Kitabı oxu: «Дневник каннибала. История японского людоеда, который вместо срока получил славу», səhifə 3

В тот вечер я пошел к знакомому доктору, который занимался шиацу. Он был студентом. Несмотря на то, что моя запись была на пять вечера, к шести он еще не появился, а к семи я все еще слышал, как он разговаривал с другим пациентом в кабинете. Тем временем я ждал в коридоре между стопками книг.

Чтобы скоротать время, я взял одну и стал листать. В книге о Жан-Поле Сартре я наткнулся на описание того, как он впервые встретился с Симоной де Бовуар.

В отрывке говорилось о том, как этот неказистый, на первый взгляд, мужчина сумел очаровать столько своих сокурсниц. У Сартра всегда были женщины. Он знал, что значит быть любимым и счастливым. Прочитав это, я почувствовал, насколько жалкой кажется моя собственная жизнь.

Семь часов прошло. Я был в отчаянии. Не в силах больше ждать, я ушел. Сделав пару шагов, я вдруг почувствовал, как мое левое колено подогнулось, и я рухнул на землю. Оказалось, что я наступил в яму. Позади кто-то громко засмеялся. Я обернулся – передо мной стояла молодая женщина с белокурыми волосами. Другая, на ее месте, возможно, постеснялась бы смеяться, но эта не могла остановиться. Я приблизился, чувствуя головокружение от боли, и увидел, как ее лицо будто бы скривилось, но она все еще посмеивалась. В этот момент на меня снова обрушилось то чувство ничтожества, что я испытывал, читая книгу о Сартре. Охваченный жалкой яростью, я хотел закричать: «Как ты смеешь смеяться над моим несчастьем!» Но от боли и унижения я не мог вымолвить ни слова и прихрамывая вернулся в коридор к кабинету. Но даже если я чувствовал вину, голос внутри меня говорил: «Скоро все закончится. Потерпи еще немного». В итоге мне пришлось лечить еще и ушибленное, опухшее колено.

Наконец, я вернулся домой около девяти вечера. У входа в квартиру были разбросаны окурки – раньше я такого не замечал. И тут меня осенило. Я заглянул в почтовый ящик, но там не было ни записки, ни чего-либо еще. Видимо, мои друзья заходили… Мы ведь договорились на вечер…

Они, скорее всего, поняли, что меня нет, немного расстроились и ушли. Мы планировали встретиться в семь. Я был уверен, что вернусь к этому времени.

Для ужина на следующий вечер я зашел в японский магазин, чтобы купить сакэ. Спонтанно решил купить и набор токкури. Так наступил понедельник. Я уже все продумал в голове, поэтому, заправив постель, отправился за овощами в японский магазин неподалеку от авеню де l'Opéra. Покупок было много, а еще нужно было кое-что докупить, так что я поймал такси. Затем зашел в близлежащий японский ресторан и купил сашими. По пути домой заглянул в японскую кондитерскую и взял батончик екана.

Потом мне снова пришлось выйти – в супермаркет за остальным. Я позвонил другу, чтобы уточнить рецепт якитори. Время летело, и вот уже почти 6:30 – то самое время, которое мы оговорили. Я быстро оглядел комнату, навел порядок где нужно, и с чувством облегчения сел в кресло возле домофона. Но придет ли она? Я уже сидел так однажды – уставившись в безупречный ковер и тщетно ожидая. Тогда я решил давать частные уроки японского французским девушкам и повесил объявление в университете. Одна девушка пришла на урок, но больше не возвращалась. Других не было вовсе.

Было почти 6:30. «Наверное, и она не придет», – подумал я. Прошло минут десять, как вдруг домофон громко зазвенел. Я вскочил, снял трубку – и услышал чуть взволнованный, отрывистый голос:

– Рене.

– Проходи, – сказал я и нажал кнопку домофона.

Затем я быстро поставил пластинку. Зазвучала месса Генделя в медленном темпе. Я всегда включал ее, когда ждал гостей. Этот умиротворяющий ритм создавал нужное настроение в комнате. Он идеально подходил для встречи. Рене вошла с широкой улыбкой.

– Я думала, что приду последней.

