Kitabı oxu: «Дневник каннибала. История японского людоеда, который вместо срока получил славу», səhifə 2

Вдруг я заметил отражение нашей пятерки в стеклянной двери кафе. Почти окруженный белокожими, в сером пиджаке сидел маленький азиат. Я машинально отвел взгляд. На часах было уже 10:30.

– Ну что, пойдем? – сказал я после того, как мы послушали несколько поп-песен в автомате. Я встал и потянулся за мелочью в карман.

– Все нормально, не надо, – сказали все в один голос, махнув руками.

Когда мы направлялись к ресторану, я рассказал Рене о своей поездке в Грецию в прошлом году.

– Я тоже как-то ездила с родителями. Но не на острова. В город…

– Афины? – спросил я, но мы уже подошли к ресторану, и она не ответила. Вместо этого она направилась к столику, на который указывал один из французов.

Рене села напротив француженки, рядом с ней – один из парней, как и раньше. Казалось, они были парой. Место рядом с Рене оставалось свободным.

– Хочешь сесть сюда? – спросил я у другого француза, махнув рукой.

– Ты садись, – сказал он. И я сел.

Руки Рене, обнаженные и белые, привлекли мой взгляд. Наконец-то я почувствовал, что нахожусь рядом с ней. Однако почти сразу она подняла руку ко лбу:

– У меня болит голова, – сказала она.

– Воды, выпей воды, – сказал я, внезапно встревоженный, что ей может стать хуже. – Можно немного воды, пожалуйста? – обратился я к официанту.

– Аспирин, аспирин, – кто-то сказал полушутя.

Принесли воду.

– Все в порядке, – ответила она на мой вопрос. На вид это не казалось чем-то серьезным. Однако, когда наливали вино, ее бокал остался полупустым.

– Я не могу много есть, – сказала она, когда принесли меню.

– Я тоже, – отозвалась француженка.

Парни молча изучали меню, словно вечер складывался неудачно. Мне показалось, они были недовольны француженкой и ее решением не есть. Ведь ужин – самая приятная часть дня.

Мы все заказали блюда из одинакового меню за 30 франков, удивительно разнообразного.

– У тебя французский очень хорошо продвинулся, – сказал Рене парень, сидевший в углу. Он был дружелюбнее второго и слегка полноват. Все трое познакомились около семи месяцев назад, и я пытался представить себе, какой была Рене тогда, когда только приехала в Париж. Говорила ли она плохо? Или у нее был сильный голландский акцент? Или, может быть, сейчас она просто стала привлекательнее в их глазах?

Рене подняла голову и посмотрела на нас, но ничего не сказала. Разговор вскоре перешел на учебу, знакомых, увлечения и даже на инаугурацию президента Миттерана.

– Хочешь пойти с нами на инаугурацию? – спросил полноватый парень.

– Нет, – сухо ответила Рене. Она говорила мало, и я гадал, болит ли у нее все еще голова.

Разговор о греческой еде навел кого-то на мысль в следующий раз сходить в японский ресторан. Еще одна возможность встретиться, подумал я. Когда подали закуски, француженка, сидевшая напротив, предложила немного Рене. Та взяла вилкой кусочек с тарелки и положила себе в рот.

Так как я заказал то же, что и Рене, француженка предложила попробовать и мне. В это же время полноватый парень, заказавший то же самое, тоже пододвинул мне свою тарелку. Я замешкался, но все же потянулся к тарелке француженки.

Я взял немного с того места, где остался след от вилки Рене… У блюда был чесночный вкус, типичный для греческих закусок.

В качестве основного блюда у нас с Рене также оказалось одно и то же мясо. (Вероятно, я специально заказал такое же, стараясь подражать ей.) Мы видели, как мясо на шампурах жарили с жаром за большим окном прямо перед Рене. Она и француженка, склонясь головами, смотрели на происходящее. Может, им наскучила беседа, а может, их действительно заворожило это зрелище. В любом случае, какое-то время их спины были обращены к нам.

