Kitabı oxu: «Сказы Капкыдадыча»
Часть 1 Сказы Капкыдадыча
Сказки для взрослых
На вопрос, какой из даров является для человека наиболее ценным во все времена и для любого народа, мудрец Капкыдадыч отвечает: “Возвращение памяти о себе самом”.
А верно! Кто же мы на самом деле? Что за существа? Ангелы во плоти или узники божьей кары?
Окружающая реальность – это самый странный сон, принимаемый нами за жизнь.
А что же там, за гранью грёз? И кому, в конце концов, всё это снится?
Авторское свидетельство №647
ДЕД ПЫХТО
Когда объешься огурцами, да ещё запьёшь их парным молоком, тебе, конечно, не до сурьёзных разговоров. Но знавал я одного мужика, который к огурцам ещё и редьки с луком добавит, а к молоку кваса, и хоть бы хны. На редкость крепкий был человек. Одно слово – от земли. Звали его Фёдором.
Помыкался Фёдор в городе, да что-то там ему не глянулось. И вернулся он в свою родную деревушку Пятаково, где осталось с десяток покосившихся от бесхозности хат. Не откладывая, устроился механизатором. Правда, в бригаде их всего двое было – он да Филимонов-бригадир. Тоже чудак добрый. Все совхозные давно в районный центр перебрались, где и газ, и горячая вода, а этот, упёртый, построил на отшибе добрый хутор и не дал в Пятаково сельсовет упразднить. Там же подвизался пахать двадцать пять гектар под пшеницу, да с пятнадцать силосных. Всё ж показатели.
Хозяйство своё Фёдор решил приводить в порядок ближе к осени, только поднял целые ещё ворота и направил калитку.
Как-то спит он в избе, и видится ему дедок, что заходит прямо сквозь стену, усаживается в его ногах на кровати, чего-то тихо при этом болбочет и со строгостью поглядывает на спящего Фёдора. Тот ногой шевельнул, проснулся, а старичок-то не пропадает. Сидит, маленький такой, весь бородёнкой обросший, и волосы у ней словно паутинки.
Фёдор со сна хмурый всегда, но тут на него нашла растерянность вместе с обморочной робостью.
– Ты хто такой?
Старичок цыкнул невидимым зубом.
– Спрос! Вот кто!
Фёдор подогнул ноги и помахал ручищей перед глазами.
– Домовой что ли?
– Кому домовой, а кому – чумовой.
Дедок боком подплыл к Фёдору и безбоязненно устроился у него на груди. Тот было попытался освободить руку из-под одеяла, а тело словно инеем подёрнулось, пошевелиться не может. Раз дёрнулся Фёдор, другой – ничего не выходит. Дедок-то всё ближе, вот уж у самого лица, и своим пахоточным дыханием веет, как душит. Разлепил губы Фёдор и с трудом прошептал:
– Чей же ты будешь, старичок? Уж не дед ли Пыхто?
Дедок вздрогнул и на мановенье растаял в воздухе, появившись из-за подушки.
– А ты откудова меня знашь?
Фёдору вроде как полегшало и задышалось легче.
– Бабка Кузьминична мне, малому, про тебя толковала.
Фёдор душой не кривил, но рассказы крёстной помнил смутно, говорил, только бы отвлечь внимание незваного гостя, да с размаху хватить его кулаком.
– Кузьминична, говоришь…
Выпуклые глаза домового затуманились и засветились охровым.
– Х-хыы. Поскакуха была хоть куда.
Фёдор даже поперхнулся, и забыл про ухищрения.
– Да ты о чём, запара? Она же в Покров пятнадцать лет как на погосте лежит. А может, щас и поболе?
Дедок вяло увернулся от освободившейся ручищи Фёдора, и, не обидевшись, отпрянул к печке, где задумчиво устроился на лавке.
– Эт как посмотреть. Я её, голубушку, токмо-токмо со свету отправил. Так последнее время с ней и коротали, покамест еёный домик совсем не разъехался.
Фёдор с облегчением потянулся и сел на край кровати, продолжая измерять глазом расстояние до лавки. Но дед Пыхто на его намерения никак не реагировал, спокойно жмурился на просыпающееся солнышко, словно был уверен, что в любой момент сможет скрутить этого бестолкового здоровяка.
– Чо, никак Кузьминична чисто в привидение превратилась?
Дедок фыркнул.
– Эт ты сам привидение, дурило! Я-т думал, што ты пришлый, заморочить решил, а ты, оказывается, Пятаковский… Ан вот никак не припомню тебя.
Фёдор окончательно успокоился и принялся неспешно одеваться, только раздирающая рот зевота напоминала о странности происходящего.
– А я по домам-то сиднем не сидел. Меня батяня с ранних лет к полю приучал. А ежели не в поле пропадал, так в лесу.
– Зря, зря. Дом-от великая вещь. Имеешь дом, так и поле с лесом твои будут. Бывало, придёт к Кузьминичне Франя-соседка, и ну давай чаи гонять. А потом ти-ихо так запоют што-нибудь сердешное, аж душа заходится.
Фёдор размашисто поливал себе на лицо из рукомойника, пытаясь унять нездоровую зевоту.
– Дак у тебя и душа есть, што ли? А люди баили, што у домовых её нету вовсе.
Дед Пыхто ничего не ответил, с лавочки слез и засеменил куда-то за печку. Фёдор крепко растёр лицо полотенцем, сдирая с него остатки хмари. Заметив на столе забытую с вечера кринку топлёного молока, он двумя глотками опрокинул её в себя.
– Пошто кислятину пьёшь? Неужто заране в подпол убрать трудно?
Дедок уже сидел на печке и взирал на Фёдора сверху вниз.
– А-а ничо, организм крепкий, сдюжит.
– Когда у крепкого организма такая башка со сквозняками, долго её ему не сносить.
Фёдор отмахнулся.
– А чё ты в других-то хатах не располагаешься? Со старичками, никак, сподручней.
Дед Пыхто мотнул бородёнкой и засучил в руках подобранными на полатях соломинками.
– Слепые они. Человек ежели в молодости слепой, то в старости и вовсе в тень превращается. Мне таких теней в пустых избах хватает.
Фёдор громко отрыгнул и, ёрнически посмотрев на домового, хмыкнул.
– А я, значица, не слепой? Ты ж баишь, што у меня сквозняки в башке.
– Так ить душа-то у тебя есть. Худо, что она с головой отдельна, но от тебя теплом марит, а нам пуще всего внимания хочется.
Фёдор непонимающе мотнул головой, попытавшись вдуматься в услышанное, однако что-то упорно не желало стыковаться в нечто для него понятное.
– Да ты не напрягайся, милай. Видать, стязю ума тебе токмо-токмо предстоит вспахивать. Вона как лоб взопрел. Иди с богом, работай. Поживу у тебя, так и быть.
На пороге Фёдор обернулся.
– А чо, дедушка, видать и вашему роду-племени без людей не сладко?
– Эхе-хе, одной ить дороженькой повязаны. Кому она в горушку, а кому за печку. Ты вот сечас кривишься, а того в ум не берёшь, что хоть топаешь в горушку, да на ней полно буераков. Из некоторых выбраться не каждому по силам… Вы, люди, живёте – не ведаете, что владеете даром бесценным. Сама травинка, или красота какая, не знает о себе. А вы вдохнёте внимания, то и оживает, всему начинает раскрываться. Огонь-то простой тело греет, а душу согревает только Оно – внимание.
Вот одарит меня хозяюшка стёклышком со старых бус, поставит в лютые морозы стопочку вина с корочкой хлебца… А я ей, ответно, одиночество скрашиваю присутствием… Иди, иди давай, не лупай на меня своими зенками, не подаю убогим.
С тех пор они и зажили вместе. Фёдор особо не возражал. Где-то внутри у него появлялось нечто сроднее детскому удовольствию, когда вечером возвращался мимо заброшенных дворов, а дома его ожидала какая-никакая жизнь. Ни Филимонову, ни его жене Фросе, изо всех сил старавшейся не оставлять одинокого мужика без бабьей заботы, про объявившегося сожителя он ничего не говорил. Не потому, что боялся насмешек, а больше из-за впервые обретённого чувства сердешной тайны.
Придёт Фрося забрать у Фёдора грязное бельишко, принесёт молока, сметаны, и пока суетится, пересказывает сплетни из района, дедок носа из-за печки не показывает. А после её ухода они сидят с Фёдором и неспешно толкуют каждый о своём.
Хорошо!
