Kitabı oxu: «Канцлер. История жизни Ангелы Меркель»

Name: Канцлер. История жизни Ангелы Меркель
Author: Кэти Мартон
ISBN: 978-5-04-173593-7

Şrift:

Моей дочери, Элизабет Дженнингс, а также Илоне Фитцпатрик Дженнингс и нашим потомкам

Все, что кажется высеченным в камне или неизменным, действительно может измениться. Верно то, что в больших и малых вопросах каждое изменение начинается в уме.
Ангела Меркель

Kati Marton

THE CHANCELLOR

Пролог
Дочь пастора

Она приезжает в тишине. Ни сирен, ни сигнальных огней, ни толп помощников. Ничего не возвещает о том, что Ангела Меркель прибыла в кирпичную потсдамскую церквушку неподалёку от Берлина. Меркель нарочно шагает слегка сгорбившись. Везде мерцают вспышки смартфонов, а она – женщина, которая так ненавидит объективы камер, – миролюбиво улыбается. Улыбается своему народу. Церквушка, которую посетила Меркель, располагается рядом со столицей, однако её посетители ни капли не похожи на представителей высшего общества, с которыми Меркель общается бóльшую часть рабочего времени. Её отец был пастором в почти такой же обычной приходской церкви. А молитвенный дом, в который Меркель заглянула сегодняшним сырым осенним вечером, стал для неё неким убежищем. В нём она может хотя бы ненадолго скрыться от беспокойства, которым пронизан её четвёртый, и последний, срок. Все реже и реже ей удаётся посещать родные бранденбургские земли. Всё реже и реже появляется возможность пройтись по близлежащим лесам. Когда спасаешь целый мир, отдыхать некогда.

Сегодня, в Оберлинской церкви, которую посещают те, кого можно считать семьёй, шестидесятитрёхлетняя канцлер Федеративной Республики Германия ненадолго позволяет себе расслабиться. Она одета как на работу: пиджак темно-изумрудного цвета, чёрные брюки и такого же цвета туфли. Меркель твёрдым шагом приближается к алтарю и усаживается на расположенный подле него стул с прямой спинкой. Пальцы её рук едва соприкасаются – сегодня этот молитвенный жест знаком немцам настолько хорошо, что существует даже соответствующий эмодзи¹. «В детстве я слышала звон церковных колоколов каждое утро и каждый вечер, в шесть. Тоскую по тем временам», – обращается она к притихшим прихожанам, которые благодарны канцлеру, чрезвычайно сильно пекущемуся о неприкосновенности своей частной жизни, за эти редкие визиты. Всего на мгновение улыбка канцлера – искренняя, несвойственная политикам – стирает глубокие морщины, которыми испещрено её лицо. В последние годы жизнь первой канцлерин² Германии преисполнена общественных и политических волнений. Меркель, ставшую жертвой растущей волны всемирного популизма, яростно критикуют ультраправые, впервые со времён Второй мировой войны вошедшие в состав бундестага Германии.

«Когда я впервые пришла в школу, – продолжает Меркель, приоткрывая завесу тайны над тем, насколько непросто жилось дочери пастора в обители атеистов – Восточной Германии, – нам велели по очереди встать и сказать, кем работают наши родители». Она вспомнила, как одноклассники посоветовали ей: «Скажи: водителем». С точки зрения пролетария, работать водителем было престижнее, чем пастором, а в немецком «водитель» и «пастор» ещё и звучат похоже: Fahrer и Pfarrer.

«Мой отец – пастор», – упрямо ответила тогда Меркель.

Ей не нужно объяснять прихожанам, насколько опасной была подобная откровенность в Восточной Германии. Даже дети боялись привлекать внимание «всевидящего ока». Штази³ вмешивалось в жизнь простых людей намного активнее и агрессивнее своего предшественника, – гестапо. В состав гестапо входило всего 7 тысяч человек, а в Министерство государственной безопасности ГДР – 173 тысячи сотрудников, в том числе осведомителей. Доносами занимался каждый 64-й человек. «Конечно, детство сильно повлияло на мою дальнейшую жизнь», – говорит Меркель, тем самым, возможно, непреднамеренно подсказывая, кто она на самом деле, как именно в течение полутора десятка лет – подумать только – удерживала власть и почему до сих пор осталась загадкой и для родной страны, и уж тем более для остального мира.