Может, мне показалось, но она выглядела наряднее обычного. Я почувствовал укол в сердце. Не то чтобы я пытался ее обмануть, но других гостей я не ждал. Я объяснил, что ждал звонка в субботу утром, но так и не дождался.

– Может, они еще придут. Кто знает, – сказал я. И почему-то тогда сам в это верил.

– Я и не знала, – сказала она, но пожала плечами.

Похоже, ее это особенно не волновало. Ее искренность тронула меня.

– Я немного расстроился, что никто не позвонил, – сказал я, наполовину честно, наполовину нет.

– Но я очень рад, что ты все же пришла, – добавил я уже совсем искренне.

Она села на край кровати, а я – рядом, оставив немного места между нами.

Мы немного поговорили, и я предложил ей чай с хурмой, которые уже стояли на столе.

– Похоже, никто не придет, так что давай начнем, – сказал я.

Я встал и достал из холодильника сашими.

– Сегодня все будет по-японски, – сказал я, обернувшись к ней. Она улыбнулась.

– Это типичное японское блюдо. Ты когда-нибудь ела сырую рыбу?

– Никогда, – снова улыбнулась она.

– Ну, попробуй. Если не понравится – можешь не есть.

Продолжая улыбаться, она уставилась на красное мясо на большом блюде. Пока я подогревал сакэ, я поставил на стол бокалы и бутылку. Мы наполнили бокалы и чокнулись. Но когда она стала пить, опрокинула бокал, как будто это было пиво.

– Оно крепкое, – предупредил я.

Она хихикнула:

– Но вкусно.

Я взял палочки, и она, посмотрев, как я их держу, неожиданно ловко повторила движение. Без колебаний взяла ломтик сашими и поднесла ко рту.

– Вкусно? – спросил я.

– Да, – ответила она, улыбаясь.

Я был удивлен ее естественностью и тем, как хорошо она восприняла чужую культуру. Все мои французские друзья до некоторой степени знали Японию. А вот эта девушка, почти ничего о ней не зная, так легко и с пониманием вошла в атмосферу.

Затем я подал подогретое сакэ.

– Какое тебе больше нравится? – спросил я.

Она выбрала холодное и внезапно стала удивительно разговорчивой. Ее беглый французский мне было трудно понимать, но ее живость и энергия захватывали.

– Вилла – такое красивое имя, – сказала она.

Все, кажется, шло хорошо. Мы заговорили о квартирах.

– Сколько ты платишь за свою? – осторожно спросил я.

– Ничего, – ответила она.

– Ничего?! Что это значит?

– Что это значит? – переспросила она с улыбкой.

– Три утра в неделю – понедельник, вторник и среда – я присматриваю за двумя детьми хозяйки. Поэтому квартира бесплатна.

Телефон, который она мне дала, оказался номером ее хозяйки. Загадка с ее адресом начала проясняться. Значит, этот номер использовали все, и все то, что я надумывал себе до этого… оказалось иллюзией.

Пришло время основного блюда – сукияки.

– Я буду готовить. Это в первый раз, так что не знаю, как получится, – сказал я, хотя на самом деле очень нервничал.

– Могу чем-нибудь помочь?

– Нет, ты сегодня гость, так что отдыхай, – сказал я, нарезая китайскую капусту.

– Можно я посмотрю твои пластинки? – спросила она, пока я доставал мясо из холодильника.

– Конечно, – сказал я и, обернувшись, увидел, как она спокойно сидит у проигрывателя, поджав длинные ноги под себя.

– Тебе нравится Далида?

– Да, ничего. Я дважды была на ее концертах.

– И как она?

– Неплохо.

– Видишь ту обложку альбома? Да, вот ту. Это принцесса Грейс.

Услышав это, Рене уставилась на лицо с обложки, ничего не говоря. Я был поклонником принцессы Грейс, вернее, Грейс Келли.

– Если хочешь что-нибудь послушать – просто скажи, – сказал я, когда она вернулась на кровать. Она немного подумала, а потом воскликнула:

– Бетховена! – и при этом слегка вытянула шею вперед. У меня было много записей Бетховена.

– Оркестр или хор?

– Эм… Оркестр.