Сквозь белые руки Рене, которые в полумраке казались слегка парящими, я видел коричневые куски мяса, блестевшие в красном пламени. Даже когда мясо подали на тарелках, принесли к нашему столу и оно оказалось в наших желудках, на небе все еще оставался отблеск света, а на улице продолжал идти народ. Кто-то с улыбкой прокомментировал вечер:

– Какая чудесная ночь. Обычно в это время холоднее.

– Да, это редкость.

Их разговор донесся до нашего стола. И в этот момент я почувствовал освежающий и очень приятный ветерок – до сих пор помню, как он коснулся моей щеки…

Мы только что доели десерт и ждали кофе, когда Рене внезапно сказала:

– Мне нужно домой…

– Но я думал, мы все собираемся в диско… – сказал кто-то.

– Завтра рано вставать. Мне нужно присматривать за детьми… – ответила она. Она стала искать в сумке деньги, но нашла только стофранковую купюру. Я тут же заглянул в свой бумажник – у меня были купюры по 50 франков, я передал ей одну, получив ее сотню в ответ. Пусть это были просто деньги, но мне доставило удовольствие получить от нее что-то. Я на мгновение задержал пальцы на купюре, будто ища в ней тепло ее руки.

Она поднялась. Пока она еще стояла передо мной, я сказал:

– Я тоже пойду. Я не очень хорошо знаю, где станция метро…

Даже мне самому мой тон показался поспешным. Она достала карту и начала объяснять дорогу. Естественно, все у меня сразу вылетело из головы. Я тоже собрался платить, но у меня тоже ничего не было мельче пятидесяти. В надежде, что мы еще встретимся в кафе, я оставил всю купюру на столе. Никто ничего не сказал. Улыбки с предыдущего вечера, когда они настаивали заплатить за меня, вдруг исчезли, и я почувствовал, как между нами выросла дистанция.

Рене резко протянула руку и схватила чашку кофе, стоявшую перед полноватым парнем. Одним глотком она выпила все.

– Мне пора, – сказала она, улыбнувшись. Француз слегка удивился, но затем тоже улыбнулся. Я почувствовал легкую зависть.

– Ну, прощай, – сказал кто-то.

Я немного опешил и выпалил:

– Но ведь не «прощай», правда? Мы же собирались пойти вместе в японский ресторан?

– Ах да, верно, – откликнулся кто-то, и мне пришлось взять организацию на себя. Рене не дала свой адрес никому, кроме меня, и я остро осознавал, что я единственный, кто его знает. Конечно, я не имел дурных намерений. Просто после того, как мы провели вместе этот вечер, мне казалось само собой разумеющимся, что мы уже обменялись адресами. Вот почему я так удивился, когда после всего Рене могла просто подняться и, сказав сухое «прощай», уйти. И это после семи месяцев в одном классе – в этом было что-то пугающее.

Пока она еще разговаривала с кем-то из компании, я быстро попрощался и ушел. Почему-то я не хотел, чтобы остальные видели, как я ухожу вместе с ней…

Когда я вышел на темную улицу, она догнала меня. Один на один с ней, я вдруг задался вопросом, какая она женщина и почему идет рядом со мной. В каком-то смысле она снова стала совершенно незнакомой, и у меня появилось странное желание хотя бы представиться. В компании мы общались свободно, но теперь, наедине, между нами возникло какое-то отчуждение. Я чувствовал, будто мы впервые смотрим друг на друга. Между нами, скорее всего взаимно, возникло ощущение осторожного прощупывания.

– Ночью на этих улицах может быть опасно, если идти одной, – сказал я, чтобы разрядить неловкое молчание, повисшее между нами. Она бросила на меня взгляд и улыбнулась отстраненно. Я снова начал говорить о французском языке – видимо, все еще не мог поверить, что она смогла так хорошо овладеть им всего за шесть месяцев. Она объяснила, что проводила много времени с английской подругой и в основном говорила по-английски, из-за чего ее французский почти не прогрессировал. Но потом все изменилось.

Рене начала рассказывать о своей квартире, как она расположена рядом с Латинским кварталом и выходит окнами на сад Люксембург, который впереди все еще представлялся лишь темным силуэтом.