Пастор Маттиас Фихтмюллер возвращает Меркель в настоящее – спрашивает, читает ли канцлер книги, которые о ней пишут. «Да, вот только они вообще не про меня!» – смеётся канцлер. Прихожане смеются вместе с ней. «Я прилагаю всевозможные усилия к тому, чтобы сохранять деловые отношения с общественностью и не распространяться об определённых сторонах своей жизни», – говорит она. Меркель чётко даёт понять: о том, что не касается её служебного положения, остальным знать ни к чему. Подобная скрытность священна для любого в окружении канцлера. Поэтому никогда не было ни утечек, ни разоблачающих мемуаров от тех, кому Меркель успела довериться за шестнадцать лет на посту канцлера. Исключительно преданные помощники отчаянно защищали личную жизнь женщины, которой большинство из них служило полтора десятка лет. «Ребята, вы все ещё здесь?» – 44-й президент США Барак Обама был поражён, увидев, что команда Меркель во время поездки в Берлин в 2016 году практически не изменилась с тех пор, как он вступил в должность в 2008.

Даже спустя несколько десятилетий немцев не утомил ни её образ, ни голос, ни забота, поскольку забота эта была ненавязчива. Несмотря на то, что о личной жизни канцлера немцам почти ничего неизвестно (разве только то, что она живёт жизнью, не слишком отличающейся от жизни простого народа), её трижды переизбирали – всегда с заметным перевесом. Изредка её можно увидеть красиво одетой на Байрёйтском фестивале в Баварии, однако с такой же вероятностью – встретить в магазине продуктов. Она извлекла урок из жизни своих предшественников, таких как Гельмут Коль, который выставлял напоказ свою супругу и отпрысков, заставляя изображать безупречную немецкую семью, пока жена не покончила с собой, а сыновья не отдалились, и герой холодной войны Вилли Брандт, который, как оказалось впоследствии, страдал депрессией и был помешан на сексе.

Порой желание Меркель сохранять свою жизнь неприкосновенной доходит до паранойи. Она не ведёт никаких дневников, не пользуется электронной почтой и лишь по необходимости пишет совсем короткие сообщения. Если кто-то из помощников раскроет даже самую безобидную подробность её жизни – общению конец. Одному политическому союзнику Меркель так и не удалось добиться былого доверия после того, как он отправил электронное письмо длиной в четыре слова: «Спасибо за предложение, А. М.»

В попытках разгадать тайну жизни столь скрытной личности обозреватели порой прибегали к совершенно нелепым выводам. Взять хотя бы то самое заключение, которое сделала именитая немецкая еженедельная газета «Цайт»: «Вот Меркель общается на ZDF [государственный немецкий телеканал] с несколькими людьми и вращает пальцами верхнюю пуговицу своего пиджака. Не двигает её вперёд-назад, а ритмично вращает по кругу. Когда канцлер волнуется, то играет указательным пальцем с большим. А круговые движения, наоборот, говорят о молчаливом спокойствии». Во время пресс-конференций в зарубежных столицах «степень её неприязни по отношению к собеседнику очевидна по тому, насколько часто она смотрит на стопку бумаг перед ним».

Некоторые наблюдения бывают даже похожи на правду: например, очевидно, какие чувства Меркель испытывала, когда вскинула голову и широко распахнутыми глазами уставилась на президента Дональда Трампа во время первой их встречи. Такая реакция поступила на слова: «У нас по меньшей мере есть кое-что общее. Предыдущая администрация [Обамы], вероятно, прослушивала нас обоих». Ещё очевидно, что скрывалось за тем, как Меркель эпично закатила глаза на пресс-конференции, когда её спросили, «доверяет» ли она такой яркой личности, как итальянский премьер-министр Сильвио Берлускони. И понятно, о чем говорил её потеплевший, даже сияющий от переживаний взгляд, когда в 2016 году она прощалась с президентом Обамой.