Я выбрал Третью часть из Девятой симфонии.

Когда запись дошла до хора, она сказала:

– Знаешь, это исполняли на инаугурации Миттерана.

– Да, да, да, – добавила она, словно вспоминая. Посмотрела на меня и улыбнулась:

– Я слышала это перед Пантеоном.

– Значит, ты все-таки пошла?

– Да.

Раньше за ужином на улице Декарта ее друг звал ее туда, но она тогда отказалась. Поэтому я удивился, что она все же пошла.

Я одолжил у друга походную плитку для готовки, но никак не мог ее зажечь. Когда, наконец, пришло время, я понял, что у меня нет спичек, и пришлось спускаться к хозяйке за ними.

Я чуть не обжегся несколько раз, пытаясь зажечь ее. Каждый раз отдергивал руку. Когда я это делал, заметил, что улыбка на лице Рене сменилась тревогой. Неужели я ей уже надоел? Наконец мне удалось зажечь плитку, и я поставил на нее набэ.

После того как я размешал масло и добавил овощи, я положил мясо. Однако, как и следовало ожидать, оно почти сразу начало чернеть и дымиться. Вскоре дым заполнил комнату. С глазами, слезящимися от едкого дыма, и приступами кашля мы бросились к окну, затем открыли дверь, а потом в панике оказались посреди комнаты.

– Оно открывается? – спросила она, указывая на окно над моим письменным столом, которое я всегда держал закрытым. Я отодвинул занавески и с усилием распахнул окно. Оттуда прекрасно просматривался сад, тянувшийся от входа в здание.

– Впервые его открываю. Какой красивый вид! – сказал я.

Благодаря этому дым начал рассеиваться. И тут раздался звонок в дверь. Удивившись, кто бы это мог быть, я открыл дверь и увидел мадемуазель, живущую надо мной.

– Простите, что-то случилось? – спросила она с натянутой улыбкой, хотя казалась немного взволнованной, тяжело дыша.

– Все в порядке. Просто готовил, и немного подгорело. Не беспокойтесь, – сказал я.

– Понимаю, – ответила она, хихикнула и вернулась в свою квартиру наверху.

Я сталкивался с ней не раз, но никогда не видел, чтобы она улыбалась. Хотя это и было приятным изменением, мне все же показалось это странным. Неужели присутствие Рене повлияло на нее? Но она не могла знать о Рене – та все это время была в комнате, сидела на кровати.

Наверное, дело было во мне. Присутствие Рене каким-то образом меня изменило. Соседка, возможно, увидела во мне радость, легкость. Смеясь, я вернулся в комнату.

– Это была женщина сверху. Она спустилась, подумав, что пожар, – сказал я.

Озабоченное выражение лица Рене сменилось улыбкой.

Я соскреб пригоревшее мясо со дна кастрюли набэ, задаваясь вопросом, почему все вышло именно так, и постепенно добавил воды и еще мяса. На этот раз дыма было меньше. Даже несмотря на это, мясо, которое я подал Рене, было пережаренным и жестким. Но, когда я спросил, все ли в порядке, она сказала, что вкусно, и взяла кусочек палочками.

– Ты отлично ими пользуешься, – сказал я, наблюдая за ее рукой.

Я снова показал, как держу палочки.

– Большой палец важен, – объяснил я и, взяв ее руку, мягко прикоснулся к ее большому пальцу.

Ее рука оказалась крупнее и крепче, чем я ожидал. От этого легкого прикосновения я почувствовал, как от нее ко мне передается слабое тепло, и внутри меня пронеслась дрожь.

Когда девушка, которую я называл своей первой любовью, приходила ко мне домой со своим парнем, он часто гладил ее руку или обнимал за плечо. В такие моменты я украдкой бросал взгляд на ее белую кожу. И мне становилось трудно дышать. Они даже не были особенно влюблены. К тому же, она была помешана на чистоте. Когда брала мужской пиджак, держала его двумя пальцами, будто это было что-то грязное. Вспоминая, как она хихикала и позволяла ему так легко прикасаться к себе, и сравнивая это с собой – с тем, кто не умел готовить и даже не касался кончиков ее пальцев, – я ощутил, как меня захлестнули чувства.