– Это действительно идеально! – воскликнула она. Я никогда не забуду, как она произнесла слово «идеально». Я подумал, что ей действительно нравится жить в Париже, и внезапно вспомнил свои первые дни здесь, когда все казалось чужим и трудным.

– Это твой первый раз в Париже?

– Нет. Я уже была здесь с семьей.

– А, ну тогда хорошо, что ты уже знала город.

Для меня поездка в Париж была первым опытом заграницы, первой причиной завести загранпаспорт. То есть, это была моя первая поездка за рубеж. Для Рене «заграница» – это всего лишь несколько часов на поезде или машине. Мое понимание этого слова было совершенно другим.

– Я, наверное, поеду в Голландию этим летом.

– Амсрад? – переспросила она. – Амсрад?

В тот момент я впервые услышал об этом голландском городке, где жила ее семья.

Она говорила быстро, и я подумал, что она говорит «Амстердам». Я уже решил, что хочу навестить ее там. Но если она действительно сказала «Амстердам», то, как мне показалось, разговор стал нарочито общим, и шанс увидеть, где она живет, становился минимальным. Возможно, она что-то заподозрила и намеренно изменила тему.

– Ты знаешь музей Ван Гога? Я очень хочу туда, и еще в музей Рембрандта… – сказал я. Но она ничего не ответила, продолжая смотреть вперед, пока шла. Наконец мы вышли на площадь, и перед нами возник Пантеон – его огромный купол терялся в темном, теперь уже ясном, небе. С одной стороны стояли белые деревья, которые в темноте казались парящими. Также неподалеку виднелась какая-то наспех собранная сцена.

– Что это? – спросил я, сам того не осознавая.

– Это для инаугурации Миттерана… – ответила она, хотя я уже и сам догадался.

Я почувствовал прилив волнения и запрыгнул на сцену.

– Социалистический фестиваль? – рассмеялся я. Она тоже засмеялась, стоя у навеса сцены. Я обедал с этой девушкой, мы собирались вместе в кино, в японский ресторан, мы увидимся снова. Все это промелькнуло у меня в голове, и я почувствовал простую, искреннюю радость. С новым президентом общество стояло на пороге перемен, в воздухе витало возбуждение. Стоя на сцене, мне захотелось прыгнуть, но вместо этого я просто спрыгнул обратно на дорогу перед Пантеоном.

Она вдруг оказалась в лучах света, льющихся из витрин неподалеку. Ее освещенная фигура словно парила в темноте. Мы прошли мимо кафе, и один из мужчин внутри, увидев ее, присвистнул, а потом что-то крикнул. Она действительно выделялась, – подумал я.

– По ночам всякие люди бывают, – сказал я ей. Она рассмеялась и пошла дальше с каким-то безразличием. Казалось, она даже не осознает, что привлекает мужчин.

– Мой брат был в Японии, – вдруг сказала она.

– Правда? – какое-то время я молчал, а потом спросил: – И что он сказал?

Я уже не помню точно, что она ответила – что-то про красивые кимоно, про то, что он привез ей одно… Я попытался представить себе, как она выглядела бы в кимоно.

Наконец мы добрались до театра Одеон. За стеклом, теперь уже неосвещенным, белели афиши предстоящих спектаклей.

– Ты смотрела здесь какие-нибудь пьесы? – спросил я, но она толком не ответила. Внезапно остановившись, она сказала:

– Метро чуть дальше, но, по-моему, поезда уже не ходят. Я живу рядом, так что пока.

Меня удивила ее внезапная отстраненность, и я спросил:

– Здесь безопасно?

– Конечно, – ответила она, одарив меня улыбкой.

– Но ты дашь знать насчет похода в кино? – спросил я.

– Ах, – сказала она, словно только что вспомнив что-то, – мне все равно надо будет позвонить Ким (той корейской девушке), так что, что бы я ни решила, просто спроси у нее на следующей лекции, ладно? Я не приду…

Она сказала, что собирается на неделю в Нидерланды, чтобы навестить подругу.

– До скорого, – сказали мы одновременно, махнув друг другу на прощание.

