Kitabı oxu: «Утешение временем. Как сберечь тепло воспоминаний и снова открыть свое сердце», səhifə 3
Сегодня пятая годовщина его смерти, а я практически в час, когда он умер, бросилась в объятия другого мужчины. Мне нужны были кожа, руки, теплая жизнь. Я хотела страстных порывов, силы, настоящего момента, желания. Хотела убедиться: я живу.
Опять я воображаю то, чего не было. При этом пришло время наконец заняться чем-то непристойным. Кто знает, сколько лет мне осталось, прежде чем я лягу рядом с ним и мое тело тоже станет кормом для кого-то и удобрением для кладбищенской земли. (Кстати, нужно удалить ртуть из пломб, чтобы не отравлять землю.) Может, я смогу жить дальше, как Катрина, и буду стоять в стеклянной витрине на стойке любимого бара.
Нет, я никому не бросилась в объятия, а просто ушла в свою комнату с чашкой чая и предалась воспоминаниям. Я не могла пойти в его комнату. Там уже давно живет молодая женщина, которая сегодня рано утром уже занималась вокальными упражнениями и весело напевала.
В час его смерти здесь царило глубокое спокойствие. И внутри меня тоже. Днем раньше я выступала на радио. Его паллиативный врач – так она мне потом рассказывала – остановилась на улице, чтобы меня послушать. Она не верила, что у меня получится связный рассказ. Он получился, и я этим не горжусь.
В это утро я поставила в его комнате музыку. Сюиты Баха для виолончели. В те дни и в последние недели он выносил только ясность. И жизнерадостность. Мне он разрешал читать ему только Иоахима Рингельнаца. Все остальное он отвергал, замирая в нервном, дрожащем смятении. Может быть, он мог слышать Баха даже во сне, под морфием. Я заварила себе чай и, усталая, присела на его кровать. Он спал. Дышал ровно. Между нами – тишина, мягкая тишина, и в ней – неожиданная гармония, созвучие. То, чего так часто не хватало в жизни, казалось, нам удается в смерти. Я подумала, что могла бы просидеть так еще пару дней. Так бы мы попрощались друг с другом. Я смотрела на серо-голубое весеннее небо, по которому плыли густые белые облака, и, утихомирив свою изможденность, в глубоком покое пила чай.
Мы достигли конца пути. Он умирал. Дома. Как я ему и обещала. Путь был долгим, борьба была тяжелой. Сейчас все было хорошо. Хорошо, что это происходило сейчас. Он не мог и не хотел больше жить – уже несколько дней ничего не ел и не пил, не принимал лекарства, выбивал из моей руки ложку, которой я собиралась его кормить. Я была готова и собрана – и в совершенном шоке, когда это произошло, когда он сделал очень глубокий и долгий, дрожащий беззащитный вдох и… и теперь я задержала дыхание и прислушалась, приложив ухо к его сердцу, нащупывая пульс пальцами. Я позвала его. Не сейчас, еще нет, пожалуйста, не оставляй меня сейчас одну, останься еще ненадолго, останься. Я говорила так, будто он гость, которого я прошу выпить со мной еще по бокалу и только потом уходить.
Но он ушел. Как раз весной. Когда все движется и прорастает, когда набухают почки и жизнь просыпается. Легче ли прощаться осенью? Когда и так все отцветает, проходит и впадает в спячку. Смерти плевать на время года. Она атакует, когда захочет. Забирает, кого захочет. Теперь забрала и его.
Это не был сон под морфием. Эта была смерть, в которой он исчез. Которая пришла в момент нежного созвучия между нами. Он ждал меня, чтобы умереть рядом со мной. Чтобы подарить мне последнюю близость, которая могла быть между нами. Как часто я нашептывала ему в последние недели, что он не должен жить ради меня, что он должен идти своим путем. И вот он это сделал. Ушел. А я осталась. Остаться – так же неизбежно, как и уйти.
Я открыла окно – птицы пели, как и раньше; я подумала, они празднуют жизнь, а потом несколько часов пролежала на нем и рядом с ним, с этим телом, которое я когда-то любила и которое, казалось, все еще дышало на этой стороне, пока он переходил на другую. Это было его тело – еще теплое и мягкое, не совсем еще труп, в нем еще чувствовался он – в переходе, в прощании, на пути домой. Он так любил рассказывать этот анекдот: «Человек приходит в бар, в котором празднуют чей-то день рождения. “Имениннику исполнилось пятьдесят”, – говорит бармен и наливает новому гостю пива. Тот поднимает кружку, поздравляет юбиляра и восклицает: “Вот и ты уже на пути домой”».
После двух инсультов, нескольких случаев воспаления легких и тромбозов, после легочной эмболии, трахеотомии, после недельной комы, после трахеостомы в горле, ПЭГ-зонда в желудке, пролежня, который долго не замечали, пока он не дошел до кости и едва не привел к летальному сепсису, после больничной инфекции, которая еще больше изолировала его в палате дурно пахнувшей реабилитационной клиники, куда в течение нескольких месяцев разрешалось входить только в халате, перчатках, маске и капюшоне, после медсестер, которые не умеют обращаться с кислородным аппаратом, врачей (были и психиатры), которые невнимательно ознакомились с его медкартой и давали ему не те лекарства или проводили человеку, жизненная нить которого и так уже оборвана, радикальное опорожнение для обследования желудочно-кишечного тракта, назначенное вовсе не ему, а пациенту из соседней палаты; после сорока семи дней в отделении интенсивной терапии, четырех месяцев в реабилитационной клинике и девяти с половиной лет ухода на дому – он с грустью отправился домой.
А я, вся растерзанная, осталась. Осталась, будто опоздала на поезд. Будто смерть – это цель, а жизнь – зал ожидания. В конечном счете так и есть. Осталась женой без мужа, сиделкой без пациента, вдовой без задачи. Как жить без забот, без давления, без страха, без экзистенциальных трудностей? Как жить человеку, который больше не нужен? Фигуре, напоминающей разобранный пазл, который нужно снова собрать из кусочков. Только как это сделать? И какая получится картина? Кем я была? В последние годы и раньше. Кем я была до болезни, кем во время нее, и кто я сейчас, и кем я буду в неопределенном будущем?
Как всегда, во времена беспомощности и смятения первый шаг – сидеть, уставившись в никуда. Потом читать, писать, работать. Собирать цветы или ставить их в вазы, кататься на велосипеде, смотреть, как колышутся листья на ветру, наблюдать за облаками, делать зарядку (иногда), втирать в виски aurum lavandula3, мыть голову, наносить макияж, красить губы – я не хочу смотреть в зеркало и видеть человека, который выглядит так, как я себя чувствую, – есть шоколад (к сожалению), обниматься с немногими близкими друзьями, покупать свечи под цвет стен в кабинете, наблюдать, как играют собаки, с завистью смотреть на безудержно, во все горло орущих детей, записывать свои кошмары.