Это была моя первая любовь. И хотя влюблен был только я, она прекрасно знала о моих чувствах. Ее реакция – хоть и, возможно, неосознанная – была раздражающей. Вот такой у нас был «роман».

Этот опыт не ограничивался только ей. Всякий раз, когда я видел, как мужчина, уверенно обращающийся с женщинами, легко касался девушки за руку или за плечо, даже если почти ее не знал, я ощущал, что существует целый мир, непостижимый для меня, в который меня изначально не допустили. Неважно, какие были обстоятельства – я думал, что никогда не смогу так же. Однако сегодня, впервые, наедине с этой голландкой, я нерешительно попытался. Но, прикоснувшись к ее длинным, крупным пальцам, заметив свои тонкие, я тут же отдернул руку.

Как обычно, она широко улыбнулась, посмотрела прямо на меня и быстро заговорила. Свет лампы на столе падал под углом вниз. У нее не было бровей. Может быть, это показалось бы мне странным, но с ее чуть округлым, юным лицом и улыбающимися глазами она была красива. Нижняя губа, блестевшая от масла, продолжала двигаться, не останавливаясь. Я встал, достал из шкафа салфетки и подал ей. Впервые, казалось, она заметила этот жест и на мгновение замолчала.

– Спасибо, – только и сказала она, вытирая рот.

Когда я спросил ее, как она питается, разговор перешел на университетскую столовую.

– Я других мест и не знаю, – сказала она. – Но можно как-нибудь сходить в закусочные возле Сорбонны…

При этом она игриво провела кончиком языка по губам и покачала головой.

Хотя этот жест должен был означать, что еда там отвратительная, мне он показался немного грубым, даже мальчишеским. Она совсем не напоминала моих прежних подруг, которые, как правило, были миниатюрными, хрупкими и довольно нервными.

Но у этой молодой женщины, чьи длинные ноги в джинсах почти доставали до угла стола, я чувствовал не утонченность, а спокойное, дружелюбное тепло. В то же время я остро ощущал ее юношескую энергию и жизненность. В каждом ее вдохе я чувствовал собственную слабость. «Нет, во всем этом, пожалуй, она тоже немного виновата».

– А какое мясо едят в Японии? – неожиданно спросила она, пока я клал мясо в бурлящее набэ.

– Ну, в основном то же самое, что и здесь. Говядина, свинина… Баранину едим нечасто… – сказал я, не понимая, к чему она клонит.

– И женщин, вроде тебя… – я хотел пошутить, но слова так и не пришли.

Может, она бы рассмеялась и восприняла это как шутку. А может, ничего не зная о Дальнем Востоке, решила бы, что я серьезен. Тогда она бы испугалась и напряглась. Бывало, занимаясь сексом с проститутками и вгрызаясь в их крупные ягодицы, мне хотелось сказать: «В Японии мы едим европейских женщин». Но сейчас, сидя напротив этой девушки, как бы я ни хотел выдать это за шутку, язык не повернулся.

В этот момент на проигрывателе зазвучала «Крейцерова соната». Какая нежная, мягкая музыка – словно парила в воздухе. И пока я слушал, мне казалось, что я растворяюсь.

Она говорила с очевидным весельем, но она быстро добавила с нежной интонацией: «Ее уже нет». И с этими словами у нее внезапно выступили слезы на глазах.

Посреди потока слов вдруг открылось, что у нее есть мягкая сторона, и это согрело мне душу.

Я взял ее тарелку, собираясь положить еще мяса, и одновременно забрал у нее из руки палочки. Она, казалось, была немного удивлена этим и на мгновение ничего не сказала. Наверное, в Европе считается невежливым прикасаться к чужим приборам. Но, подумал я, все же лучше использовать ее палочки, чем свои. Они хранили ее тепло. Я почувствовал, что стал к ней ближе, чем если бы прикоснулся к ее руке.

«Если будет много, можешь не доедать», – сказал я, немного обеспокоенно.

«Это мой последний кусочек», – ответила она.