Не оглядываясь, я направился к метро, оставив Одеон позади. У станции стояла длинная очередь такси. Я помахал в сторону машины посередине, и водитель, похоже, в очень хорошем настроении, крикнул:

– Прыгай!

– С Миттераном никто не хочет застрять в такси! – воскликнул он, и, словно смакуя момент, добавил: – Будут перемены!

Его воодушевление передалось и мне, усиливая мое собственное – ведь я только что расстался с Рене. Людей было так много, что трудно было поверить, что это – глубокая ночь. Я даже услышал, как мое сердце будто шепчет: «Будут перемены, будут перемены». Мы с водителем проговорили всю дорогу до моей квартиры.

Глава третья

На следующий день я начал размышлять о поиске японского ресторана, но тут мне пришла в голову мысль – а может, будет лучше поужинать у меня дома? Конечно, я хотел пригласить Рене к себе. Но еще я подумал, что это будет веселее, чем в каком-нибудь душном ресторане. Я решил приготовить сукияки. Я делал его однажды, лет десять назад, когда снимал комнату в Японии. Правда, большую часть рецепта я уже подзабыл, поэтому мне пришлось несколько раз звонить знакомому, чтобы уточнить, как именно его готовить.

На следующей неделе я рассказал об этом остальным на занятиях. Рене в тот день не было. По привычке я зашел в университетскую столовую, чтобы немного отдохнуть. Там я увидел французского парня и корейскую девушку, они стояли и о чем-то разговаривали.

Я улыбнулся и уже собирался подойти, но они были погружены в разговор и, казалось, не заметили меня. Вскоре они рассмеялись над чем-то. Они посмотрели в мою сторону, как будто заметили меня, но ничего не сказали, продолжая вести себя, как прежде.

– Вы получили звонок… от той голландской девушки? – спросил я. Они посмотрели на меня сверху вниз, но все равно продолжали смеяться.

Я уже хотел повторить вопрос, когда корейская девушка вдруг сказала:

– Что?

Ее лицо потемнело, она нахмурилась.

– Да… да, она звонила, – сказала она и хихикнула, как будто вспомнила что-то забавное. Французский парень обернулся и теперь облокотился на стену. Они снова засмеялись вместе. Пока я пытался понять, что тут такого смешного, мне вдруг стало ясно: они, похоже, смеются над тем, с какой серьезностью я воспринял предложение Рене.

– Ну и? – неловко спросил я. – Она что-то говорила?

– Ну и что? – ответила она, наконец подавив смех. – Она звонила мне в выходные. Говорила про то, о чем вы с ней говорили – она предложила тебе сходить на спектакль Ионеско…

– Спектакль? – переспросил я про себя. – Не кино? Не «Вестсайдская история»?

Но по их виду было ясно, что это их совершенно не касается, и я перестал задавать вопросы. Испытывая сильное чувство неловкости, я вернулся в аудиторию.

На занятии мы все еще изучали Антуана Галлана. Без особой причины я сел на то же место, где на прошлой неделе сидела Рене. Некоторое время я смотрел в окно, а потом достал из сумки лист бумаги и начал рисовать на нем схему с указанием дороги к моей квартире.

Я хотел отдать ее остальным. Но тут меня вдруг посетила мысль: а будет ли эта схема вообще полезной?.. Без всякой причины на меня нахлынула печаль. К тому моменту, как я закончил рисовать, в аудитории уже начали собираться студенты. Я ждал появления остальных, но ни один из троих так и не пришел. Что же случилось, – подумал я. Но лекция уже началась, и я переключил внимание на преподавателя.

Это была моя последняя лекция. Я начал рисовать лицо преподавателя, но это было совсем не то же самое, что рисовать Рене. С течением времени я начал клевать носом. Случайно я обернулся – и увидел французскую девушку, сидевшую позади. Мне тут же стало легче; я даже начал слушать лектора. Я снова достал схему и посмотрел на нее.

Когда занятие закончилось, я подождал, пока часть студентов выйдет, а потом подошел к французской девушке и поздоровался с ней, стараясь быть непринужденным. Я волновался, не обидел ли ее тем, что в тот вечер ушел так быстро. Однако она улыбнулась и поздоровалась в ответ.