За окном тишина, и та тонет в густых туманах, дремлющих в заросших полынью да репьём оврагах. Дряхлые соседи помаячат под вечер на завалинках и испаряются за бессветными оконцами своих избёнок. Никого во всей округе. Лишь изредка с филимоновского хутора доносятся громкие всплески не то базлающего телевизора, не то обрывки песен из старенькой радиолы.
Однажды, когда основная уборка закончилась, и у Фёдора выдалась возможность передохнуть пару дней перед отъездом на общерайонную жатву, он купил три пол-литра и пришёл домой с намерением как следует посидеть.
На столе Фёдор богато разложил поспевшие на огороде плоды: толстокожие помидоры с отдававшей пряным мякотью; махонькие, хрустящие декабрьским снегом огурчики; зелень и прочие деревенские деликатесы. Посредине возвышался испечённый Фросей каравай с обсыпанной отборной мукой корочкой. Из отломанных от его крутых боков кусков ещё вился призрачный пар зноя печи.
– Ты вот мне скажи, у вас как там устроено? Бабы, скажем, у вас имеются? Женитесь вы, али нет?
После двух полных стаканов в голове у Фёдора образовалась лёгкость и простор для медленных по трезвости мыслей.
Дед Пыхто сидел на лавке возле печки и, как обычно, плёл из соломинок какую-то сложную косичку. Он беззлобно фыркнул, посмотрев на Фёдора, словно на неразумное дитя.
– Ах ты, горюнюшко, ежели тебя и посетит какая дума, она всё одно с изъяном. Мы ить такими людям являемся, какими им подобно видеть. А ну как я старушкой промяк, или зверьком каким, так ты бы по-другому принимать стал. Нешто с огоньком ты бы разговоры вести начал?
Фёдор запустил в рот пучок зелени и смачно закусил огурчиком.
– Не, не начал бы.
– Так и выходит – на что годен, к тому и прислоняешься.
За печкой сверчок зашёлся в своей вечерней песне, сразу направив застолье Фёдора в более степенное русло. Окинув потеплевшим взглядом махонькую фигурку домового, он достал с полки гранёную рюмку.
– Слышь, а грамульку-то принять можешь? Не годится в одиночку с бутылкой разговоры вести.
Дедок швыркнул носом и поднял на человека свой можжевеловый взор.
– Да как-то не пробовал я этой горючести. Винца ещё можно, а так…
Фёдор встрепенулся, и налил до половинки в разом ожившую посудинку водки.
– А ты пригуби, вон и закуска имеется. Нам ведь не гулять. Всё ж беседа направится.
Домовой пожевал в раздумье губами и нерешительно принял рюмку. Он долго прицеливался к дрожащему бриллиантовыми искрами содержимому, осторожно нюхая носом его дух, а потом тихонечко отпил.
Фёдор одобрительно крякнул и протянул помидорку. Но домовой долго тряс головой и от закуски отказался. Казалось, маленький глоток начисто лишил его голоса. Фёдору пришлось в молчаливом одиночестве уговорить вторую пол-литровочку. Лишь спустя полчаса с лавки раздался сдавленный звук.
– Ф-футы-нуты.
– Чево, оклемался? Ну и слабоват же ты, дядя, насчёт выпить. Как же вы время-то коротаете? Я смотрю, ты один и тот же пучок соломы теребишь, а всё он у тебя неспряденный. Давно уж корзину мог сплести.
Дедок отдышался и громко икнул.
– А у нас и песен нету, только сказо-о-чки одне-е-е…
– Эвона, никак и песни уже запел, а у меня ещё ни в одном глазу.
Фёдор окинул взглядом потонувшие в сумерках стены и зажёг фитиль керосинки.
– Всё ж живой свет, а то электричество тут как-то не в жилу.
Дедок с лавки куда-то исчез. Через минуту из подпола раздалось громкое шебуршание, оборвавшееся пронзительным визгом. Фёдор схватил лампу и бросился открывать подполье. Щурясь сквозь мрак, он разглядел внизу пошатывающегося домового, который небрежно держал за шкирку большущего хомяка и прямо ему в морду пел песенку, сплошь состоявшую из неразборчивых слов.
– Э-э, а я думал, это ты визжишь.
Дедок неверным движением отбросил животину, и та мгновенно скрылась в темноте.
– А ч-чё нам, мы ещё на балалайке мохем…
Фёдор осторожно взял домового на руки и понёс наверх. Когда он бережно держал его невесомое тело, на Фёдора нахлынуло странное ощущение, словноему вновь довелось вернуться в позабытое детство, и вот-вот услышатся со двора голоса матери, отца и братьев. Но в живых никого из них уже не было. Чувство мелькнуло и истаяло.
Посадив домового на лавку, Фёдор подпёр его свёрнутой фуфайкой и уже в полном одиночестве продолжил вечерять. Печаль сменилась угрюмостью, охота пить полностью пропала. Он посмотрел на заснувшего дедка, и едва слышно пробурчал:
– Не, всё… Веришь, капли в рот боле не возьму!
Фёдор с удивлением вслушался в отзвуки своего голоса, но, наткнувшись взглядом на подрагивающие паутинки бороды домового, решительно тряхнул головой.
– Бля буду!
Однако зарок свой Фёдор нарушил уже через две недели. В районе ударным трудом они закончили тяжёлую в нынешнем году страду, и, как полагается, с мужиками это дело отметили.
Возвращался в Пятаково ударник на презентованном районным начальством стареньком тракторе. Перекрикивая натужно ревущий на всю округу мотор, он орал матершинные частушки.
Уже завиднелись огоньки филимоновского хутора, когда колёса вихляющего на колдобинах трактора сверзлись с крутого берега запруды. Фёдор не успел ничего понять, а уж парные воды встревоженной воды сомкнулись над горбатой кабиной. Мотор рыкнул напоследок и навсегда заглох.
На следующий день Фрося, выгонявшая на пруд гусей, разглядела силуэт трактора и фуражку, выплывшую к самым кустам камыша. Она истошно заголосила, а тут же прибежавший на её крик супруг разом всё понял.
Похоронили Фёдора скоро. На панихиду приехали мужики из сборной бригады механизаторов, в которой Фёдор работал на выезде. Приехал также его школьный товарищ, выбившийся в районное начальство.
Хорошо помянули, да и разъехались кто куда. Нарушенная скорбными разговорами тишина вновь воцарилась над Пятаково.
Только одно существо до позднего вечера задержалось в кустах возле покосившейся ограды давно заброшенного кладбища. Никем не увиденный, домовой сгорбленной кочкой взирал на трухлявые кресты и что-то непрерывно бормотал:
– Вот ить, не дождался парень, сразу усигнул. А то б посидели, нешто бы не проводил, дороги не показал? А щас сам будешь тыркаться. Меня ить на схорон копушки не пущают. Не любют они нас – домовых… Эх-ха.
В избе Фёдора Дед Пыхто просидел до сумерек на лавке возле остывшей печи, а потом повис на гиревой цепочке ходиков и остановил мерное тиканье уже никому не нужных часов.
– Во-от, так оно покойней.
Окинув опустевшую горницу прозрачным взглядом, он бесследно растаял в воздухе.
ОТ СУДЬБЫ-ТО
НЕ УБЕЖИШЬ…
Оно, конечно, так. Сколько помню таких беглецов, а всё их дорожка к своему приводила. Довелось и мне такое пережить, но рассказ пойдёт чуток о другом.
Жила в Иванове Любочка Субботина. Годков этой подруге в ту пору было немногим за двадцать – ладная, спелая. Мать её работала на швейной фабрике технологом, а отец – экспедитором в каком-то тресте. И так он доездился по своим командировкам, что однажды, из очередной, просто не вернулся, найдя шуструю да молодую фифу.
С подрастающей девицей управиться мудрёно. Так мать без отцовской строгости с Любочкиным характером не совладала. У той от романтических книжек кошачий голод случился. Забросила она учёбу в училище и пошла по дискотекам да компаниям своего прынца искать. Слава богу, эта краля до окончания десятилетки никуда не вляпалась.
Долго они друг с дружкой объяснялись, мать Любочку всё умоляла образумиться, доучиться на профессию. А та морду воротит, не мил ей родительский дом, комната её, отгородка, надоела, хочется вольной и свободной жизни.
Только когда мать взмолилась и, от бессилия достучаться до неразумной дитятки, бухнулась на колени, Любочка чуток протрезвела. Обещалась подумать, да в ближайшие дни не загуливаться.
Думала недолго, услышала, как подружки засобирались в тёплые края, поближе к морю, тут же с ними намылилась, чтобы подальше, значит, от материнского нытья.