И в этих нескольких словах, в ее жестах, непринужденных и естественных, читалось, что она не волнуется, что не возражает. Все еще держа ее палочки в руке, я взял еще мяса с тарелки и положил в набэ. Потом, теми же палочками, размешал содержимое. Вернув их ей, я достал немного подгоревшего мяса и отправил себе в рот.

Поставив кастрюлю сукияки обратно на плиту на кухне, я протер стол и принес екан. Пока я этим занимался, она сидела ко мне спиной, лицом к книжной полке. Даже когда я подошел ближе, она не повернулась.

«Вот эта… и эта… – сказал я, вытаскивая три-четыре французских перевода произведений Ясунари Кавабаты, – это романы писателя, которого я изучаю».

«Можешь почитать один, какой захочешь… я тебе одолжу».

И с этим я вкратце пересказал ей содержание романов «Страна снегов», «Дом спящих красавиц» и «Озеро». Когда я описывал эротичность «Дома спящих красавиц», то украдкой посмотрел на нее.

Наконец я спросил, какая из книг ей понравилась, и она выбрала «Страну снегов». Я затем поинтересовался, слышала ли она о гейшах. Когда она ответила, что нет, в ее голосе чувствовалась искренняя открытость.

Потом я достал журнал с фотоматериалами и статьей о круглом столе, в котором участвовал. Показывая его, я рассказал о трех других участниках. Затем указал на свое фото.

«Вот этот парень – ничего не делает», – сказал я со смехом.

«До сих пор…», – ответила она, смеясь.

Мы не говорили ни о чем серьезном, но в ее словах все равно ощущалась теплая заботливость.

После короткого разговора о моей исследовательской работе я достал с полки свою магистерскую диссертацию и показал ей.

«Вот это может тебя заинтересовать», – сказал я, указывая на главу о европейском авангардизме.

Она взяла диссертацию и посмотрела оглавление. Но дальше не перелистывала.

«Я дам тебе экземпляр, когда он будет опубликован», – пообещал я.

Я уже заранее это решил. Передавая ей диссертацию, я мысленно представлял себе обложку еще не изданной книги у себя в руках.

Я спросил, собирается ли она тоже получать DEA (диплом о высшем образовании во Франции), и мы немного поговорили об ее учебе. Затем я упомянул профессора Беара.

«Все, что он говорит – ложь», – сказала она. «Это смешно. École normale – очень тяжелый вуз».

На защите ее доклада лицо профессора рядом с ней озарилось широкой улыбкой. Неужели она все-таки собирается поступать в École normale, – подумал я.

Я спросил, когда в Голландии начинают учить иностранные языки.

«Помимо английского, который обязателен, в школе можно выбрать французский или немецкий. Я выбрала немецкий, но он оказался слишком трудным, и я перешла на французский. Английский – самый простой. Но, может быть, теперь мой французский лучше».

«Но ты хорошо говоришь по-немецки», – сказал я.

«Что знаю – то знаю, но… как это… произношение…», – ответила она со смехом, немного покраснев.

Она внезапно повернулась к экземпляру «Страны снегов» и провела длинными пальцами по иероглифам на обложке.

«А что здесь написано?» – спросила она.

«Вот это значит «снег», а это – «страна», – объяснил я, рассказывая про каждый символ. Так мы начали говорить о японском языке.

«А в японском есть алфавит?» – спросила она.

«Раз уж ты сюда добралась, – пошутил я, – то имеешь полное право выучить японский», – и на мгновение я вспомнил французских девушек в кафе, недавно расспрашивавших про японский.

Я взял лист бумаги и нарисовал простые иероглифы. Рядом с иероглифом «дерево» я нарисовал «человек» и объяснил, что вместе они образуют символ «отдых».

Затем я рассказал, что в японском два алфавита – хирагана и катакана – и написал их на том же листе. Записав базовые звуки «а», «и», «у», «э», «о», я показал, как из них формируются остальные. Потом спросил, знает ли она, как записать свое имя по-японски. Она стала искать звуки своего имени в списке и, копируя мои записи, с легкостью написала свое имя.

Она быстро училась и вскоре написала свою фамилию и название своей страны. Потом аккуратно сложила список, который я ей дал, и положила его в сумку.

«Европейские языки все очень похожи, но арабский и японский – совсем другие», – сказала она.