– Я искал японский ресторан, но все они такие дорогие. Если ты не против, как насчет того, чтобы поужинать у меня? Я сам приготовлю, – сказал я.

– Конечно, – ответила она, явно обрадовавшись. – Вот адрес и схема, – сказал я, передавая ей листок.

– Спасибо, – сказала она. – Я хотела тебя спросить кое-что насчет японских имен…

Мне было интересно, но в тот день мне нужно было получить разрешение лектора на пропуск. Он уже ждал меня в коридоре.

– Ты все равно будешь позже в кафе, да? Я тоже там буду – расскажешь тогда, – сказал я. Она кивнула с улыбкой:

– Да, конечно, – и мы разошлись.

Я пошел вслед за лектором. Не говоря ни слова, он быстро поднимался по лестнице. Раньше, когда я был с Рене, он разговаривал со мной дружелюбно. Сейчас это был совершенно другой человек.

– Вы уже успели прочитать мою работу? – спросил я.

Я сдал магистерскую диссертацию, но он так ничего и не сказал – даже не дал понять, читал ли он ее. Поскольку это была последняя лекция, я решил прямо задать вопрос.

– Я согласен с вашей преподавательницей, – ответил он почти сразу, монотонным голосом. Это, наверное, была его стандартная реплика. Мне вдруг захотелось продолжить разговор. Под «вашей преподавательницей» он имел в виду женщину-экзаменатора, чьи замечания, как я понял, были прикреплены к работе. Интересно, читал ли он ее вообще? Без сомнений, ему было совершенно неинтересно авангардное искусство Японии, и он, скорее всего, удивлялся, почему ему, с его занятостью, приходится этим заниматься. Он, вероятно, бегло просмотрел замечания экзаменатора и, поскольку она была его коллегой, просто согласился с ними.

Вот как все и обстоит, – подумал я. Когда я заговорил, он сразу отвернулся – и это поведение показалось мне вполне естественным. Я вновь остро осознал себя как азиата, как человека с Востока. Но в конце концов нас, тех, кто по-настоящему интересовался учебой, было считаное количество.

Мне было трудно не чувствовать, что я окружен со всех сторон и не смогу вырваться.

Пойдет ли профессор тоже в кафе?.. Он шел в том же направлении, и я знал – кто-то из нас должен будет заговорить.

– А какую тему ты выбрал для своей дипломной работы? – спросил он, как раз когда кафе уже показалось впереди. Но мы подошли туда до того, как я успел ответить, и он, не дожидаясь, начал разговаривать с другими студентами. Появились корейская девушка и тот французский парень, что всегда был с ней. Он поприветствовал меня из вежливости, но выглядел слегка смущенным, оказавшись рядом со мной.

Он всегда был с девушками. Я даже не помню, когда впервые заметил его – помню только, что он всегда был окружен молодыми женщинами и сиял своей детской улыбкой, когда в зал заходили другие студенты. В нем, к тому же, было что-то женственное. Такие типажи мне всегда казались трудными для понимания. У меня самого было много подруг. Когда одна из них пригласила меня на вечеринку в честь завершения написания диплома, друг, которого я с собой привел, был так удивлен количеством женщин, что полушутя сказал:

– Странновато здесь как-то…

Мне просто было веселее с девушками, не больше. Но при этом я всегда чувствовал между нами непреодолимую преграду. А вот он… он как будто становился частью их мира – и это вызывало у меня какое-то инстинктивное беспокойство. Хотя, надо признать, я чувствовал к нему и некоторое чувство зависти.

Тем не менее, есть женщины, которым такой тип совершенно не по душе. Судя по тому, что было на днях, Рене не проявляла к нему особого интереса.

Оглядевшись по сторонам, я понял, что хотя это было то же самое кафе, где я был недавно, оно вдруг показалось мне совершенно другим местом. «Что она вообще делает в Голландии?» – говорила француженка. Ее парня нигде не было видно. Я только собрался спросить, куда он подевался, как вдруг заметил его. Увидев меня, он расплылся в улыбке. Видимо, за ужином на днях мы сблизились – он выглядел очень дружелюбно. Я хотел подойти к ним сразу же, но в кафе было так тесно, что я не мог сдвинуться с места.

