Kitabı oxu: «Милое общество»
ПАРИЖСКАЯ ПОЛИЦИЯ
МИЛОЕ ОБЩЕСТВО
Г. МАСЕ
БЫВШИЙ НАЧАЛЬНИК СЫСКНОЙ СЛУЖБЫ
Видеть, чтобы знать.
СЕДЬМАЯ ТЫСЯЧА
ПАРИЖ
Ж. ШАРПАНТЬЕ И К°, ИЗДАТЕЛИ
Улица Гренель, 11
1887
Права на перевод и воспроизведение сохраняются.
ОГЛАВЛЕНИЕ
I. Утро префекта полиции 3
II. В сыскной полиции 36
III. Птичка-мушка и Портос 46
IV. Кабачки 58
V. Карманники и карманницы 101
VI. Крепкие сейфы, слабые сейфы 159
VII. Кражи, называемые «американскими» 170
VIII. Кражи, называемые «верните мне» 180
IX. Хлороформисты 186
X. Кудри и локончики 203
XI. Торговая богема 221
XII. Преступники 226
XIII. Чёрная шайка 235
XIV. В полицейском участке 242
XV. Порок и разврат 253
XVI. На Центральных рынках 266
Эта книга ничему не научит преступников; они лучше полиции осведомлены о том, что говорится и делается. Разве для совершенствования у них нет судов присяжных, где необходимость просветить присяжных нередко вынуждает председателей суда, адвокатов и экспертов со всем искусством излагать способы, применяемые преступниками? Но профессиональный опыт автора, быть может, послужит честным людям, отцам семейств, которые станут внимательнее следить за своими детьми и за средой, в которой вращается молодёжь.
Читая описания некоторых натуралистических картин, скорее смягчённых, нежели сгущённых, следует видеть в них лишь стремление к нравственным преобразованиям.
Шампиньи, ноябрь 1886 года.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Утро префекта полиции
Под номером 7 на бульваре Пале находится один из входов в казарму Сите.
На вид эта дверь не является главным входом в здание, однако именно она — самая важная.
Как известно, не имея постоянного пристанища, Префектура полиции избрала местом своего пребывания… временного, но вечно временного, упомянутую казарму.
Её вход со стороны бульвара Пале, почти неотличимый от дверей соседних домов, ведёт в резиденцию префекта полиции и в служебные помещения его кабинета.
Кабинет этот, доступ к которому следовало бы облегчить всем имеющим к нему дело, разместили на такой высоте, до которой не дотягиваются многие мансарды старого Парижа.
От первого этажа их отделяют антресоль и два этажа — в общей сложности семьдесят девять ступеней довольно широкой лестницы.
Вестибюль украшает большое зеркало, позволяющее посетителям оглядеть себя с головы до ног и рассмотреть подробности своего туалета, зачастую более безупречного, чем их совесть.
В тот день, когда мы вводим читателя в это здание, здесь царит оживление, и не без причины.
Один префект, переставший нравиться, уходит, а его более счастливый преемник вступает в должность.
Один съезжает, другой въезжает — и всё это происходит одновременно.
Во дворе казармы-резиденции, именуемом Часовым двором, стоят два крытых фургона.
Оба кучера толкуют о погоде, пока чернорабочие снуют туда-сюда, нагружают один фургон и разгружают другой: груз в обоих случаях так невелик, что всё вместе легко поместилось бы на ручной тележке.
При парламентском строе, даже пользуясь доверием главы государства, удержаться на своём месте можно лишь чудом равновесия; министерства, префектуры и супрефектуры превратились в казённые постоялые дворы — так часто сменяются в них постояльцы.
С префектами дело обстоит так же, как с министрами: приход сопровождается плохо скрываемой радостью и желанием превзойти предшественника.
Уход — тревогой за будущее и сожалением о собственном бессилии.