Почему она вдруг упомянула арабский? – подумал я. Возможно, как западный человек, она считала все языки вне Европы одинаково чуждыми? Меня это слегка огорчило. Хотя и сказано было невинно, я никак не мог это забыть.

Наконец, она рассказала, что в середине июля вернется в Голландию, а потом отправится с подругой в «большое путешествие».

«Куда? – спросил я. – По Европе?»

«Намного дальше», – ответила она.

«В Японию?» – пошутил я, и она покачала головой со смехом.

В конце концов я не расслышал, куда именно она собирается.

«А что ты будешь делать потом?» – спросил я неожиданно. «Ну…», – начала она, но уже не улыбалась. Несколько секунд она молчала.

«Наверное, вернусь в Париж», – и с этими словами ее лицо снова озарилось широкой улыбкой.

«Это здорово!» – сказал я, тоже засмеявшись. Наверное, мне тоже придется вернуться в Японию примерно в то же время, – подумал я.

«Мне пора, – сказала она. Было 10:30. – Завтра утром мне надо смотреть за детьми».

Я вдруг вспомнил ресторан, в котором мы недавно ели, и о том, что у меня есть немного еды быстрого приготовления из Японии. Я достал и отдал ей одну из упаковок – карри. Она посмотрела на оборот и стала читать инструкцию:

«Бла-бла-бла-бла-бла… Break!» – прочитала она в шутку, перекатывая язык и качая головой, пока не добралась до последнего слова – английского. «Это единственное, что я понимаю», – сказала она со смехом.

«Домо аригато», – сказала она, улыбаясь, и убрала карри в сумку.

Я пошел с ней вниз, чтобы открыть дверь, но затем решил проводить ее до метро. Она была в хорошем настроении.

«Здесь очень мило», – сказала она, когда мы спустились в сад под моей квартирой.

Днем это местечко наполнено пением птиц. Но ночью в нем царит тишина, лишь темные деревья населяют его.

«Если вдруг ты соберешься в Голландию, я дам тебе свой адрес», – сказала она с улыбкой, добавив: – «Хотя я не уверена, буду ли я там».

Был приятный вечер, совсем не холодный.

Когда мы подошли к метро, я вспомнил наш недавний разговор.

«Ты ведь говорила, что твой брат был в Японии?» – спросил я.

Она помедлила с ответом.

«Да, он добрался туда на корабле из Юго-Восточной Азии», – сказала она.

Вот оно что, – подумал я. Когда западные люди едут в Японию, они обычно заодно посещают и другие азиатские страны. Для них это в порядке вещей. Но почему-то мне было неприятно это осознавать.

Когда мы спустились по крутой лестнице станции метро и подошли к автомату с билетами, она вдруг повернулась ко мне и с широкой улыбкой сказала: «Огромное тебе спасибо».

На секунду я задумался, за что именно она меня благодарит.

…Видимо, она не заметила ничего странного. Когда она вернулась из ванны, я сделал вид, что просто смотрю телевизор. Но с тех пор я перестал готовить ей фрукты. Я начал чувствовать, будто все, что я делаю для нее – становится навязчивым.

Когда наступила зима, я поехал на несколько дней в Токио и привез ей сувенир. Это была пара зимних варежек из овечьей шерсти. Она посмотрела на них и сказала:

– А у меня уже есть варежки.

Сказала это не со злобой, а просто констатируя факт, с легкой улыбкой, как будто говорила: «Надо было спросить заранее». Но я почему-то почувствовал себя ужасно глупо. Подарок, который я выбирал с теплом, оказался бесполезным.

И все же я продолжал приглашать ее, каждый вечер ждал, когда она придет принять ванну, и мы будем сидеть вместе у телевизора. Иногда она засыпала на моем полу, укутавшись в мое одеяло. Тогда я смотрел на нее и думал, что, наверное, никогда не смогу забыть этот образ.

Но весной она сказала, что съезжает.

– Мы переезжаем вместе, – сказала она, имея в виду своего нового парня.

В тот момент я понял, что все, что я переживал, все чувства, мечты, ожидания – были только моими. Я никогда не был по-настоящему с ней.