Мы все, включая меня, заказали вишневый ликер. Преподаватель разоткровенничался. Как, впрочем, и одна истеричная девушка, которая без умолку болтала и на занятиях – в этот день она ничем не отличалась. Я сначала пытался слушать разговор, но вскоре устал. (По какой-то причине я чувствовал себя очень уставшим – не так, как на прошлой неделе, когда мог бы сидеть в этом кафе вечно.) Глядя в никуда, я начал думать о Рене.

Люди начали расходиться, и вокруг нас стало просторнее. «Можно тебя кое о чем спросить о Японии?» – обратилась ко мне француженка, и пересела поближе. Я почувствовал облегчение, словно оказался рядом с близким другом.

Ей хотелось узнать, как пишется имя французского парня на японском.

Я немного удивился. По какой-то причине я напрочь забыл катакану. «А у японцев нет алфавита?» – спросила она. Я начал объяснять, что в японском языке нет алфавита в привычном смысле, вместо этого используются слоги, представленные иероглифами – кандзи, которые, соединяясь в последовательности, формируют значения. «Вот это да!» – восхитилась она, совершенно ничего не зная об этом.

После этого я дал ей свой адрес и карту до своей квартиры. «Я планирую на субботу, Рене должна вернуться к выходным, но я не уверен, будет ли она свободна, – сказал я. – Подходит?»

«Рене?» – спросил парень, взглянув на француженку. «Это та голландка». «А, понятно», – кивнул он. Он начал было говорить что-то о выходных, но передумал. «Нет, ничего», – сказал он и добавил, что понял насчет субботы. Я уточнил, что если Рене не сможет, можно перенести на вторник или на следующие выходные. В итоге договорились, что француженка позвонит мне в субботу утром.

Вскоре они оба встали, небрежно попрощались и ушли. Хотя я и не собирался с ними идти, мне показалось, что они ушли слишком рано. Я остался сидеть за столом один. Был в раздумьях: уйти немедленно и попробовать их догнать или остаться. Но подумал, что, скорее всего, буду им мешать. Вернуться к своему прежнему месту мне тоже не хотелось – не хотелось пробираться через толпу.

Один и раздраженный, я время от времени поднимал глаза к часам на дальней стене. И вдруг осознал, насколько драгоценно время.

В тот день я больше не сказал ни слова по-французски. Как обычно, мой преподаватель болтал, но даже не посмотрел в мою сторону. Что я вообще здесь делаю? Я ждал предлога, чтобы встать и уйти, но он все не появлялся. «Если я еще немного потерплю, – подумал я, – может случиться что-то интересное». Я посмотрел на часы и решил уйти через десять минут. Но когда мне показалось, что прошло всего пять, я увидел, что уже 10:30.

Наконец я поднялся и начал надевать пальто. Никто не обратил на меня внимания. Я мог уйти, не попрощавшись, и это бы даже не заметили. Мне стало тоскливо. Я подошел к преподавателю и протянул ему руку: «Спасибо за все», – сказал я. Он протянул свою и засмеялся. Пара студентов рядом со мной взглянули в мою сторону и кивнули в знак прощания. Кореянка, сидевшая рядом с преподавателем, дружелюбно сказала: «До встречи». Похоже, она действительно меня запомнила.

Когда я добрался до метро, сел и вдруг заметил ту худую, истеричную девушку на противоположной платформе. В голову пришло: «Она или ушла пораньше, или все разошлись вскоре после меня. А значит, и та кореянка тоже ушла, и если бы я чуть-чуть подождал, возможно, завел бы новых друзей. Там ведь была еще одна девушка, немного постарше, выделялась среди других – можно было бы с ней заговорить».

Хотя я и не испытывал особого интереса к той француженке, во мне вновь появилось ощущение, как в прошлый раз – когда я впервые почувствовал прикосновение к новому для себя миру. Однако, как только эта мысль мелькнула, меня захлестнули сожаления.