Как известно, префектам полиции предоставляют мебель, отопление, освещение, бельё, посуду и всё необходимое для домашнего хозяйства. Мера весьма практичная, если принять во внимание непрочность их положения.
В казарме-резиденции личные апартаменты расположены на втором этаже; в тот день они были переполнены рабочими, которыми руководил надзиратель в чине бригадира.
Ковры чистили щётками, стёкла мыли, занавеси вытряхивали. Метёлки для пыли, веники и тряпки творили чудеса.
— Не отправить ли кухонную посуду к лудильщику? — спросил бригадир-надзиратель у служащего хозяйственной части, которому поручили руководить общей уборкой.
— Незачем; достаточно будет хорошенько её вычистить; полуда кастрюль оказалась долговечнее префекта: быть может, она переживёт и того, который прибывает ему на смену.
— А постельные принадлежности? — продолжил бригадир.
— Этим займусь я.
Пока в большом салоне, расположенном прямо под кабинетом префекта, происходил этот разговор, в самом кабинете трудились двое мужчин.
Это были новый префект и его племянник, исполнявший обязанности личного секретаря.
С похвальным усердием оба внимательно изучали множество механизмов этого великого и полезного полицейского учреждения, которому ежедневно грозят опасности, которое постоянно подвергается нападкам и тем не менее по-прежнему стоит на страже умного и трудолюбивого населения Парижа, служа ему защитой и в благополучные, и в тяжёлые дни.
По заведённому обычаю торжественный приём состоялся в виде шествия всего высшего полицейского начальства.
В обращении к начальникам различных служб префект в общих чертах изложил свои взгляды и планы относительно исполнения трудных обязанностей, только что на него возложенных; затем он отпустил всех со словами, давно ставшими шаблонными, ни на что не влияющими и столь же лживыми, сколь и правительственными:
«Рассчитывайте на меня, как я рассчитываю на вас. Я возьму на себя ответственность за всех служащих моего ведомства».
Звучит это хорошо и производит впечатление; но на простом языке подлинный смысл сказанного таков:
«Ни на что решительно не рассчитывайте».
При вступлении в должность его предшественник передал ему сведения о состоянии бюджета секретных фондов и его личное досье, хранившееся в архиве кабинета под номером…
Некоторые из донесений, содержащихся в этом досье, были снабжены пометками красным карандашом — верным признаком того, что прежде этого человека считали опасным и рекомендовали особенно тщательно за ним наблюдать.
В административном ведомстве цвет карандашей играет весьма важную роль.
Исход дел, равно как и судьба служащих, зависит от красных или синих скобок, проставленных в досье.
Редко кто становится во главе Префектуры полиции, не имея там уже своего досье, хотя само по себе это, разумеется, вовсе не обязательно. Судебный магистрат, зарекомендовавший себя на ином поприще, нежели политика, был бы лучшим префектом полиции; в глазах подчинённых он обладал бы гораздо большим авторитетом и более высоким нравственным достоинством.
Правда, префект, выбранный из среды судебных магистратов, и, само собой, магистрат выдающийся, оказался бы, пожалуй, недостаточно послушным орудием в руках министра.
Положение префекта полиции, некогда предмет всеобщей зависти, ныне уже почти никого не прельщает. Те, кто ещё добивается этого места с возгласом: «Полиция будет моей!», плохо знают её, а если имеют о ней кое-какое представление, то главная их цель — разузнать побольше о «милых товарищах».
Тот, кому известны слабости людей, способных в зависимости от обстоятельств причинить вред или оказаться полезными, обладает большой силой.
Как бы ни ненавидели бывшего префекта полиции, к нему всегда будут относиться с большим почтением: ведь он мог узнать столько всего!
Это не мешает тому, что, исполняя свои обязанности, этот парижский сановник, редко бывающий уроженцем Парижа, с одинаковым трудом добивается и страха, и любви. Принцип власти более не существует; он исчез вместе с уважением к тому, что достойно и должно быть достойно уважения.