Когда я остался один, то ходил по комнате и не знал, что делать с ее чашкой, с ее зубной щеткой, с полотенцем, которое она оставила. В конце концов, я просто сложил все это в бумажный пакет и спрятал в кладовку.

Я тогда долго не мог забыть ту зиму. Долгое время у меня был странный обычай: если я видел девушку, которая мне нравилась, я не пытался познакомиться. Я просто следил за ней издалека, запоминая ее движения, ее силуэт, ее походку. Мне казалось, что если я подойду – все исчезнет.

И сейчас, когда Рене ушла, я чувствовал нечто похожее. Словно снова возвращалась та же тишина, то же ощущение, что все происходящее – только во мне, а не в реальности.

Я лег на кровать, вдохнул глубоко запах, оставшийся в комнате, и прошептал:

– Спасибо, что пришла.

И словно в ответ, комната снова погрузилась в покой.

…Тогда мне показалось, что я увидел ее силуэт в матовом стекле, и я стремительно вернулся в комнату.

Похоже, она ничего не заметила. Но с того вечера я стал еще более осторожным. Каждый ее шаг, каждый звук в ванной отзывался во мне тревогой и напряжением. Я начал чувствовать, как сильно мои чувства расходятся с ее поведением.

Однажды она сказала:

– Ты всегда такой странный, когда я с тобой.

Я не знал, как на это ответить. Все, что я делал, я делал от желания быть ближе к ней – но в ее глазах это выглядело неловко или даже навязчиво. И тогда я впервые ясно понял: между нами – пропасть, которую нельзя преодолеть одними стараниями.

Позже, уже после ее переезда, я еще долго не мог избавиться от ощущений, связанных с ней. Каждый раз, когда я слышал шум воды в трубах или легкий стук на лестничной площадке, сердце начинало биться быстрее – вдруг это снова она?

Но это никогда не была она.

Я все время пытался найти ее в других девушках, искать те же жесты, тот же взгляд, те же манеры. Но все они оказывались слишком разными. Вместо нее появлялись другие лица, другие тела, и я в какой-то момент понял, что не смогу найти ее снова. Все, что оставалось – это пустота, которую она оставила в моем сердце.

Это было как чувство бесконечной тоски, когда ты стоишь у окна и смотришь в пустую дорогу, ожидая, что вот-вот кто-то появится и вернет тебе все, что ушло. Но никто не приходит. Все остается таким же, как и было.

Прошло время, и я понял, что, возможно, больше не встречу кого-то, кто заставит мое сердце биться так сильно. С теми, кто был после нее, я пытался строить отношения, но никогда не чувствовал той искры. И в этом была ее тайна – она не просто оставила меня с воспоминаниями, но и с ощущением, что вся последующая жизнь будет попыткой вернуть тот момент, когда я был с ней.

Я часто возвращался к тем дням, когда мы гуляли по городу, когда она смеялась, а я, глупо, не мог оторвать взгляд от ее улыбки. И тогда, в моменты одиночества, я часто задавался вопросом: а был ли тот период в нашей жизни настоящим? Или это все было лишь плодом моих собственных фантазий, желания быть рядом с ней, даже когда ее не было?

Иногда мне казалось, что она все еще где-то рядом. Иногда, в самых обычных местах – в кафе, на улице, на площади – я вдруг мог увидеть ее лицо в другом человеке. И хотя я знал, что это всего лишь мой разум, играющий со мной, все равно ощущение было настолько сильным, что заставляло меня поверить, что она вернется.

Но, раз за разом, я приходил к выводу, что все это осталось в прошлом. И, возможно, так и должно быть. Мы оба двигались дальше, каждый в свою сторону, не пытаясь вернуться в те моменты, когда все казалось таким простым и ярким.

Я так и не смог забыть ее, но научился жить с этим чувством. Все, что оставалось, – это простая благодарность за те моменты, которые мы провели вместе. И хотя мы не стали теми, кто был бы вместе навсегда, я знал, что она навсегда останется частью меня.