Я заметил группу студенток на той же платформе. Они сидели на соседней скамейке, но делали вид, что меня не существует. Наверное, боялись, что я начну с ними разговаривать. Вскоре они поднялись и быстро ушли в другой конец платформы. В кафе они поступили точно так же, отойдя в дальний угол… Мне показалось, что меня окатили холодной водой.

Поезд наконец прибыл. Я зашел и сел в углу, опустив голову. В тот вечер я был ужасно уставшим и сразу же поехал домой. Однако, пролежав в кровати какое-то время без сна, я встал и достал лист бумаги. На нем я начал писать письмо Рене. Я хотел сообщить ей, что вечеринка будет в субботу. Я добавил, что если это неудобно, пусть сразу же мне позвонит, как только вернется.

Это было мое первое письмо ей. Однако, к моему удивлению, писалось оно легко. (Обычно мне очень трудно писать официальные письма, особенно женщинам, с которыми я едва знаком.) И, что странно, по мере написания чувство усталости постепенно исчезало.

На другом листке бумаги я начал рисовать карту до своего дома. Я думал, что будет трудно, но после черновика у меня получилось с двух попыток. Я написал, что нужно выходить на второй остановке метро, где рядом есть спортивный магазин и булочная. Но когда дошло до самого очевидного ориентира – китайского ресторана – я замялся.

Будучи азиатом, я переживал, что это создаст чересчур восточный образ. Вместо этого я написал слово «вилла» в адресе особенно крупными буквами. Я положил письмо в конверт и, когда пришло время подписывать, достал ее адрес. Вглядываясь в ее округлые буквы, я мысленно повторял ее имя снова и снова, пока не закончил.

Хотя я слышал, что Рене вернется к выходным, точного времени я не знал. В пятницу вечером я был приглашен в гости, но, опасаясь, что она может позвонить именно тогда, мы с другом договорились встретиться на обед. Однако даже после этого я не был уверен, позвонит ли она или нет, и не мог просто так сидеть дома. Я включил телевизор и начал смотреть фильм – вскоре он меня захватил, как вдруг зазвонил телефон.

Я машинально схватил трубку. Голос на другом конце был еле слышным, высоким и немного хриплым. Я не мог разобрать, что говорит человек – фильм как раз достиг кульминации – и мне приходилось переспрашивать снова и снова.

– Это Рене, Рене из Саншея. Мы с подругой встретили вас на днях.

Ах вот как, – подумал я, и, удивившись, как она могла совсем вылететь у меня из головы, поспешно сказал:

– Спасибо, что позвонили. Вы получили мое письмо?

– Я только что вернулась домой. Я спросила у друзей, но они не хотят идти, так что, если на следующей неделе… – Но кто-то на телевизоре опять закричал, и, поскольку фильм приближался к развязке, это сопровождалось громкими музыкальными вставками.

Тем не менее я не хотел прерывать разговор, чтобы убавить громкость. Услышав слово «друзья», я невольно подумал о французском парне и корейской девушке, которые в тот день проигнорировали меня в университетском кафе. Возможно, Рене предложила им пойти куда-нибудь в субботу – например, в кино – и позвать меня, но те отказались, и в итоге они бы пошли втроем. Но, по совпадению, я пригласил ее к себе на ужин, и она могла предложить им заглянуть ко мне по дороге, но снова получила отказ…

– Может, тогда в понедельник? Или во вторник? Или даже в конце следующей недели…

– Мне в любое время удобно. Как насчет понедельника? – сказала она.

Я хотел увидеть ее как можно скорее, поэтому согласился на понедельник.

– Вы позвонили, как только вернулись? Большое спасибо вам за это, – сказал я искренне.

– Хорошо, тогда до встречи в понедельник, – сказала она после короткой паузы и повесила трубку.

Не знаю почему, но слово «хорошо» (bon!), произнесенное ею, прозвучало так мягко и тепло. Я уже говорил, как мне претят чувства других людей. Я это прекрасно осознаю. Но в этот раз все было иначе, не как у французов, которые произносят это слово сухо. Оно осталось в моей памяти как светлое воспоминание.