Такое положение вещей, печальные последствия которого уже весьма ощутимы, свидетельствует о начале нравственного разложения общества — разложения, медленно, но неуклонно происходящего в наших учреждениях, которыми некогда восхищалась вся Европа.
Было десять часов утра.
Приоткрыв дверь кабинета префекта, дежурный привратник объявил:
— Господин генеральный секретарь.
Это был друг префекта.
После сердечного рукопожатия между двумя высшими руководителями парижской полиции завязался разговор.
— Как продвигается ваша чистка? — спросил префект.
— Я всё ещё над ней работаю и поражён добротными качествами, отличающими старых служащих. Я смог предложить вам только около десятка увольнений на пенсию.
— И это уже много, мой друг, любовь к реформам не должна доводить нас до того, чтобы мы расставались со служащими, которые исполняют свой долг.
Служащие таковы, какими их делает центральное управление, и, чтобы добиться от них преданности делу, не следует угрожать им увольнением. Здесь есть особые агенты, прошедшие через самые низшие чины; благодаря мужеству, терпению и профессиональному мастерству они достигли высокого положения; и сегодня они приносят значительную пользу. Они имеют право на уверенность в завтрашнем дне, которая помогает всякому служащему исполнять свою работу.
Так будем же проводить чистку… мягко, постепенно и без раболепия: не станем жертвовать всем ради того, чтобы удержаться на своих местах.
— Я разделяю ваши чувства; более того, должен признаться, что меня тревожат ваши новые сотрудники, которым предстоит заменить прежних. Сумеют ли они соответствовать требованиям нынешнего времени? У меня есть основания сомневаться, если судить по характеристикам, с которыми мне довелось ознакомиться.
Претендентов много, все они спешат занять места и, главное, имеют рекомендации, но я полагаю, что, особенно для оперативных служб, они далеко не отвечают сложности условий, в которых им придётся действовать. Есть качества, которые нельзя приобрести в одночасье.
— Что ж, на том и остановимся. Не следует лишать управление его лучших сил; не поддадимся влиянию извне и подождём, пока сами не сможем судить о служащих, тем более что требуемая чистка нужна лишь для удовлетворения частных интересов, нередко весьма сомнительных. Я отказываюсь устраивать массовое увольнение чиновников.
— Я вполне с вами согласен.
Дверь открылась, и привратник объявил о прибытии двух начальников отделений, генерального контролёра и начальника муниципальной полиции.
— Настало время докладов, — сказал префект. Мы продолжим нашу беседу вечером. Я пока ещё холостяк, и, если вы свободны, мы поужинаем вместе, а затем отправимся на бульвары с инспекционным обходом.
— Договорились.
Префект позвонил и велел пригласить объявленных начальников служб.
В этом строгом, торжественном, холодном помещении, безмолвном свидетеле стольких важных откровений, собралось высшее руководство Префектуры полиции.
Начальник второго отделения представил на подпись префекту документ, касавшийся движения наёмных экипажей, и сообщил о нескольких докладах относительно опасных или вредных для здоровья заведений. Удаляясь, он заверил, что приложит самые тщательные усилия к розыску и преследованию лиц, подделывающих всевозможные пищевые продукты.
Генеральный контролёр сообщил о начатом расследовании. Речь шла о человеке, арестованном накануне в восемь часов вечера по обвинению в преступлении против нравственности. Ночью виновный повесился на собственных подтяжках в арестантской камере полицейского поста.
Ответственность за это самоубийство падала на молодого младшего бригадира. Постовой полицейский пренебрёг обязанностью часто осматривать арестантские камеры, как того требует устав.
Дав эти объяснения, генеральный контролёр удалился.
В свою очередь начальник первого отделения представил префекту несколько докладов. Под конец приёма он попросил установить наблюдение в связи с предстоящим бракосочетанием, во время которого опасались скандальной сцены со стороны бывшей любовницы жениха — либо в мэрии, либо в церкви.