…Она лежит на белой больничной койке, с бледным лицом и усталым выражением. Ее взгляд сосредоточен на мне, когда я вошел; я подхожу к ней и нежно целую ее в потный лоб, говоря: «Спасибо» от всего сердца. Слабо улыбаясь, ее рука тянется ко мне, и за ее рукой лежит ярко-красная, новая жизнь.

Когда я оказался там, то не смог сдержать слез. Сколько раз я видел это видение? Начиная с той первой любви, когда ты узнаешь женщину, и твое сердце бешено бьется, когда эта женщина не выходит у тебя из головы – это видение, которое ты всегда видишь. Но то время счастья обязательно скоро закончится. Сколько раз я это повторял?

Вдруг я вспомнил девушку, которую встретил в Дании месяц назад. В ту ночь, когда мы встретились, она пригласила меня в свою квартиру, улыбаясь и дружелюбно, но на следующий день, когда я пришел в отель с тяжелой сумкой, ее улыбка исчезла. И… мы вдвоем гуляли по улицам Копенгагена, ее улыбка постепенно исчезала. Когда я был с ней в квартире, ее лицо выглядело раздраженным, когда я сказал, что не умею играть в шахматы… И то выражение на ее лице, когда я совсем забыл про ужин, который обещал… В конце концов, то лицо, раздраженное тем, что я нахожусь в комнате… Оно накладывается на выражение лица той девушки, которая была моей первой любовью, когда она вошла в мою квартиру.

Я приехал из Токио и жил в той же квартире рядом с ее университетом в Кансае. За два лета до этого я встретил ее впервые, и после этого написал ее родителям и выразил свои чувства к ней. Впервые, когда мы разговаривали в кафе рядом с ее квартирой, она была ужасно веселой. Но позже она начала приводить своего друга-мужчину в мою комнату. Мое поведение стало странно неловким, и в обратной пропорции к этому она и он, казалось, становились все ближе и ближе.

Однажды, когда она пошла принимать ванну у своей подруги поблизости, я проводил ее домой, так как было темно. По пути мы зашли в раменную.

Я сказал: «В последнее время я много ем».

Она ответила: «Говорят, когда ты расстроен, ты много ешь».

«Значит, ты потолстела?» – сказал я.

Она немного помолчала, а потом сказала: «Тебе стоит получше потренироваться в шутках».

Каждую ночь она приходила с друзьями-мужчинами, и однажды сказала: «В последнее время мне нравятся только симпатичные парни».

Ее другой близкий друг выглядел как Ален Делон… Я услышал эти слова, и мне показалось, что они были направлены прямо на меня.

В моей комнате висел календарь с фотографией маленьких детей, купающихся в фонтане на углу улицы где-то в Швеции. Я смотрел на эту сцену, полную мягкого весеннего света, типичного для Скандинавии, с печальным чувством, думая: «Почему этот мир такой красивый?»

В следующем году я поступил в аспирантуру другого университета в Кансае и переехал туда. В ту квартиру она приходила каждый вечер принимать ванну. Пока она мылась, я смотрел телевизор. Когда она заканчивала, мы обычно вместе смотрели телевизор. Это стало для меня большой радостью в повседневной жизни. Пока она принимала ванну, я решил никогда не заходить на кухню. Дверь между кухней и ванной была сломана и приоткрыта. Но однажды вечером я заметил, что на тарелке с фруктами, которую я приготовил для нее после ванны, не было вилки, и я пошел на кухню. Тогда мне показалось, что я увидел ее силуэт в матовом стекле окна, и я в спешке вернулся обратно в комнату.

В конце концов она переехала из своей квартиры в другую, в одну остановку от моей. Я нашел для нее квартиру и стал поручителем. В квартире не было плафона для лампочки, поэтому я снял свой и решил отдать ей. Когда такси поднималось по склону к ее дому, я смотрел в окна, чтобы увидеть, горит ли свет в ее комнате. Горит.

Интересно, будет ли этот вечер удачным? Я несу плафон, и, проходя по этой темной улице к ее дому, думаю: может, хоть немного мои чувства передадутся ей, и ее отношение ко мне немного изменится… Нет, возможно, мое впечатление в ее глазах резко изменится – может, именно сегодня?.. Как она себя сейчас чувствует? Может, это прекрасная возможность – нет, может, завтра…