Девка она была с головой, и с первого захода поступила в какой-то промышленный техникум в Краснодаре. Но проваландалась в нём без году неделю. Ребята-то все учатся, а у этой кошачья болезнь под южным солнцем ещё пуще разыгралась, аж ногами сучит. Позевала Любка на занятиях семестр и оказалась на вольных хлебах.
Однажды сидит Любочка у себя в комнатёнке, смотрит в окошко на пустую улочку. Тоскливо ей на душе: что дома квасилась, что здесь на югах, та же маята. От безделья в голову всякие думы тяжёлые приходят. Дилярка, подружка, на работу хоть устроилась, а ей Рустам, очередной хахаль, велел дома безвылазно сидеть.
Смотрит она на себя, сокрушается. Где её светлые мечты, где благородный прынц со своей ласковой любовью? За полгода уже третий ухажёр сменился. Поначалу-то, как ушла из техникума, всё вроде нормально было, ходили они с Дилярой на дискотеки да по кафешкам, а потом, когда родители подруги турнули бездельниц восвояси, туго стало. Тут и начали объявляться кавказские женихи.
Первый, Леван, цветы дарил, конфеты, а когда она ему надоела, “передал” своему дружку Гоги. Тот уже не церемонился, брал, что хотел, и некуда было Любочке от этого деваться. Жить-то негде, да и не на что. Правда, его знакомый торговец, Рустам, положил на неё свой глаз, и, так как был побогаче Гоги, быстро девку под себя забрал. Снял ей комнатку у тихой бабуси и велел сидеть дома, никуда не шляться, его приходов ждать.
Появлялся он в последнее время не часто, на рынке что-то дела не заладились. А как приходил, то изводил Любочку ревностью. Оба последних раза так отмудохал, что она несколько дней на улицу не показывалась, синяков стеснялась.
Матери Любочка написать боялась, несмотря на всю свою готовность вернуться под родительское крыло. Но в последнем письме та сообщила, что на фабрике сокращение, зарплаты не платят, и бедствует народ сильно.
Любочка ещё похорохорилась до вечера, а в сумерках на неё напала страшная тоска. Сердце так защемило от боли и безысходности, что она заревела белугой:
“Господи, до чего ж я докатилась!? Чего же я, дура, себе про жизнь нарисовала? Где эти принцы с принцессами? Одно враньё в книжках!”
Любочка со злостью глянула на полку, где пылились её любимые романы про любовь.
“Нету никакой любви на самом деле! Одна ёбля на уме, а в голове – как бы урвать да побольше. Почему я не родилась в генеральской семье? Сейчас бы ездила на папашиной машине, да ходила бы по дорогим ресторанам”.
Таких краль Любочка навидалась. Но что-то подсказывало – не всё и у них ладно, ежели на её глазах генеральские девочки вели себя, как последние шлюхи, и, в отличие от неё, ложились под мужиков не от нужды, а по похоти.
“Что ж, получается, мир весь – это такая помойка!!!”
Промелькнули в голове у Любочки картины детства, из которого ничего хорошего не запечатлелось: одни мытарства в девичестве, комнатка-отгородка в Иванове, где она столько раз ревела от несбыточности желанного. И взорвалось всё её нутро от отчаяния, что даже слёзы течь перестали.
“Пойду и утоплюсь сейчас!”
Но Любочке вспомнились мутные воды реки, из которых однажды прямо при ней вытащили уже разбухшего, позеленевшего утопленника. От отвращения она покрылась мурашками.
“Нет, лучше отравлюсь! Сейчас же! Выпью уксусу, чтобы выжечь эту неотвязную боль”.
Любочка встала и направилась на кухню с одной мыслью: только бы хозяйки не оказалось на пути. Но тихой и молчаливой хозяйки ей не встретилось, и она спокойно добралась до дешёвого серванта, где среди кухонной утвари хранились специи.
Самоубийца с беспомощной тоской посмотрела на мешочки с крупами. Ни готовить-то она не умеет, ни вообще хозяйством заниматься. Так растыкой по короткой жизни и прокуролесила.
Люба поднесла к глазам прозрачный бутылёк с уксусной эссенцией.
“Не стану в кружку наливать, выпью из горлышка. Пусть будет хуже”.
Она решительно отколупнула пробочку.
– Никак сготовить решила, девонька?
В первую минуту Любочка даже не поняла, что слышит голос со стороны, так ушла из опостылевшего мира. Но тут сбоку нарисовались округлые телеса хозяйки.
– А то смотри, я вареничков сготовила.
Любка в мучительном непонимании сморщилась.
– Вареничков!?
– А то можно чайку со свежими травками.
Горло незадачливой самоубийцы перехватило подступившими рыданиями.
– Ч-аю…
Хозяйка, будто ничего не замечая, засуетилась.
– Пойди, голубушка, в комнату, я сейчас, я быстренько соберу.
Как в тумане Любочка вышла в комнату и бухнулась возле круглого стола, за которым они обычно трапезничали. Она не успела в себя прийти, как перед ней уже дымилась чашка душистого чая.
После первого глотка слёзы сами побежали из глаз.
– Что, Любушка, отравиться вздумала?
От ужаса у девки задрожал подбородок.
– Н-нет, баба Поля, с чего Вы взяли-то?
Баба Поля вздохнула.
– Да с тебя, родимая, взять-то пока нечего, ты одно сплошное недоразумение.
Ужас сменился недоумением. Любочка настолько привыкла к молчанию и незаметности хозяйки, что на миг забыла о происшедшем.
– Да с чего Вы взяли, баба Поля!? Глупости это!
– А чего ж тогда слёзы-то тебя не спрашивают? Ты, девонька, не хорохорься, у таких, как ты, завсегда один конец бывает. Я в токсикологии почитай с пятнадцать годов санитаркой отработала, навидалась всякого.
Любку захлестнуло возмущение. Никому она не дозволяла, чтобы её кто-то брался учить. Но баба Поля вдруг по-особенному посмотрела ей прямо в глаза, и внятно проговорила:
– Долгонько я ждала этого момента. Думала, уж не успею. Всё к этому сводилось. Да, видно, ты от своей судьбы тоже не уйдёшь.
– О чём это Вы?
У Любки возмущения как не бывало. Теперь изнутри всколыхнулся страх, да такой, что она была готова выпрыгнуть в окно.
“Может, бабка сбрендила?”
Словно прочитав её мысли, баба Поля с улыбкой ответила:
– Смотрю на тебя и себя вспоминаю. Так же вот от страха тряслась, тётку свою за сумасшедшую принимала… Ты хоть знаешь, почему мать твоя из деревни уехала?
Любка надула губы.
– Чо, с мамкой списались?
Но баба Поля на грубость внимания не обратила.
– Не дури, девонька. Матушка твоя обо мне и не ведает, но я о ней знаю всё. Так ты помнишь, почему тебя маленькой из родной деревни увезли?
Любка пожала плечами.
– А чо? Наверное, лучшей жизни захотели с папашкой, вот и смылись с колхозных полей.
– Эка ты о своих родителях! Да нет, голубушка, уехали они спешно, в ночь. Даже вещей с собой не взяли.
Любка непонимающе нахмурилась.
– Чо это они вдруг?
– А ты бабушку свою, Пелагею Даниловну, помнишь?
– Да нет, о ней никто у нас не говорил. Я пару раз спрашивала, но мать сразу замыкалась, клещами из неё не вытянешь. А мне оно надо?
До Любки вдруг дошло.
– А про бабку-то вам откуда известно?
Баба Поля смиренно положила руки на колени, и ласково поглядела в лицо своей жилицы, вконец распухшее от горючих слёз.
– Оттуда, Любушка, оттуда. Говорю же, время пришло. Пора мне тебе Линию передавать.
– Какую такую “линию”?
– Была твоя бабушка, Пелагея Даниловна, женщиной необыкновенной, владела ключами к самым истокам знахарства и ведовства. До сих пор не знаю ей равных. Матушка твоя по отцовской линии уродилась, и для Передачи не годилась. А ты плоть от плоти корень древний, волховской, который сама природа уберегла от напасти.
– Дак она чего, колдуньей была?
Баба Поля кивнула.
– И колдуньей тоже. Матушка твоя насмотрелась на её мытарства среди нормальных людей, воспротивилась Предначертанному. Как Пелагея Даниловна заумирала, то мать тебя сначала прятала у знакомых в деревне. Но ты шустрая уже была, всё к бабушке норовила вернуться. А когда твоя матушка пришла к ней, чтобы навсегда запретить вам встречаться, ей и услышалось: от Предначертанного не уйдёшь, куда бы не решил от него спрятаться.
В тот же день они с твоим отцом собрались и уехали от греха. Но, как видишь, Линия тебя всё одно к себе призвала.