— Кто просит об этом наблюдении?
— Господин Л…, государственный советник, который женится на мадемуазель Т…
— А что это за особа, от которой опасаются скандального вмешательства?
— Замужняя женщина, живущая отдельно от мужа, с которой у господина Л… была мимолётная связь, давно уже прерванная.
— Нужно не допустить этого скандала. Часто ли поступают подобные просьбы?
— Слишком часто.
— А заслуживают ли просители хотя бы того, чтобы их защищали?
— Не всегда. Бывают просьбы об установлении наблюдения, которые можно назвать безнравственными. Иногда речь идёт о людях, соблазнивших и бросивших несчастных девушек, вся вина которых состояла в том, что они были бедны.
— И управление вмешивается, чтобы защитить бракосочетание подобных людей?
— Оно вынуждено это делать из-за угрозы публичного скандала, который, если его предвидели и не предотвратили, стал бы весьма неприятным делом. Впрочем, такие просьбы о наблюдении всегда подаются письменно и представляются вам, и ни одна из них не удовлетворяется без вашего согласия.
Добавлю, что господину Л… не в чем упрекнуть себя по отношению к женщине, желающей расстроить его свадьбу. Я знаю его лично и уверен, что он неспособен на дурной поступок.
После начальника первого отделения слово собирался взять его коллега — начальник муниципальной полиции, но префект обратился к нему:
— Хорошо ли вёл себя Париж минувшей ночью?
— Сейчас вы сами об этом судите.
И вот отчёт, который он прочёл вслух:
«I округ. — Улица Валуа: попытка убийства шеф-повара мойщиком посуды. Облава на семнадцать бродяг в церкви Сен-Жермен-л’Осеруа.
II округ. — Улица Сент-Фуа: сутенёр избил и ранил девушку из дома терпимости, содержимого госпожой Жирефф.
III округ. — Улица Тампль: сегодня утром, в шесть часов, пятилетнего ребёнка раздавила повозка молочника, лошадь которого неслась галопом».
— Я уже не раз замечал, — сказал префект, — что повозки молочников, мясников и торговцев потрохами обычно ездят слишком быстро. Я желаю, чтобы к возницам этих повозок применялись самые строгие меры.
— Я за этим прослежу, — ответил начальник муниципальной полиции и продолжил чтение.
«IV округ. — Ничего.
V округ. — Ничего».
— Вот два образцовых округа, которые следовало бы поставить всем в пример.
«VI округ. — Улица Месье-ле-Пренс: ночной шум и скандал между студентами из-за девушек».
— Вечно беспокойная молодёжь учебных заведений.
«VII округ. — Авеню Ловендаля: серьёзная драка; двое солдат и одно гражданское лицо получили довольно тяжёлые ранения. Военные власти извещены.
VIII округ. — Кур-ла-Рен: два ареста за публичное нарушение благопристойности.
IX округ. — Бульвар Итальянцев: арест трёх маленьких девочек, занимавшихся попрошайничеством. Они продавали цветы, прикрывая своё попрошайничество видимостью торговли.
X округ. — Набережная Жеммап: попытка самоубийства молодой женщины, бросившейся в канал. Двое городовых вытащили её из воды живой и срочно доставили в больницу Сен-Луи».
— Известно ли, что побудило её к этому отчаянному поступку?
— Нищета, — ответил начальник муниципальной полиции.
— Нужно ей помочь.
— Я распорядился провести расследование о её положении и уже завтра прикажу вручить ей от вашего имени сто франков.
— Раз уж речь идёт о добром деле, не откладывайте его до завтра. Для тех, кто страдает, время тянется долго.
— Будет сделано, как вы желаете.
«XI округ. — Улица Фобур-дю-Тампль: неизвестный нанёс удар ножом в руку торговке вином, госпоже Капитон. Рана серьёзная. Предполагают месть.
