». Этот банк получил концессию на разведку нефти в Пата-гонии, в Аргентине. Миллард чрезвычайно симпатизировал амбициозному молодому человеку и с удовольствием помог ему получить место младшего геологоразведчика. Эта должность была важна не столько для начала карьеры, а для того, чтобы получить «гринкарту» – разрешение на проживание в США. Никита не стал пренебрегать возможностью обрести американское гражданство. При получении его, правда, ему пришлось формально, в письменном виде, отказаться от пользования княжеским титулом в документах. США – республика, объяснили ему, и никакие титулы на её территории не действуют. Забавно, что Никита расстался со своим титулом без всякого сожаления. Объяснил он эту жертву ради обретения гражданства США очень просто:

– Мои предки Рюриковичи всегда принадлежали к тем князьям, в чьих руках была сосредоточена реальная власть. Потому княжеский титул у Рюриковичей не был дарственным. И, следовательно, он не может быть отнят. Так что, сколько не отказывайся от пользования, титул всё равно твой! Но не только титул мог быть препятствием. Я попросил одного приятеля быть свидетелем или поручителем. В последний момент он отказался. Я был удручён и рассказал при встрече с Диком Кулсоном о случившемся. И вдруг его жена предложила свои услуги. Я ей благодарен за это по сей день, хотя её уже нет в живых.

Когда князь рассказывал этот эпизод, у меня, не скрою, промелькнула мысль: даже такая помощь в начале эмиграции не сдружила приятелей навсегда. Вместо того, чтобы осуждать Никиту Дмитриевича, я заглянул в глубину своего эмигрантского опыта и обнаружил: тут, на Западе, общественная жизнь куда более мобильная, чем в России, и потому более чётки границы взаимоотношений. Это правило касается не столько любовных связей, сколько дружеских, деловых. Тратить время на то, чтобы поддерживать изжившие отношения как-то не принято. А чтобы следовать этому правилу нужно, по меньшей мере, избавиться от сантиментов, обрести мужество и не держать обид. Совершенно очевидно, что все эти премудрости общественной жизни князь освоил давно, а потому не разводил сантименты, когда принимал того же Кулсона у себя дома в Лондоне.

С получением новой работы Лобанова освободили от существовавшей тогда в США воинской повинности, дав классификацию «5А». В 1959 году геологи продолжали считаться «необходимыми для экономики США», как их обозначили законом, введённым во время войны. Став американцем, Никита в тот период связывал свою жизнь с геологией. Но профессиональные интересы он старался сочетать с интересом к живописи, музыке. Та прививка, которую он получил в Оксфорде – навыки общения, знания – помогла ему быстро найти в Нью-Йорке круг людей, отвечавших его интересам. Прежде всего, по родственной линии. Тут уместно упомянуть, в первую очередь, Арсеньевых (родственников князя по материнской линии) – Юрия Сергеевича, переводчика в ООН и его брата, профессора богословия, философа, знатока мировой литературы Николая Сергеевича, а также их сестру Наталью, которая была у них домохозяйкой. Навещая семью Арсеньевых по выходным дням, Никита знакомился у них со многими русскими, живущими в Си-Клиффе, пригороде Нью-Йорка на заливе Лонг-Айленд. Среди них был замечательный рассказчик Василий Васильевич Тютчев – человек ростом под два метра. Он торговал книгами на дому, а также возил их на продажу советским служащим в секретариат ООН в Манхэттене, куда его бесплатно подвозили местные си-клиффские русские переводчики, работавшие там же. Изредка у него бывала на продажу и живопись.

Никита, впрочем, помнит этого человека совсем не из-за его роста и рассказов о былом, а потому, что почти не имея гроша в кармане сделал-таки у него первую покупку. Собирательская деятельность началась с приобретения у Тютчева картины русского художника Николая Сверчкова «Погоня за похищенной невестой». Эту работу маслом Тютчев уступил князю за 100 долларов в рассрочку. А вот сама коллекция началась в 1959 году с приобретения эскизов костюмов Сергея Судейкина к балету «Петрушка» по 25 долларов каждый. В 1962 году к работам Судейкина прибавился эскиз декораций Александра Бенуа к тому же спектаклю. Инициатором этого приобретения, которое обошлось в 100 долларов, была уже Нина, первая жена князя.