Как только я положил трубку, меня охватило беспокойство – я ведь так плохо ее слышал. А вдруг она хотела пригласить меня встретиться на следующий день?

В этом случае, я бы увидел ее уже завтра.

Всю следующую утро я ждал звонка от француженки, как мы и договорились, но она так и не позвонила. Я начал сомневаться, собиралась ли она вообще звонить. Такое со мной уже бывало, и я понимал, что, скорее всего, напрасно трачу время… Наконец, около часа дня я сдался и вышел из квартиры. Что она делает? Ведь она выглядела такой заинтересованной. Я даже подумал, не потеряла ли она мой адрес.

Погода в тот день была на удивление жаркой, солнце светило с самого утра. Пальто были сброшены. Молодые женщины прогуливались в легкой одежде, обнажая белую кожу. Я вспомнил белые руки Рене, увиденные две недели назад. Наверное, сегодня она выглядела так же. Я представил нас двоих, идущих по лесу, я рядом, впитывая ее здоровье и красоту…

Я пошел за обедом в кафе. Вскоре после моего прихода туда вошли молодая девушка в белых брюках и ее подруга, болтая и смеясь. Они сели за соседний столик по диагонали. Глядя на их молодость, я снова подумал о Рене и о том, как хотелось бы быть с ней прямо сейчас. Я ощутил нестерпимое желание увидеть ее. Мы могли бы встретиться, – подумал я. Но нет, не в такой прекрасный день. Наверное, она не дома. Но прежде, чем осознать это, я уже переоделся, вызвал такси и поехал к ее квартире.

Рю Бонапарт – узкая улица с магазинами. Людей было много. Стоя там, болтаясь у ее дома, я почувствовал себя преследователем. Мне вдруг стало смешно над самим собой. Всегда так было… Меня охватило раздражающее чувство вины, от которого я ощущал себя глупо. Но, несмотря на это, я не мог развернуться и уйти. Ее номер был 59, но оказалось, что таких зданий два. Я подошел к тому, что справа, и увидел изысканно оформленную витрину, в которой висели ряды платьев. На другом здании была табличка «B59».

Зная, что буква «B» часто означает студенческое общежитие, я решил войти. Но полностью стеклянная дверь не поддавалась. Она выглядела дорогой, с домофоном. Пока я стоял и думал, что дальше мне, вероятно, не пройти, кто-то вышел, и я успел проскользнуть внутрь. На полу лежал толстый красный ковер. «Неужели Рене с ее простыми вкусами живет здесь?» – подумал я, поднимаясь по лестнице и проверяя именные таблички. Но на большинстве дверей имен не было. Я добрался до последнего этажа и все еще не нашел ее квартиру, поэтому повернул назад. Я решил спросить у консьержа, но не знал, где его найти. Вдруг я столкнусь с Рене… Самая мысль об этом заставила меня покраснеть. «Ты здесь? У моей квартиры!» – скажет она и пожалеет, что дала мне адрес. Меня вдруг охватило сильное желание сбежать.

Я покинул здание, наполовину облегченный тем, что не нашел ее квартиру. Снова прошел мимо магазина одежды. Но теперь заметил, что немного дальше есть отель. Он выглядел довольно роскошным. «Если я сниму там номер, смогу быть рядом с ней», – подумал я. Я даже подумал, что порекомендую этот отель кому-нибудь из знакомых из Японии. Решив попытаться еще раз, я пошел обратно. И тут вдруг заметил маленькую дверь сразу за «B59», на которой желтой краской было выведено выцветшее и едва различимое «59».

С изумлением я толкнул дверь. Внутри был темный узкий коридор, заставленный мусорными баками. Справа я увидел крутые лестницы. Вверху было темно. Я поднялся на одну ступеньку, затем на другую, и еще одну. «Неужели это оно?» – подумал я. Мне казалось, что вот-вот она выбежит из темноты. Подняв ногу, я решил уйти. На выходе я заметил стеклянную дверь справа, которая могла быть комнатой консьержа. Я тихо постучал, но, вероятно из-за того, что была суббота, никто не ответил. Я ушел с чувством, что только что избежал катастрофы, и поймал такси до дома.