XII округ. — Авеню Домениль: торговка рыбой несколько раз ударила подсвечником по голове консьержку, которая пыталась помешать ей тайно съехать с квартиры. Обвиняемая арестована.
XIII округ. — Бульвар Опиталь: прохожие добились ареста пьяного возницы, который с жестокостью избивал своих лошадей. — Улица Жанны д’Арк: один сутенёр изувечил другого сутенёра».
— Какого рода увечье?
— Из-за пятнадцатилетней девушки, по профессии тряпичницы, два сутенёра, один из которых был любовником этой девочки, подрались у дверей кабачка.
Обнажённые до пояса, они сперва сцепились врукопашную.
«Я с тебя шкуру спущу», — говорил один.
«Я с тебя самого шкуру спущу», — отвечал другой…
И кулачные удары посыпались градом.
Увидев, что её любовник начинает уступать, молодая тряпичница, наблюдавшая за схваткой, закричала:
«Не утруждайся, милый, откуси-ка ему нос!»
Не успела она произнести эти слова, как её сутенёр одним укусом оторвал нос своему противнику.
— Вот своеобразный способ пометить врага, чтобы потом его узнать.
А удалось ли схватить этого свирепого драчуна?
— Его тотчас же арестовали и поместили в полицейский пост в распоряжение комиссара полиции.
Начальник муниципальной полиции продолжил чтение:
«XIV округ. — Улица Дагер: смерть молодой женщины от сильного маточного кровотечения, вызванного действиями с целью прерывания беременности.
XV округ. — У Гренельского моста из воды извлечён труп, пролежавший в ней больше месяца.
XVI округ. — Улица Помп: похищение двух несгораемых шкафов из конторы общества „К. Д. и К°“. — Оба шкафа, в которых находились значительные суммы в облигациях и банковских билетах, сорвали с креплений и перевезли на бульвар Ланн, где в четыре часа утра городовые обнаружили их взломанными и пустыми.
XVII округ. — Бульвар Перейр: три ночных нападения. Произошёл обмен револьверными выстрелами. Один из нападавших, по-видимому, ранен. Арестов не было.
XVIII округ. — Улица Маркаде: начало пожара у торговца зерном. Ущерб незначителен.
XIX округ. — Улица Пуэбла: драка с применением ножей между немецкими, итальянскими и французскими рабочими. Двое пострадавших находятся в больнице. Произведены аресты. Подробный рапорт будет представлен в течение дня».
— Комиссар полиции уже должен был известить меня об этом деле, — сказал начальник кабинета, вошедший к префекту во время чтения отчёта. — Дело касается иностранцев и относится к моей компетенции.
Начальник муниципальной полиции продолжал:
«XX округ. — Кража со взломом у торговца табаком и напитками, заведение которого находится на улице Менильмонтан. Злоумышленники, пока ещё неизвестные, похитили двадцать пять коробок сигар и несколько бутылок ликёров».
Когда чтение отчёта закончилось, префект на мгновение задумался.
— В общем, ночь прошла не так уж плохо! — сказал начальник муниципальной полиции.
— Я так не считаю. Эта ночь представляется мне достаточно богатой всевозможными происшествиями и преступлениями: ночные нападения, покушения на убийство, насильственная смерть, кражи со взломом… Чего же ещё нужно?.. И вдобавок два похищения несгораемых шкафов, пополняющие и без того слишком длинный ряд преступлений подобного рода.
Дерзость злоумышленников больше не знает границ. Они без помех действуют в любой час в домах или на улицах, ничем не тревожимые.
Необходимо во что бы то ни стало положить конец этому плачевному положению вещей и показать, что муниципальная полиция способна выполнить возложенную на неё задачу.
Если бы непримиримая пресса узнала эти подробности, какой это был бы для неё повод обрушиться на управление и на меня самого!
— И всё же надзор ведётся настолько деятельно, насколько это возможно.