– Пожалуй, главным в моей американской жизни, – говорит князь, – стала встреча с Ниной Жорж-Пико, разделившей мою страсть к коллекционированию. Познакомились мы с ней совершенно случайно. В один из выходных дней я оказался на ужине у дочери Натана Милыптейна. Этот замечательный скрипач, которого в 1925 году так нерасчётливо послал за границу Л.Троцкий, желая продемонстрировать миру достижения музыкантов молодой советской республики, остался на Западе. С ним, кстати, был и выдающийся пианист Владимир Горовиц, который принял такое же решение. После такого предательства Советы стали осторожнее и годами никого из деятелей культуры не выпускали. Милыптейн уехал из России в чёрном пальто, где были зашиты золотые монеты. На них он и жил первое время. Но я отвлёкся потому, что вспомнил их концерты, на которых бывал регулярно, пока жил в Нью-Йорке. Я полностью воспользовался возможностью слушать и лучшие оперные голоса (Каллас, Христов, Гяуров), и видеть первоклассный балет (Баланчин, Марта Грэм), и незабываемые театральные постановки. Именно благодаря этому моему интересу я включался в бешеный ритм жизни Нью-Йорка. После ужина мы с английским археологом Иэном Грэмом уютно устроились на диване и обсуждали очень интересовавший нас тогда вопрос о почве в Индии (латеритах). Вдруг к нам присоединяется какая-то девочка и зачарованно слушает наш весьма специфический разговор. Это было необычно, и мы продолжали разговаривать уже втроём. Когда все расходились, я предложил проводить её домой. Она ответила: «С удовольствием. Но я живу напротив». Это была резиденция французского посла. А странной девочкой была его дочь Нина, моя будущая жена. Свадьба состоялась в Париже в 1962 году.

Начиная трудовую жизнь в громадной и богатейшей стране, Никита верил, что тут ему предоставляется возможность быстро создать себе удобную и обеспеченную жизнь. Однако всё оказалось не так просто. Да, он осуществил мечту детства и стал геологом. Никакого разочарования в избранной профессии он не испытывал. Более того, сам процесс разведки и нахождения подземных ископаемых оставался для него интереснейшим занятием. Работая геологом, он бывал на разных континентах, в самых экзотических уголках земного шара. В Патагонии, на юге Аргентины, просидел полтора года – искал нефть, на Аляске и в Тунисе искал ртуть, в Венесуэле – никель, в Либерии (Западная Африка) – железо… И вот тут Никите пришлось столкнуться с реальностью, о которой он не подозревал: геологи в США не делают погоду в бизнесе. Они не руководят, скажем, нефтяными компаниями, несмотря на то, что в основе состояния любой такой компании лежит правильное решение геолога, где бурить, а где нет, в бизнесе они участия не принимают. А это означало, что, оставаясь геологом, стать финансово независимым невозможно. Следовательно, рано или поздно, с геологией придётся покончить. Если это неизбежно, лучше раньше…

Толчком к таким радикальным размышлениям стала, в первую очередь, женитьба. Молодая супружеская пара не могла наладить нормальную жизнь из-за длительных поездок супруга в геологические экспедиции. К тому же, Никите, попросту говоря, надоело сводить концы с концами. Это обстоятельство расстраивало не только Никиту, но и Нину. В поисках решения он написал своему оксфордскому товарищу, Оливеру Фокс-Питту, учившемуся в школе бизнеса в Стэнфорде, и напрямую спросил: «Как человек на Западе может легко сделать состояние?». Оливер принял вопрос всерьёз и обстоятельно ответил, что существует три способа – брак по расчёту, работа в престижном инвестиционном банке, куда люди попадают по блату или благодаря семейным связям, или же – устроиться в любой банк и делать карьеру снизу вверх. Никите пришлось выбрать последний. Он обошёл пять банков Нью-Йорка и получил в одном из них работу младшего клерка. Одновременно поступил на вечерний факультет Нью-Йоркского университета, где стал изучать банковское дело.

Из своего опыта, пребывая в унизительной советской бедности, я знаю, как страшно было, уже имея квалификацию товароведа книжной торговли, отказаться от неё и начать с самого начала. Я работал в управлении «Москниги» и имел хорошую перспективу – со временем стать в Москве директором книжного магазина. Но, захотев заняться журналистикой, я поступил на вечерний факультет в Московский университет и ушёл на зарплату литературного сотрудника газеты, вдвое меньшую той, которую уже имел. Никита же сделал подобный шаг назад, окончив Оксфордский и Колумбийский университеты. Какое надо было иметь мужество, веру в себя, чтобы начать всё с самого начала!