Любка смутно помнила этот период детства, но бабе Поле почему-то поверила.
– Это что же, мне ведьмой надо стать?
– Не-ет, девонька, стать ведуньей невозможно, для этого ею надобно родиться.
Любка пришла в себя и решила встрепенуться.
– А если я не захочу!?
– Так никто тебя неволить не будет. Можешь хоть сию минуту к прежней жизни возвращаться.
Любка вздрогнула всем телом, вспомнив о своём решении отравиться, а ещё пуще о постылых связях с нелюбимыми мужиками, да подобными ей самой вертихвостками.
– Ты пока, голубушка, думаешь, я покажу тебе одну вещь. Накидывай плащ, и пойдём со мной, здесь недалече.
Они прошли несколько кварталов по ночному городу и подошли к огромному зданию больницы. В приёмном отделении вахтёрша, увидев поздних посетителей, начала ворчать, но тут же признала знакомую.
– Чего это ты, Захаровна, ни свет – ни заря шастаешь, неужто по работе соскучилась?
Баба Поля отшутилась, но тут же серьёзно добавила:
– Да вот племяннице её будущую работу хочу показать.
Вахтёрша с пониманием закивала.
– Это хорошее дело. Нынче молодых на тяжёлую работу калачём не заманишь. Ступайте с богом. Сёдня как раз Игорь Моисеич дежурный.
В токсикологическом отделении на Любочку пахнуло густым, насыщенным запахом лекарств и ещё чего-то неопределённого, но при этом пугающего.
– В токсикологию, девонька, поступают все отравленники. Вот тут палата, где людям, у которых почки плохо работают, аппаратом помогают кровь очищать. В этой, я смотрю, нынче угорельцев поместили. Кровь у них необыкновенная, почерневшая.
Любочку действительно замутило, она вся покрылась липкой испариной.
– Пойдём-ка отсюда, а то сомлеешь раньше времени.
Баба Поля ввела её в большую просторную палату с зарешечёнными окнами, где лежали преимущественно женщины.
– Вот, моя хорошая, сюда бы ты угодила, если бы уксуса попробовала.
Любочка поначалу ничего особенного в пациентах не заметила. Но вдруг ближняя к ней девица как-то странно кхекнула и из неё исторглось не то хрипенье, не то рычание издыхающего зверя. Любку всю обдало холодом, рот у неё сам по себе открылся, а душа сжалась, словно от удара.
– Ой, что это?
Баба Поля положила руку на лоб страдалицы и тихо проговорила:
– Всё нутро она себе сожгла, вот чего. Теперь всю жизнь эта красавица будет маяться. Умереть не умерла, но порешилась до инвалидности.
В уголках губ отравленницы запузырилась розовая пена. Любка заворожено уставилась в её отрешённое лицо, не в силах оторвать взгляда, и едва слышно прошептала:
– Согласная я.
Дома они сели за стол. Спина у Любочки выпрямилась, словно там образовался кол. Весь её облик обрёл несвойственную серьёзность, а в глазах засветилась ясная решимость.
– Чего делать-то нужно, баб Поля?
– Раздевайся-ка, девонька, пойдём, я тебя обмою.
В ванной баба Поля долго поливала на неё травными настоями, что-то при этом нашёптывая и ласково бормоча. Местами Любочка разбирала отдельные слова, но смысла не понимала.
– Уйдя, уйдя пако жесь… Света огнь в нутре зажесть… Двои стань одно навек… Чело чадо врат распесь…
Любочка не заметила, как уснула. А пробудилась от толчка. За окном уже стоял день. Первое, что она обнаружила, это непривычные ощущения: никогда ещё Любочка не чувствовала такой цельности во всём своём существе. Что-то удивительное произошло, пока она спала. Сами сны не помнились, но чем-то глубинным Любка явственно различала картины неведомого, но такого реального и прекрасного, что всё привычное окружение теперь казалось только тенью в сравнении с этим.
На пороге появилась баба Поля. Она была необычно нарядно одета, облик её излучал торжественное спокойствие и величественность, лишь в глазах играли искорки грусти.
– Проснулась, девонька? Пойдём-ка чаю попьём, да мне в путь пора.
Любочка быстро оделась в предчувствии непоправимой беды и, тщательно умывшись, подсела к столу. Сначала они молча пили травный чай, а потом баба Поля положила перед ней пачку каких-то бумаг.
– Теперь послушай меня, бедовая. Вот документы на квартиру. Все они переоформлены на тебя, хозяйствуй аккуратно. Первые полгода, когда знания будут находить тебя, будет трудновато, но сдюжишь. Не ты первая – не ты последняя, кто по этой дороженьке пойдёт.
Баба Поля непререкаемым жестом остановила Любочкины вопросы.
– Тай, послушай меня, объяснять боле будет некому. Остаёшься один на один с жизнью.
– Да-а, а как же знания? Кто ж мне их передаст?
Баба Поля улыбнулась одними глазами.
– Сама. Главное в твоей жизни – это отыскать ключ к сути, а он внутри тебя. Слушай себя, научайся чувствовать, что в тебе и снаружи. Так и найдёшь… Помолчи-ка.
Любочка едва справилась с замешательством, но когда унялась, то обнаружила внутри себя странное спокойствие, как будто нечто большое в ней воспринимало происходящее должным. И это большое было невозмутимо и бездонно глубоко.
– Ну, увидела себя? Вот в этом колодце всю мудрость будешь черпать. Однако не думай, что это легко. С великим трудом достаются знания жизни. Платят за них самой дорогой ценой – глупостью да невежеством. А эти подруги любят артачиться до смерти.
Любочка кивнула, и взяла в себя в руки. Но тут в голове у неё вспыхнула обжигающая мысль.
– А как же с моим ухажёром? Он же зарезать может!
– Вот это и будет твоим первым уроком.
Баба Поля на минуту задумалась, а потом, пристально посмотрев на Любу, проговорила:
– Документы на мой схорон и, где место могилы, тебе вышлют. Будешь приезжать на место, представляйся моей внучкой… Ну, с богом.
С небольшим узелком баба Поля пошла восвояси. На пороге она оглянулась.
– Сёдни перед сном попьёшь отвару, что в кринке на столе стоит, а боле ничего не пей и не кушай. Поняла?
– Поняла, баба Поля.
– Меня не провожай, до вечера у тебя работы хватит.
Когда двери за ней затворились, Люба тяжело вздохнула и впервые осенила уход человека крестным знамением. Но что её саму удивило, так это сила, заструившаяся с пальцев.
К горлу, было, подкатил комок рыданий, однако Любочка упрямо тряхнула головой, отгоняя от себя печаль, и пошла в свою комнату. Из сумки она достала одежду: тряпки заграничные да выходную обувку, какую всякими путями накупила. Разложила всё словно для последнего осмотра. Оказалось, что не было у неё ни одной вещи, чтобы нормально, по-человечески, одеться, одни пёрья яркие, мужицкое внимание завлекать. Любка безжалостно их скомкала и вынесла на помойку.
До вечера она разбиралась со своим новым хозяйством, ни о чём не думая, только одна спокойная решимость двигала ею.
Когда в окошко уже заглядывала луна, Любочка неспешно выпила из кринки ведовское зелье. Вначале в голове прояснилось, но через минуту сильно затошнило, и приступила слабость. Пришлось сразу же лечь в постель. По телу забегали мурашки, особенно в паху и бёдрах. Мелькнули испуганные мысли, что отравила её колдунья, устроив спектакль с похоронами, но мелькнули, да истаяли где-то в глубинах пробудившейся души.
Как-то разом в глазах просветлело, несмотря на ночную темень, заблазнились картины. Вот идёт Любочкин ухажёр Рустам, на улице пасмурно, и лицо у него злое, хмурое. Что-то внутри неё знает сколько времени, будто внутри будильничек тикает. Рустам идёт к дому бабы Поли, заходит в подъезд…
Незаметно эта картина перетекла в сложные узоры, которые складывались то в буквы, то в витиеватую кружевную вязь. Любочка смотрит и всё понимает, как если бы для неё раскрывались знакомые ранее знания. Она их понимает словно свои, удивляется забывчивости. Одно не ясно, почему отказалась ради каких-то глупых девических утех от таких сокровищ?
ОХОТНИК ЗА
ПРИЗРАКАМИ
Слесарю-сантехнику Васе Мягонькому впритык к ноябрьским праздникам сильно не повезло – к нему прямо на рабочем месте пристало привидение. Причём оно недвусмысленно склоняло Васю к сожительству, за что сулило каких-то непонятных благ. Привидение было явно женского обличия, но сквозь довольно стройную фигуру просвечивали трубы полузатопленного канализационными водами подвала. Это в сантехнике вызывало странные ощущения.