— Во всяком случае, он не приносит результата, — с некоторой горячностью возразил префект. — Эти кражи несгораемых шкафов ставят меня в тупик. Это неслыханная дерзость. Злоумышленники ночью проникают в конторы, срывают с креплений такие тяжёлые предметы, выносят их и взламывают ломами и молотками прямо на улице… Согласитесь, что это уж слишком.
Чем же занимались прошлой ночью городовые XVI округа?
— Их отвлекло от обычного наблюдения одно серьёзное дело, которое не фигурирует в моём общем отчёте и о котором я сейчас вам расскажу.
— Во всяком случае, я желаю, чтобы меня держали в курсе дальнейшего хода дела об этих двух несгораемых шкафах.
— Как только появится что-нибудь новое, я вам сообщу.
— Есть ли у вас число арестов, произведённых со вчерашнего дня?
— За двадцать четыре часа в Депо заключили сто тридцать шесть человек: несколько больше обычного среднего числа, составляющего сто двадцать.
Из этих ста тридцати шести арестов четырнадцать приходятся на женщин, занимающихся проституцией, состоящих и не состоящих под полицейским надзором.
Кроме того, в специальный лазарет поступили пять человек, страдающих душевным расстройством.
Наконец, в Депо приняли на временный приют троих заблудившихся детей.
— Есть ли у вас какие-нибудь особые происшествия, о которых следует мне доложить?
— У меня имеются два рапорта, заслуживающих вашего внимания.
Вот первый. Он касается молодой особы, которую её бывшая служанка велела арестовать и доставить в полицейский пост на площади Сен-Сюльпис за то, что она была одета в мужской костюм.
— Сейчас не карнавальное время; следовательно, это правонарушение.
— Но не для особы, о которой идёт речь, мадемуазель Иды В…, получившей от вашего предшественника разрешение носить мужскую одежду.
— А чем было вызвано такое разрешение?
— У мадемуазель В… растёт светлая борода, придающая ей вид молодого мужчины. К тому же у неё мужские манеры и даже мужской характер. Она фехтует, охотится и при случае порой бывает груба со своими слугами. Если не считать этих странностей характера, это весьма порядочная особа. Её родители, которых она не покидала, являются собственниками и живут на улице Сен-Доминик.
Мадемуазель В… решилась попросить разрешения одеваться мужчиной из-за непристойных и даже скабрёзных шуток, которые вызывало её появление на улице в одежде своего пола.
— Полагаю, её не оставили под арестом? — спросил префект.
— Её немедленно отпустили, едва она предъявила разрешение.
— Почему бывшая служанка велела её арестовать?
— Из мести.
— Постановление префекта Дюбуа от 7 ноября 1800 года, разрешающее в отдельных особых случаях переодевание в одежду другого пола, предписывает лицам, получившим подобное разрешение, ни под каким предлогом не появляться в своей заимствованной одежде на балах, представлениях и в других открытых для публики местах собраний. Знаете ли вы, соблюдает ли мадемуазель В… это предписание?
— Она ходит только в церковь… а ведь церковь тоже является открытым для публики местом собраний. Таким образом, можно было бы воспользоваться этим нарушением, чтобы отобрать у неё выданное разрешение.
Префект слегка наклонил голову набок — движение, довольно ему свойственное, — и ответил:
— В делах совести я сторонник самой полной свободы. Религиозные убеждения налагают определённые обязанности, среди которых на первом месте стоит посещение церквей. Поэтому я не вижу оснований отнимать у мадемуазель В… предоставленное ей разрешение… и оставляю его в силе.
Какое же теперь другое особое происшествие вы хотели мне сообщить?
— Оно касается дела, случившегося у женщины лёгкого поведения по прозвищу Маниль, которая живёт в роскошном особняке на авеню Эйлау.