Впрочем, на практике это решение оказалось не таким уж абсурдным. Имея две специальности – геологическую и банковского учёта, владея безупречным английским языком с оксфордским произношением, а также французским, русским, болгарским, испанским и в какой-то мере немецким языками, отличаясь энергией и невероятной работоспособностью, он очень быстро стал делать карьеру в банковском деле. Вскоре его назначили помощником заведующего международным отделом Кемикал-банка в Нью-Йорке (ныне банк Морган Чейз). Работая в этой должности, он сумел совместить знания геолога и финансиста.

Жизнь в Нью-Йорке приобрела особый смысл, потому что вне службы всё вдруг стало крутиться вокруг русской театральной живописи. Нина работала в редакции самого крупного тогда американского журнала «Ридерс дайджест» и проявляла интерес к главному увлечению мужа – русскому театральному искусству. Её острый глаз и профессиональная подготовка журналистки оказались неоценимыми при создании коллекции. Никита собирал информацию, а обрабатывали и систематизировали её супруги вместе. Никита знакомился с художниками, посещал мастерские, галереи, завязывал связи с торговцами, но вместе с Ниной искал границы будущей коллекции. Семейный бюджет строился с учётом неожиданных приобретений предметов живописи. Так, узнав, что один из торговцев в Нью-Йорке продает частным лицам произведения русского искусства, супруги Лобановы приобрели эскизы и архив Сергея Судейкина. На 14-й улице находился русский книжный магазин А.В.Яременко: там Никите удалось купить ряд сценических работ Николая Рериха. В один из выходных чета Лобановых отправилась в Бейсайд (штат Нью-Йорк), где жил русский книготорговец, у которого посчастливилось приобрести несколько прекрасных работ Бакста, Гончаровой и Константина Коровина…

Наверное, необходимость в средствах для пополнения коллекции служила для Никиты дополнительным стимулом в желании сделать успешную служебную карьеру. Из года в год его жалованье повышалось. Но хотелось большего. И своих амбиций успешный банковский служащий не скрывал. Был ли князь действительно талантливым банкиром? Никита Дмитриевич не считал и не считает, что в бизнесе требуются какие-то особые, специфические дарования. Каждый средний человек, по его мнению, может стать более или менее хорошим бизнесменом. Нужна лишь способность работать интенсивно и сохранять энергию. Подтверждения такому взгляду я нашёл в записках князя. Он приводит статистику, показывающую, что удачливому бизнесмену достаточно пять часов сна в сутки. Ведь надо приходить на службу очень рано утром и уходить не раньше шести вечера. Также следует следить за своим здоровьем, не курить, не набирать лишнего веса. Это всё.

Сомнительно, что всё так просто. Думаю, для той карьеры, которую сделал Никита Дмитриевич, потребовались не только знания и энергия, но и высокий интеллект, редкие способности в общении, а главное, склонность к аналитической деятельности. Вероятно, эти качества способствовали его выдвижению в 1967 году сначала на должность помощника вице-президента финансовой корпорации «Пруденшиал», а спустя три года – на пост вице-президента банка «Уэллс Фарго» (Wells Fargo Bank) в Сан-Франциско. В незаурядности князя я утвердился, познакомившись с его же историей предложения самого себя на эту должность. Вот как это было:

– Весной 1970-го года я прочел в газете «Нью-Йорк Тайме» объявление, гласившее, что нью-йоркский филиал калифорнийского банка «Уэллс Фарго» ищет директора для своих отделов по Европе, Африке и Ближнему Востоку. Я ответил на объявление и мне назначили свидание. На интервью директор банка, Чарльз Лилиен, сказал, что поскольку у него еще 19 кандидатов на пост, он не может выразить мнение по поводу моей кандидатуры до того, как встретится со всеми претендентами. Лилиен принимал не более двух кандидатов в день, из чего я вычислил, что вся эта процедура у него затянется, по крайней мере, на месяц. Решив ускорить процесс, я написал письмо Лилиену на четырёх страницах, описывая, какую стратегию я предложил бы банку и общие черты ее выполнения на трех континентах, если бы меня взяли директором. Три дня спустя Лилиен пригласил пообедать с ним. Во время обеда он меня расспросил более подробно о выполнении «делового плана», изложенного в письме. Спустя два дня он позвонил и сказал, что у него два потенциальных кандидата, включая меня, и предложил мне вылететь в Сан-Франциско, чтобы встретиться с членами правления. Моя первая встреча в Сан-Франциско была намечена на 7 утра (официальные рабочие часы банка в Калифорнии – с 8 утра до 5 вечера) с Ральфом Крофордом, заместителем председателя Совета директоров банка, который возглавлял международный отдел на уровне Совета. После часового собеседования, Крофорд на прощание протянул мне руку, говоря: «Я надеюсь, что мы сможем делать дела вместе». Из чего я понял, что мое место в банке обеспечено и потому уже не так волновался на последующих шести собеседованиях с главами отделов, включая отдел кадров. Неделю спустя после моей поездки в Сан-Франциско, господин Лилиен пригласил меня к себе в кабинет и предложил мне место в банке и объявил зарплату, соответствующую положению. Я ему ответил, что она не отвечает моим пожеланиям и назвал сумму, за которую я начал бы работать в банке. Лилиен заметил, что зарплата на должность, которую мне предлагают, была определена уставом, и что он не может ее изменить. На это я предложил проработать в банке шесть месяцев бесплатно. Если за это время я смогу принести банку доход, по крайней мере, в пять раз больше зарплаты, которую я попросил, то тогда он смог бы решить насколько моя деятельность оправдывает нахождение способа обойти положение устава «О зарплате». А если я не смогу себя проявить, то банк ничего не потеряет, и я уйду.

К счастью, в то время очень мало американских банков занималось делами в недавно освободившихся африканских воинственно-социалистических странах, таких, как Алжир и Ливия. Я слетал в Алжир, где навестил все три коммерческих банка и провел значительное время в центральном банке. В результате «Уэллс Фарго» досталось финансирование большей части закупок зерна в США на основе аккредитивов, открываемых Национальным банком Алжира. В Ливии мне также повезло: я сумел заручиться финансированием экспорта ливийского хлопка. Через знакомых банкиров в Лондоне и их партнеров в Стамбуле мне удалось познакомиться с семьей производителей табака в Измире и, с помощью банка «АК», участвовать в финансировании экспорта табака из Измира в США и Южную Корею.

Возглавив Управление Европы, Ближнего Востока и Африки в этом крупнейшем банке, князь жил в буквальном смысле в самолётах. Вот свидетельство одного из бывших сослуживцев князя: «В пору нашей совместной работы в банке мы возвращались в Сан-Франциско из Парижа авиалинией «Пан-Американ». Летели первым классом 11,5 часов. Разумеется, все налегали на бесплатную выпивку. Лишь Никита пил минеральную воду и… работал. Была такая комната со столом на верхнем этаже самолета. К концу рейса после такого отдыха мы были хорошенько навеселе, и нам ещё надо было составлять отчёты о поездке. А у трезвого Никиты всё было закончено. По итогам командировки он прямо из аэропорта ехал в банк сдавать доклад машинистке».

Никита Дмитриевич дал мне полистать путевые заметки середины 70-х – начала 80-х годов. По ним можно составить представление об интенсивности жизни князя в тот период. Аэропорт, взлёт, посадка, автомобиль, гостиница, переговоры об условиях и гарантиях займов. Абиджан, Анкара, Москва, Бейрут, Кабул, Тунис, Париж, Лондон, Мадрид и назад через океан в Нью-Йорк и Сан-Франциско за американскими долларами, которые давались в рост разным правительствам и на разных континентах. Хронические недосыпания, связанные с разными часовыми поясами – это то, что он помнит сегодня. И удивляется, как у него хватало энергии и здравого банкирского смысла, и даже оставалось время для коллекционирования. Времени стало меньше, но средства для собирания появились. Объявился даже должник, о котором Никита Дмитриевич и не подозревал. Вот этот забавный эпизод, рассказанный князем:

– Спустя шесть месяцев меня назначили постоянным сотрудником банка на моих условиях. А дальше события развивались совершенно неожиданно. В Нью-Йорке три разных аудитора проверяют счета банков: от города Нью-Йорк, от штата Нью-Йорк и от федеральных властей. В очередную инспекцию городские аудиторы заметили, что на протяжении шести месяцев в «Уэллс Фарго» числился служащий, который не получал зарплаты. А в Нью-Йорке есть закон, запрещающий нанимать служащих бесплатно. Я об этом не знал. По результатам аудиторский проверки моему банку было строго указано и предписано заплатить мне за первые «дармовые» шесть месяцев. Для меня это был приятный сюрприз. Деньги пошли на приобретение картин для коллекции.