Вася прекратил мучить проржавевший болт крепежа и принялся размышлять вслух:
– Ах ты… – он бросил осторожный взгляд на колыхающийся в метре от него женский силуэт и пресёк сорвавшийся было с языка матерок, – Ёж твою клёш! Вроде бы я со вторника не прикладывался, а надо ж, какая манифестация случилась, ядрёна-корень.
Васе тут же вспомнилась недобрая молва среди товарищей по работе о его склонности к странной для слесаря причуде – он сильно увлекался запоминанием заковыристых словечек, типа: демонстрация, престидижитация, мастурбация или что-то в этом роде. И любил Вася употребить какое-нибудь эдакое изречение посреди застолья, когда все уже упились и не вязали лыка.
Ни один ладно сложенный многоэтажный мат не вызывал столь бурной реакции со стороны братьев по трубному делу. Пару раз опешившие сантехники Васю за это били, а потом плюнули, только вздрагивали и заливали огорчение за его чудачества доброй порцией водки.
– Ну, ёксель-моксель! Ведь скажешь про такое, поди с работы попрут, или, чего доброго, на принудиловку направят.
Вася смурно глянул на упорно дефилирующее поблизости привидение и смачно сплюнул.
– Что б тебя…
Он было вернулся к работе, но привидение начало приставать настойчивей. Тогда Вася ухватился за увесистый гаечный ключ и размахнулся.
– Уйди от греха, заморочка! Не то прибью ненароком.
Однако ключ прошёл сквозь привидение, зацепив паровую трубу. Васе пребольно отшибло ладонь. Он скорчился и натужно зашипел:
– Как же ты сношаться собралась, нежить подвальная, ежели у тя плоти нету? У-у-у…
– Не твоя забота, родимый, ты главное соглашайся, – прошелестел мертвенный голос.
Вася от ужаса вскрикнул, и опрометью выбежал из подвала. По пути домой он купил пол-литровку и сразу её оприходовал. Когда в бутылке оставалось меньше половины, он спохватился. Ведь жена, если застанет его пьяным, ни в жизнь не поверит рассказу.
С досады он прикончил бутылку, но до прихода супружницы начал в квартире приборку.
Жена пришла под вечер и сразу подозрительно огляделась.
– Чё эт ты? Никак опять зенки залил, горе луковое?
Вася робко топтался на пороге кухни.
– Люсь, ты только не волнуйся, я это со страху… Со мной тут приключилась оказия, етти её мать.
Люся нахмурила лоб.
– Чё опять?
Вася махнул рукой в сторону окна и горячо заговорил:
– Представляшь, прямо на работе… Был как стёклышко! Поверишь, ни граммулечки со вторника. А тут… привидение!
Люся всплеснула руками и, бухнувшись на табурет, заголосила:
– Господи, боже мой! Дети ж только-только в школу пошли! А этот… ирод, допился до ручки! Что ж мне, горемычной, делать-то… Ы-ы-ы…
Вася растерялся и как-то сразу протрезвел.
– Да верно тебе говорю, дура-баба! Эт я со страху банку высосал. Вон она под рукомойником стоит. Было, тебе говорю!
Люся вздохнула и покачала головой.
– И-и-иро-од! Не пойдёшь к врачу – разведусь.
Вася помрачнел.
– Дак они ж меня на принудиловку… А я, в натуре, видел. Люсь, если хочешь, пить больше не буду. Точно те говорю!
Вася оглядел окаменевшую супружницу и обречёно вздохнул.
– Эх, ирригация, етти её в корень! Не жизнь, а малина.
На следующий день Люся отпросилась с работы и решительно настояла на визите в наркологический диспансер.
Лысенький врач коротко расспросил Васю о происшествии и прописал какие-то таблетки вместе с посещением его сеансов гипнотерапии.
Таблетки Вася утопил в ближайшем открытом колодце, и, скрепив сердце, двинул в злополучный подвал.
В полусумраке тихо капала вода, шуршала оторванными краями намокшая от постоянной влаги толь, спёртый воздух смердел привычным для Васи букетом гнусных запахов. Было как-то необычно спокойно, и это внушало уверенность.
“Должно быть, померещилось…”
Но как только Вася взял в руки оброненный накануне гаечный ключ, привидение снова выплыло из-за ржавого переплетения труб.
– Ах ты ж!..
Как он оказался в ЖЭКовской каптёрке, Вася потом вспомнить не мог. Его трясло крупной дрожью, которая никак не могла прекратиться. Тщедушный сантехник по фамилии Парфёнов долго смотрел на друга, а потом подсел поближе.
– Чё случилось, Васёк? Никак, на вымогателей напоролся?
Парфёнов не был по натуре трусом, но в последнее время, из-за происходивших в стране перетрубаций, стал одержим борьбой с “повсеместным присутствием” сионистской мафии.
– Не кани, браток, я тебя в обиду не дам. Пойдём, разбираться будем.
Он поднялся и, откинув полу спецовки, продемонстрировал Мягонькому здоровенный тесак.
– Во-от, найдутся и у нас длинные ножички на всякую чёрножопую шваль.
С трудом разомкнув рот, Вася проговорил сквозь клацанье зубов:
– По-огоди, Семёныч, не то… здесь…
Он отдышался.
– Тут вот какое дело…
Парфёнов выжидательно присел обратно, но в полной готовности сразу помчаться крушить врагов.
– Представляшь… на привидение напоролся.
Вася со слабой надеждой посмотрел в глаза Семёнычу. Тот осторожно отвёл взгляд в сторону.
– А ты эта…
Вася встрепенулся всем телом.
– Да не-е! Мы ж из-за авралов почитай со вторника по сухому! Ты ж знаешь!
Парфёнов согласно покачал головой.
– Я слышал, что мурзилка случается аж через неделю апосля запоя.
– Да ты что, Семёныч! Ну ладно вчера, а чего сегодня? Меня ж Люська к наркологу водила.
Этот аргумент погрузил Парфёнова в глубокие раздумья. Наконец он встряхнул головой и решительно поднялся.
– Лады, пойдём разбираться.
Вася оробел.
– Да ты чё, я боюсь как не знаю что.
– Ну дак струмент всё одно выручать надо.
Про брошенный в панике ящик с инструментами Вася напрочь забыл.
В подвале ничего не изменилось. Медленно переступая через полузатопленные трубы, Парфёнов шагал первым. Благополучно дойдя до распахнутого ящика с инструментами, он огляделся.
– Ну и хде привидения?
– Погоди ещё, может, объявится…
Сантехники выкурили по несколько папирос, когда Парфёнов мрачно сплюнул и процедил:
– Понятна-а…
– Чего тебе понятно, Семёныч?
– Понятна, что тут дело нечистое. Польтергейст называется. Я давеча читал.
Вася невольно передёрнул плечами.
– Чё делать-то? Ведь хоть на работу не ходи.
– Не кани, Васёк, тута спициалист нужон. Знаю я одново екстрасенса. Пойдёшь к нему, скажешься от меня. Я у него давеча мойку менял, да денег не взял. Вот и в руку, едрёнать.
“Екстрасенс” вначале долго не хотел открывать. Но, когда Вася на весь подъезд взмолился всеми святыми, двери распахнулись.
– Чего Вы орёте? Не надо привлекать излишнего внимания, проходите, проходите.
Экстрасенс как-то торопливо принялся выслушивать сбивчивый рассказ Мягонького, однако почти сразу махнул рукой, обрывая на полуслове.
– Если Вы, молодой человек, говорите, что капли в рот не брали, то сиё явление довольно просто объяснить…
Вася в нетерпении перебил хозяина.
– Вы извиняйте меня, но я человек простой, мне бы лучше помощь какую… Я заплачу.
Экстрасенс досадливо почесал кончик носа.
– Э-э… молодой человек, дело, конечно, не в оплате… Просто, понимаете, у меня приём… Я не могу отвлекаться, – он торопливо поднял руку, пресекая очередную вспышку Васиных умолений. – Но я Вам помогу… Так как случай достаточно… э-э, простой. Вы молитву Иисусову помните?
Вася наморщил лоб, тщетно припоминая что-нибудь из церковного.
– О нет-нет, не напрягайтесь, а то Вы мне весь астрал дома засорите. Вот Вам, – экстрасенс протянул Васе религиозный буклет с яркими картинками, – найдёте Иисусову молитву и, когда появится привидение, прочтёте её, осенившись три раза крёстным знамением. Самое верное средство.