В два часа ночи, как раз в то время, когда совершалась кража двух несгораемых шкафов, городовые, обходившие участок перед особняком этой женщины, одновременно услышали женские крики, два выстрела и грохот разбившегося большого зеркала. Они попытались войти в дом, но безуспешно. Тогда один из них отправился известить начальника своего поста и комиссара полиции, в то время как его товарищ остался наблюдать за окрестностями особняка, перед которым стояла частная карета, запряжённая парой лошадей, а кучер её невозмутимо сидел на козлах.
Городовой обратился к кучеру с вопросом, но тот ответил лишь: «Nein, mein Herr», — и никаких других объяснений страж порядка от него не добился.
Дверь особняка приоткрылась, чтобы выпустить двух молодых людей, один из которых, очень бледный, опирался на другого. Оба сели в карету, которая во весь опор помчалась в сторону Триумфальной арки, так что городовой не мог за ней последовать.
Префект полиции молча выслушал этот рассказ.
Начальник муниципальной полиции продолжал:
— Спустя мгновение прибыли офицер полиции, несколько агентов и комиссар полиции, который потребовал, чтобы ему открыли дверь именем закона. Этот чиновник допросил Маниль и домашнюю прислугу особняка.
Из совокупности полученных показаний следует вот что:
Бразилец и мексиканец, пришедшие провести вечер у Маниль, затеяли карточную партию. Они играли в игру под названием «Красная и чёрная».
По ничтожному поводу между ними возник спор, и они принялись бросать друг другу карты в лицо.
Оба были влюблены в Маниль и ревновали её друг к другу, а потому искали повода для ссоры, который и предоставили им карты.
Бразилец воскликнул, погрозив кулаком своему противнику по игре и сопернику в любви:
«Сегодня утром я застал вас с Маниль на месте измены; я простил её, я знаю, что она мне изменяет, я люблю её и жестоко от этого страдаю: сегодня вечером я твёрдо решил больше с вами не встречаться». Затем, отшвырнув диваны и кресла, он быстро выхватил кинжал и метнул его в мексиканца. Тот едва успел пригнуться, и оружие, пролетев над его головой, вонзилось в драпировку.
В свою очередь мексиканец выхватил револьвер, сказав противнику: «Надо с этим покончить; этой ночью здесь должен остаться только один из нас».
Выстрелив, он послал первую пулю в большое венецианское зеркало, которое разлетелось на куски; вторая пуля попала бразильцу в левое плечо.
— Настоящая дуэль по-американски, — заметил начальник кабинета.
— Рана бразильца тяжела? — спросил префект.
— Комиссар полиции ещё не успел допросить обоих молодых людей, которые после схватки будто бы помирились. Мне известен адрес бразильца. Это несовершеннолетний по имени Антонио. Уже несколько дней я велел наблюдать за ним по просьбе его матери, вдовы, обладающей многими миллионами, недавно поселившейся в Париже. Она просила меня вмешаться, чтобы вырвать сына из искусных и изощрённых соблазнов Маниль, в которую он безумно влюблён: он хочет либо жениться на ней, либо пустить себе пулю в лоб.
— Маниль — опасная мошенница, известная у нас? — спросил префект.
— На неё имеется несколько незначительных заметок; но одна сводница, служащая мне осведомительницей, должна прислать её биографию с поучительными подробностями об образе её жизни. Уже сейчас я могу рассказать вам о её фотографическом альбоме; он весьма любопытен и содержит собрание портретов её поклонников. На обороте каждого портрета она записывает, насколько щедр был его обладатель.
Это её кассовая книга.
В этом альбоме преобладают иностранцы, составляющие самую солидную часть её клиентуры.
Говорят, будто она тайно принимает у себя одного высокопоставленного французского политического деятеля.
— Ваша сводница-осведомительница проявила сдержанность в своих откровениях, скрыв от вас имя этого человека, которого она знает так же хорошо, как мы с вами, поскольку его портрет помещён в самом начале любовно-финансового альбома Маниль.