Не дожидаясь дальнейших Васиных расспросов, экстрасенс вытолкал того в коридор. Повертев в руках буклет, Мягонький со вздохом обречённого двинул изгонять нечисть со своего рабочего места.
В сумерках катакомбы подвала обрели зловещую атмосферу. Громко кашлянув, Вася для верности зачитал молитву прямо у самого входа и три раза неумело перекрестился, походя вспоминая, справа налево нужно класть крест или наоборот. В ответ подвал отозвался глухим эхом.
– Н-ну, затирка вонючая… Тово!.. Держись терь!
Привидение вынырнуло сразу, как только Вася показался вблизи дальнего угла.
– Что ж ты меня покинул, человек? – Прошелестел мертвенный голос.
У Василия волосы на затылке начали медленно приподниматься в уже привычном чувстве утробного ужаса. Но мужественный сантехник, сглотнув сухую слюну, раскрыл спасительный молитвенник.
Благосклонно выслушав протяжные речитативы Мягонького, привидение подплыло практически к самому его лицу. Так, что Вася ощутил хладный сквознячок, исторгающийся от призрачной фигуры.
– Ты.. это, погоди… не замай…
Нащупав позади себя основную трубу, Вася бочком-бочком начал отступать к выходу.
– Сейчас я открою тебе сокровенную тайну, человечек. Все муки покинут тебя навек…
Вася покладисто кивал головой, всё быстрей перебирая ногами. Когда за спиной послышался характерный скрип незапертой двери подвала, он развернулся и опрометью выбежал наружу.
На следующий день Вася пришёл на работу мрачнее тучи. Он категорически отказался от халявного участия в маленьком сабантуйчике, наскоро организованном бригадой аварийщиков, сел в углу в ожидании разговора с начальством и молча вперился глазами в выщербленную стенку каптёрки. К нему тут же подсел Парфёнов.
– Как дела, Васенька? Помог тебе экстрасенс?
– Пошёл он в… твой электрасенс!
– Что, неужто не помог? Вот ведь, а про него даже в газетах писали… Мда-а.
Парфёнов задумчиво отстучал пальцами гимн спартаковских болельщиков и вернулся к разговору.
– Был я нынче в твоём подвале.
– Ну?
– Гну! Не видел я там никого. Вот твой струментик выручил.
Вася досадливо чертыхнулся.
– Да ты не тужи, Василёк… Э, мужики, ну вы потише там. Не гомоните, дайте с человеком поговорить… Знаешь, чё я думаю?
Василий с неохотой откликнулся:
– Ну?
– Гну! Не запряг, не нукай. Я вот чево думаю: оно другим не показывается, только тебе.
Мягонький горько усмехнулся.
– Ну, ты – Архимед, Семёныч. Конечно, только мне и является, раз трахаться зовёт.
Парфёнов поражённо замер.
– Трахаться!? Такого ещё про приведениев не слышал… Да как же оно трахаться зовёт, ежели оно бестелесное?
Василий обречённо опустил голову.
– Я спрашивал, а она – не твоя, грит, забота, главное чтоб ты согласился.
– На что “согласился”?
– А я откуда знаю! Не расспрашивал.
Парфёнов заговорщически пододвинулся ближе.
– Дак, может, тебе того… расспросить?
Василий отрицательно мотнул головой.
– Не, я не могу. Такая, знаешь, жуть охватывает, когда она близко подкатывает. Язык проглатываешь, не то чтобы там чего-нибудь соображать. И от неё такой мертвечиной веет, проще пить бросить, чем с ней разговоры говорить.
Парфёнов состроил понимающую гримасу.
– Да-а, Васёк, без бутылки не разобраться.
– Ты извини, Семёныч, веришь, в рот не лезет.
Теперь Парфёнов задумался всерьёз. В этот момент Василия вызвали к начальству.
– Знаешь чево, Василий, ты давай сейчас бери отгул. Есть у меня одна мысля. Как вернёшься, изложу в подробностях.
После обеда Парфёнов, ничего не объясняя, потащил Василия на улицу.
– Да ты скажи толком, куда мы двигаем?
Парфёнов многозначительно поднял брови.
– Есть ещё одна управа на твоё привидение…
– Да не томи ты! Что за управа?
Тут Парфёнов остановился, ткнул рукой в сторону ближайшего здания и торжественно объявил:
– Вот!
– Что “вот”?
– Телевидение!
Василий разочаровано хмыкнул.
– Да ты что, Семёныч! Кого же мы им покажем, если эта стервоза только на меня клюёт?
Парфёнов хитро прищурился.
– Так ведь там чай не дураки работают, чего-нибудь придумают.
Но в студии их даже не выслушали, отправили в местную газетку, которая занималась публикацией сплетен и сенсаций сомнительного свойства.
Парфёнов долго матерился, стоя у самых ворот телецентра, а потом вдруг осёкся и схватил Мягонького за рукав.
– А пошли!
– Куда?
– Да в эту, в редакцию, мать её!
– Дак ведь опять куда-нибудь пошлют.
Но ушлый сантехник был настроен решительно.
– Пошли давай, где наша не пропадала!
В редакции бульварной газетёнки их направили к вёрткому парнишке, который сразу атаковал растерявшихся от бурного внимания ходоков заковыристыми вопросами. Он быстро вытянул из Василия всевозможные сведения о происшедшем и, схватив кепку, ринулся к выходу. Сантехники едва за ним поспевали. На ходу Парфёнов подтыкивал Василия локтём и ободряюще подмигивал.
– Вы скажите, товарищ корреспондент, почему ж нас на телевидении так отфутболили? Вроде столько говорят про всякие тарелки, про домовых, а тут такое невнимание…
Паренёк отмахнулся.
– Да на телевидении одни неудачники работают, – он окинул Василия снисходительным взглядом и добавил. – В общем, там одни подмастерья тусуются. А в газете ж надо мозгами шевелить, идти навстречу горящему материалу. Под лежачий камень вода-то не течёт. Так ведь?
Василий кивнул, с последним трудно было не согласиться.
У входа в злополучный подвал экспедиция исследователей остановилась. Василий озадаченно обернулся за поддержкой к Парфёнову.
– А как же Вы в подвал войдёте, товарищ корреспондент? Там воды по колено. А, Семёныч?
Семёныч изобразил пальцами тип-топ.
– Не тужи, Васёк, я ему свои боты дам. Мне как бы они щас не нужны. Я вас здеся обожду. Но вы идите… осмотритесь.
Поначалу в колышущемся сумраке подвала Василию показалось будто бы, что в дальнем углу вырисовывается призрачный силуэт привидения, и он даже этому обрадовался. Но на деле там никого не оказалось.
Вася неуверенно потоптался возле рабочих козл, на которых обычно работал и обернулся к корреспонденту.
– Вот, собственно… тут всё и произошло.
Парнишка бодро огляделся. На его лице блуждала сардоническая улыбка.
– Ага, вижу. А что, говорите, Вам экстрасенс порекомендовал?
Василий досадливо сморщился.
– Да ну его. Брехун, наверное. Деньгу зашибает, лишь бы не работать.
Парнишка подхватил.
– Правильно мыслите, дорогой товарищ. Всякое шарлатанство и прочий обман народа легко можно объяснить с научной точки зрения. Время, знаете ли, такое, что всякая бездарная шваль пытается успеть пенки снять.
Василий покорно кивал, чувствуя, что и на этот раз ему не помогут. Но тут краем глаза он заметил мелькнувшую сзади корреспондента тень. К ним приближалось привидение.
Изменившееся выражение лица сантехника заставило впавшего в разглагольствования корреспондента медленно повернуть голову по направлению его взгляда. Неизменная сардоническая улыбка сразу сменилась маской неподдельного ужаса. Паренёк громко взвизгнул и, не разбирая дороги, бросился к выходу.
Привидение подплыло к Мягонькому.
– Ты решился, человечек? Сегодня последний срок.
Прошелестевший голос нежити вдруг всколыхнул где-то глубоко внутри Василия волну отчаянного раздражения.
– Что ж ты, херовина, людей-то пужаешь? Нешто тебе делов нет, только жуть вкруг себя разводить?
Вася от возмущения даже поперхнулся.
– Я, бля… решил!
Он выпрямился и, как перед дракой, зло сплюнул перед привидением.
– А пошла-ка ты на…
Вася хотел ещё что-то добавить, но вдруг заметил, как силуэт призрака дрогнул и растаял.
– Вона как! Нашего мата запужалась?! Получается, и на их старуху проруха есть.
Выйдя наружу, Василий сощурился на солнце. Тут же к нему подбежал Парфёнов.
– Вася, друг, как ты? Я уж, было, хотел на помощь идти, да этот р-респондент так в моих ботах и усигнул. Неужто при нём объявилось?
Мягонький продолжал счастливо щуриться на солнце.
– Э-эх, Семёныч! А не жахнуть ли нам по маленькой!?
– Да ты не томи, рассказывай.
– А чё рассказывать-то? Послал я её куда подальше, она и исчезла… Зараза!
– Как, совсем исчезла?
– Хочешь проверить? Могу сапоги уступить.
Парфёнов обижено насупился.
– Ты чё гонишь, Васёк? Будь человеком, скажи толком.
Мягонький счастливо улыбнулся.
– Вот пойдём, за пузырём – всё те в подробностях расскажу.
Парфёнов с сомнением оглядел кроссовки корреспондента и вдруг расхохотался.
– Слышь, Васёк, а ведь мы с тобой щас можем свою контору по уничтожению привидениев организовать. А? Как думаешь? Я кино смотрел про таких. Денег загребать начнём.
Через некоторое время в местной газете бесплатных объявлений появилось пространная реклама:
“За умеренную плату подчистую изведём всякую потустороннюю нечисть. Обращаться по такому-то адресу. Транспорт за счёт заказчика”.
ОБОРОТНИ
Подле одной деревни объявилась напасть – стал пропадать скот. Поначалу подумали, что это дело рук цыган, но по первым морозам пропала жена председателя. Её пустые возки нашли подле самого леса, а рядом с ними на свежевыпавшем снегу отчётливо виднелись звериные следы.
До приезда следователя сильно озадаченные колхозники принялись выстраивать версии происшедшего:
– Ето что за такая большуша собака тута пробежала? Верно, размером с телка.
– Сама ты собака! Это ж волчьи следы.
– Ой-ой, охотник нашёлся. Ты, Ефим Трофимыч, когда в последний раз ружо-то своё со стенки сымал?
Ефим Трофимович, отставной лесник местного леспромхоза, на подначку не обиделся.
– Ты, дурында, языком чеши поменьше – зубы сотрутся. Я хоть и здоровьем обделён, но навык не потерял. Волк это! Да такой, что отрадясь не видывал.
Колхозники долго судачили, но поверить бывшему охотнику никто не решился, так как в окрестностях из-за бурной деятельности леспромхоза не то что волка, зайцев и тех давно не видели.
По району поползли слухи – один жутчей другого. И хоть председательская жена потом обнаружилась в объятиях заезжего кавказца, страсти разгорелись нешуточные и этим конфузом не закруглились.
Последней каплей терпения стала пропажа всего куриного выводка у Заслуженной Пенсионерки Республики, в прошлом доярки-ударницы, Марии Поликарповны Ананьевой. Обездоленная пенсионерка, выйдя по утру на своё подворье, обнаружила следы чудовищной расправы над своими пеструшками в виде пятен крови на снегу и сиротливо витающих по ветру пёрышек.
Колхозники немедля собрались на сход. Слово, понятное дело, начал держать председатель. Говорил он долго и убедительно, призывая односельчан “разом покончить с обрушившейся на их трудовые головы бедой”. Благо, что лес близко, а у каждого в хозяйстве топоры да вилы ещё не перевелись.
Но односельчане на призыв не откликнулись, явно ожидая поддержки из района. Правда, каждый понимал, что в столь трудное для страны время “району не до них”. Это и подтвердил Валька Федотов, недавно вернувшийся из мест заключения.
– Аха, ждитя, ждитя. Щас районные пузыри ОМОН пришлют или всё охотничье хозяйство в придачу. Больно им много дел, как из-за ваших курей по морозу в лес таскаться.
Ефим Трофимович, не любивший Вальку, потому что он был Федотов, а значит, как все Федотовы, гулёна и лентяй, сейчас с ним согласился.
– Эка придумали. Да хто ж на волка с вилами ходит?! Ево, серого, как увидете меж деревьев, так и удерёте – душа в пятках. Ну кто из вас, бабоньки, кишкой не тонковат?
Над сходом повисла гнетущая тишина, которую прервала председательская свояченица Любка Старовойтина.
– А чё ты нас волком пужашь, а, Ефим Трофимыч? Ты сам лесник в прошлом, вот и организуй наших мужичков. Нешто нам, бабам, ещё и по сугробам прикажешь таскаться? Вон возьми тово же Вальку Федотова, ему всё одно на свободе недолго ходить, опять кого-нибудь задерёт по пьяне. Пущай хоть како полезно дело сделат.
Валька, с напускным достоинством лузгавший семечки, демократично промолчал. А Ефим Трофимович, вспомнив следы от громадных волчьих лап, вяло отрядил:
– Тут неча с кондачка решать. С моею пукалкой такого зверя не завалишь. Ежели волк на людей вышел, знать, лихо в лесу с живностью и он ныне лют до всякой добычи.
Председатель сделал несколько попыток урезонить колхозников и призвал “решать проблему всем миром”, но его агитация должного эффекта не произвела. Народ было потянулся до дому- до хаты, как раздался голос смурного мужика Василия Никитина, совсем недавно объявившегося в здешних краях.
– Я пойду на волка, и помощников мне не надо.
Деревенские чужаков не жаловали, тем более таких, как Василий – нелюдимого и скупого на общение. Но сейчас его поступок возражений не вызвал. Председатель даже посулил выдать ему свой карабин, от которого тот отказался.
– Ненада! Своими силами обойдусь.
Судачить ни у кого охоты не было. Поэтому сход сразу прекратился, быстро освободив темнеющую в сумерках улицу для беспечного озорства зимней позёмки.
Ефим Трофимович не угомонился. Взыграла в нём какая-то застарелая уязвлённость, что исподволь не давала покоя для утверждения чувства собственного достоинства. Всё у него в жизни выходило недоделанным. Вроде седьмой десяток пошёл, а вспомнить-то и нечего. Ни детей, ни внуков, ни иных подвигов бывший лесник на своём счету не имел. Войну и ту всю в тылу просидел на торфоразработках сменным мастером.
“Тьфу”.
Ефим Трофимович несколько дней следил за приготовлениями Никитина, и, когда тот вышел ранним утром на дорогу к лесу, попытался сговориться о совместных действиях.
– Человек Вы в здешних краях новый, а я энти леса как свои пять пальцев знаю. Все вдоль и поперёк исходил-изъездил.
Но Василий наотрез от помощи отказался.
– Лес – он везде лес, сам управлюсь.
Ефим Трофимович раздосадовался, но навязываться не стал.
Пару раз он видел, как Никитин возвращался под вечер в деревню, хотел подойти, поговорить, но угрюмый вид чужака его всякий раз останавливал.
Наконец, воспользовавшись возросшим любопытством односельчан, Ефим Трофимович решил вновь подкатить на кривой. Выслушав путаные речитативы старика, облачённого “интересом народа”, Василий с неохотой проговорил:
– Следы в лесу лосиные. За сохатым волк приходил. Теперь лоси вглубь подались, и хозяин за ними.
Ефим Трофимович даже обмяк от неожиданности.
– К-к-какие лоси!? Да тут во всей округе лосей отродясь не было. Нешто так может быть?
Но Василий, не впустивший гостя даже на двор, уже затворил перед его носом ворота.
Возмущённый столь непочтительным обращением, Ефим Трофимович до глубокой ночи вышагивал по своей маленькой светёлке, а когда успокоился, вдруг озарился смутной догадкой.
– Тут чё-то не чисто…
С этой поры он не выпускал деревенского приблуду из виду, контролируя буквально каждый его шаг.
Валька Федотов сидел возле телевизора и лениво слушал базлание ведущего популярного шоу про всякие проблемные семьи. Его мать, “Федотиха”, с соседкой Нюркой втихую квасили водовку на кухне и о чём-то вполголоса судачили. Валька их происки давно раскусил, но, впав в вялую хандру, продолжал бессмысленно пялится на черно-белый экран.
Дверь в сенках тихо скрипнула, и на пороге возник Ефим Трофимович.
– Доброго вечера, сударушки. Хлеб да соль!..
Гость попытался деланной весёлостью утаить свою озабоченность, чтобы избежать излишних расспросов. Захмелевшая Нюрка игриво подбоченилась и, забыв о сидящем в горнице Вальке, в тон Ефимовичу заголосила:
– А-а, вот и хахаль на огонёк! Слышь, Матвевна, а ты говорила, што на наши целки не найдётся нынче чьей-нибудь хотелки. А вот те женишок! Ой, да ты не смотри, Матвевна, что с Трофимыча песок сыпится, при хорошей-то бабе и пенёк сучками топырится.