— Вижу, что об этой женщине вы осведомлены лучше меня, — ответил начальник муниципальной полиции, с досадой закусив губы, и прибавил:
Однако я всё ещё спрашиваю себя, кто может быть этот человек… таинственный, видимо, только для меня.
— На последнем приёме в Министерстве иностранных дел, — продолжил префект, — вы при мне по-братски пожали руку этому великому дипломату.
Начальник муниципальной полиции с трудом удержался от восклицания. Дипломат, на которого намекал префект, был последним человеком, которого он мог бы заподозрить.
— Есть ли у вас ещё что-нибудь для моего рассмотрения?
— Вот четыре анонимные революционные афиши.
Префект развернул один из листов бумаги.
Это была афиша, напечатанная красными буквами на чёрном фоне. Внизу вместо подписи находился рисунок человеческого черепа, над которым был изображён кинжал.
— В них обращаются к безработным, — продолжил начальник муниципальной полиции; — объявляют войну буржуа и угрожают смертью эксплуататорам пролетариата под клич «Да здравствует Коммуна!»
Эти афиши были обнаружены расклеенными минувшей ночью в XI округе.
Уже в прошлом месяце в том же округе расклеивали рукописные афиши, также анонимные. По-видимому, кто-то хочет вызвать восстание в густонаселённых кварталах, подстрекая рабочих против хозяев и собственников.
Я распорядился установить общее наблюдение, чтобы застать и арестовать расклейщиков.
Начальник кабинета улыбнулся.
— Всё это весьма ловко устроено, — сказал он; — однако авторы этих афиш могли бы, по-моему, заменить череп и кинжал… большой мухой.
— Почему? — живо возразил начальник муниципальной полиции.
— По очень простой причине: эта мнимая попытка поднять восстание представляется мне делом тайных агентов, оказавшихся в затруднительном положении. Они прибегают к приёму некоторых театральных директоров, которые, не имея успеха, снова ставят «Белую даму» или «Лионского курьера». Сборы обеспечены на несколько дней, и это позволяет подготовить новую пьесу.
— Стало быть, вы не верите в существование заговора? — спросил задетый за живое начальник муниципальной полиции.
— Поверю, когда вы арестуете какого-нибудь расклейщика… да и тогда, если это случится, я опасался бы, как бы нам не пришлось упрекать себя в предварительном заключении какого-нибудь бедняги, которому вложили в руку двадцать су, горшок клея и несколько афиш… лишь затем, чтобы обеспечить ему жильё в Мазасе.
— Мне кажется, вы заходите немного слишком далеко, — язвительно возразил начальник муниципальной полиции.
— Таково моё убеждение, — продолжил начальник кабинета. Рассматривая дело, в котором нагромождены многочисленные, похожие один на другой образцы этих анонимных сочинений, якобы подстрекательских; изучая, с другой стороны, донесения ваших тайных агентов; сравнивая слог, изложение и содержание тех и других, я был поражён их семейным сходством, в котором мне почудилось доказательство самого близкого родства.
Сегодня утром я как раз выразил своё удивление по поводу этого сходства. Канцелярский служащий, только что принёсший мне дело, сказал своим обычным тоном:
«— Видите ли, начальник, все эти сочинения, подписанные… „Кто знает?“… „Молчание“… „Тайна“… вовсе не так таинственны, какими хотят казаться. На мой взгляд, „Тайна“, „Молчание“, „Кто знает!“ — одно и то же лицо, которое вполне могло бы называться „Нуль“».
Если вы желаете, господин префект, положить конец подстрекательским афишам, упраздните секретные фонды, предназначенные для политических осведомителей. Вот где лекарство. Испытайте его, и вы увидите, что сделаете доброе дело, одновременно сэкономив деньги.
Пока начальник кабинета говорил, его коллега из муниципальной полиции с трудом скрывал досаду, которую испытывал; однако он ничего не возражал против высказанных суждений, намереваясь позднее опровергнуть их, доказав безусловную необходимость политических осведомителей.