Бабёнки зашлись в хохоте, но Ефим Трофимович в перепалку не вступил.
– Эта… Кланя, Валька твой дома?
Федотиха, заведённая подругой, попыталась выбраться из-за стола, однако, покачнувшись, бухнулась на место.
– А тебе на што мой Валька-то? Ра-а-абочий день кончился. Вишь отдыхаем… веселимся.
Из горницы показался Валька и снисходительно оглядел гостя.
– Чё те?
Ефим Трофимович сглотнул сухой комок в горле и проговорил с нервной хрипотцой:
– Пойдём-ка, паря, потолкуем. Не будем понапрасну мешать труженицам села… вечерять.
Уже не прощаясь, Ефим Трофимович покинул ненавистный ему дом. Валька Федотов с неохотой накинул полушубок, вышел следом.
– Ну, чё те? Никак на разборки позвал?
Ефим Трофимович подавил в себе свербевшее внутри раздражение.
– Ты, коли имеешь како-нибудь оружие, бери, и айда со мной, по дороге скажу.
Валька хмыкнул.
– Эвон чо! Я тебе што – шестёрка? Канай отсель, старичок, а то огорчу чем-нибудь тяжёлым.
Трофимович вздохнул.
– Не гунди, пацан, слышь, как собаки заходятся?
Валька было рыпнулся, но собачий вой донимал его уже второй день. С самой зоны их хвостатое племя он ненавидел всем своим гнилым нутром. Первое, что сделал, когда вернулся с зоны – удавил дворовую шавку матери.
– Ну, базарь, дедок. Если толково изложишь, уйдёшь отсюда целым.
– Чужак-то наш, Валя, не простой оказался… Гость у него оч-чень странный. Надо их обоих, голубчиков, успеть прищучить.
– Чё ты на него катишь? Никак срубить хочешь, что тот тя на толковище подсидел?
– Ты, Валя, свои зэковские замашки засунь куда подальше. Я таких героев за жизнь вдоволь насмотрелся. Если кишка тонка, так и скажи. Время дорого.
Валька снова рыпнулся, но очередная волна совершенно дикого собачьего воя заставила его остановиться.
– Ладно, дедок, пойдём, пощупаем твоего фраерка.
У столбушки ворот Ефим Трофимович подобрал своё старое охотничье ружьё и под ироничным взглядом Вальки спрятал его за полу.
– О, дедок, да ты без балды на разборки собрался. Ща-ас, верняк, всех замочим… при таких-то двух стволах.
Возле приземистой избёнки Никитина они остановились. Тускло светящиеся оконца были наглухо задёрнуты занавесками. Изнутри никаких звуков не доносилось.
Ефим Трофимович сдвинул ушанку набок и прислушался. Валька Федотов, несколько растерявший свой гонор по дороге, осторожно спросил:
– Ну, чего там?
– Чево, чево? Сам посмотри.
Старик вынул ружьё и двинул к воротам.
– Подожди-ка, дед, тут вот щелка есть. Дай я сперва посмотрю, партизанить потом будешь.
Пока Валька вглядывался сквозь найденную щелку в занавеске, Ефим Трофимович попробовал открыть калитку, но та была чем-то подпёрта со стороны двора. Краем глаза он заметил, как Федотов резко отпрянул от оконца и на корячках начал отползать от избы.
– Ты чо, Валёк, а?
Но тот сноровисто развернулся, и, уже не оглядываясь, кинулся прочь. Ефим Трофимович бросился следом. Федотова он нагнал уже возле его дома. Парень находился в невменяемом состоянии: глаза бегали, рот кривило от неконтролируемых судорог.
– Стый, слышь, оглоед, стый! Да куда ты, заполошный? Нешто в таком состоянии на глаза людям покажешься?
Но Валька ничего не соображал. Ефим Трофимович ухватил его за шиворот и силком потащил за собой.
– Во-от, а ты боялся.
После нескольких глотков самогона Вальке немного полегчало, и, хотя зубы выстукивали о края стакана неровные ритмы, в глазах появилась осмысленность.
– Ш-ш-то это было?!!
– А чё разглядел-то?
Вальку передёрнуло.
– Да морду… волчью, бля!
Ефим Трофимович усмехнулся.
– И-и, паря, а ты с кондачка хотел разобраться. Толковал же тебе: дело тут тёмное.
Валька отдышался и замотал головой, словно она у него отвязалась.
– Дак, Троф-фим-мыч, а чё ж волк-то… у эт-того хмыря… в избе…
Ефим Трофимович пожал плечами.
– Того не ведаю, Валёк. Я, как собаки-то завыли, выбежал на улицу и сразу к Никитинскому дому двинул… Там их и застал.
Федотов недоумённо уставился на старика.
– Кого “их”?
– Да Никитина с энтим самым волком. Здоровенный, знашь, такой. Будто телок.
Вальку вновь передёрнуло.
– Да-а, морда на меня выскочила… Думал, показалось.
Ефим Трофимович отобрал у потянувшегося к бутылке сотоварища стакан.
– Ты погоди, надоть дело до конца довести.
– Какое дело, какое дело?! Ты што, хочешь со своею пукалкой этава волка завалить? Не смеши. Тут пару карабинов надо, не меньше. А так нечего и соваться.
– А я думал, у тебя что…
– Думал, думал… Индюк тоже думал. В селе один карабин был, да и тот председатель этому Никитину хотел отоварить…
Валька от мелькнувшей у него неожиданной мысли даже забыл обидеться на Ефимыча за отнятый самогон.
– Слушай, дед, а как же этот фраер с волком-то закорешился?
Ефим Трофимович поднял указательный палец кверху и многозначительно проговорил:
– Во-от, Валя, тут-та весь фикус и зарыт. Не иначе энто волколак.
– Кто-о-о?
– Волколак… оборотень!
“Чего ты взбеленился?”
Волк неотрывно смотрел в окошко.
“Там люди”.
“Да какие в такую пору люди? Может, пьяный прошёл”.
Волк втянул в себя воздух и отошёл к печке.
“Не пьяные”.
Василий Никитин приводил в порядок карабин и с безмятежным спокойствием совершенно уверенного в себе человека смазывал затвор.
“Пока собаки не угомонятся, на улице делать нечего”.
Волк зевнул.
“Они не успокоятся”.
“Ничего, Коля, устанут пасть рвать, успокоятся. Шавки – они и есть шавки”.
Ближе к полночи волк снова потянул носом.
“Тебе лучше спать лечь”.
Василий в ответ зыркнул в его сторону с нескрываемым пренебрежением.
“А ты мне не указывай. Если б тебя, шалопая, здесь не разыскал, то через неделю-другую какой-нибудь хмырь подстрелил бы или подранил…”
“Не мог я больше среди людей”.
“А сам-то ты кто? А, Коленька? Никак себя уже в волки записал? Ты, братец, ежели около людей не ужился, то и в лесу чужим будешь”.
Волк тяжело вздохнул всем своим огромным телом и смежил веки.
“Эхх, Вася, в волчьей шкуре совсем по другому жизнь ощущаешь… Свобода, что ли? Но полная! Без всяких придумок. Словно у меня две жизни или крылья. В школе про эволюцию рассказывали, что человек – венец природы. А по мне ничего лучше нет, чем волком быть. И обратно перекидываться совсем не хочется”.
Василий досадливо качнул головой.
“Да-а… Дура ты! Что есть, полная дура. Батя же говорил, что не надо без нужды оборачиваться. Волком проще быть, оттого наша пугливая натура просит евоной свободы. Человек и есть “венец”, только горки, на которые он взбирается, такие крутые, что взобраться на них не каждому даётся. И все, кто, подобно тебе, со своей дороги сворачивает, становятся бездушными… демонами. Ты вот сколько времени в шкуру влезаешь?”
“Сейчас дня три, а раньше неделю уходило, после приходилось где-нибудь отлёживаться”.
“Во-от, Коленька, дальше ещё быстрей будет, только в человека возвращаться станет всё трудней и трудней… Пока вовсе не расхочется. То, что Надя от тебя ушла, ещё не повод мир охаивать. С таким характером много горького нужно испить, чтобы людьми не хворать… А Надя, как узнала, что ты пропал, так от меня не выходила. Всё у телефона сидела, ждала, что из милиции позвонят”.
Волк поднял голову и оглядел человека со снедающим вниманием.
“Да ей то что? Всё равно бы маялась”.
Долгое время братья молчали каждый о своём. Собачий вой на самом деле стал постепенно затихать. Уже под утро Василий поднялся и полез на полати.
Pulsuz fraqment bitdi.