Насколько бы сильно избирателей ни привлекала в Меркель изумительная собранность, именно она вынуждает журналистов разбирать каждое её движение, каждое проявление чувств. Они понимают – чтобы разобраться в современном мире, необходимо разобраться в личности Ангелы Меркель. В годы, когда в политике и обществе всё было отнюдь не спокойно, никто на международной арене не защищал демократический порядок, установившийся после Второй мировой войны, так же яростно, как Ангела Меркель, которая не испугалась давления ни Востока, ни Запада. Она превратила Германию в истинное сердце Европы – не только в экономическом, но и в нравственном смысле – и с распростёртыми объятиями приняла на родных землях миллион ближневосточных беженцев.

Как трижды «чужая» (уроженка Восточной Германии, учёная, женщина в стране, в которой ни разу не правила королева) смогла этого достичь? Как политик с высказываниями столь же бесхитростными, как её внешность, сумела добиться такого влияния и завоевать сердца граждан на столь долгий срок в век, когда людям всё сложнее сосредоточиться на чём-то одном? Конечно, отчасти её успех объясняется умом и трудолюбием. Стране, в которой старики до сих пор помнят шествия с факелами и толпы людей, в унисон прославляющих разглагольствующего Гитлера, прямолинейность Меркель только на руку. Когда глава Всемирной торговой организации Паскаль Лами однажды попросил Меркель говорить «чуть поэтичнее», та резко ответила: «Я не поэт». Благодаря спокойному, вдумчивому подходу, освоенному в годы изучения физики, она продумывала жизнь государства на годы вперёд. «Я всегда начинаю с конца – с того, к чему желаю прийти. А потом постепенно выстраиваю план к началу. Важно не то, о чём завтра напишут в газетах, а то, чего мы добьёмся через два года», – однажды сказала Меркель. Ещё она никогда не пыталась никого оклеветать или очернить – и не попадалась на чужую наживку. «Она не играет по правилам большинства политиков. Она прекрасно, прекрасно понимает, когда ей лгут», – отмечал бывший президент Германии Йоахим Гаук. Ангела Меркель в основном не обращала внимания на выдумки оппонентов и всегда упрямо настаивала на своём.

Чтобы достичь больших успехов и при этом удержаться на вершине власти, Ангеле Меркель пришлось проявить отвагу и решимость, однако делала она это неприметно.

Во многих щекотливых обстоятельствах Меркель преуспевала благодаря тому, что работала тихо, не привлекая к себе внимания. Тот факт, что она пришла к власти в правоцентристском, христианском, культурно-консервативном и в основном мужском Христианско-демократическом союзе (ХДС) Германии, будучи разведённой протестанткой с Востока, проживающей со своим возлюбленным, как ничто другое доказывает, насколько хорошо Ангела Меркель умеет скрываться от чужих глаз. Ненавязчивый подход позволил ей превратить Германию в намного более либеральную страну. Когда в 2009 году Гидо Вестервелле стал первым открытым геем – министром иностранных дел Германии, Меркель во всеуслышание заявила о том, насколько её тронула история любви Вестервелле и его супруга. Однако при этом она не стала открыто поддерживать однополые браки. Когда восемь лет спустя в Германии всё-таки устроили голосование по вопросу однополых браков, Меркель посоветовала представителям своей консервативной партии прислушаться к совести, даже если это будет противоречить партийной линии. Так, без речей и заявлений, канцлер добилась того, что в Германии разрешили однополые браки.

Такую же неочевидную стратегию Меркель использовала, чтобы предоставить женщинам больше возможностей. Когда председатель ультраправой партии «Альтернатива для Германии» (АдГ) заметил, что вокруг Меркель собрались женщины, он проворчал: «В ХДС что, вообще мужчин не осталось?» Тогда близкая советница канцлера Ева Кристиансен шепнула начальнице: «Мы победили!» Меркель же просто улыбнулась своей загадочной улыбкой. Канцлер на собственном примере показывала, сколько всего глава страны может делать молча, не кичась достижениями.

Отчасти Меркель достигла политического успеха благодаря умению быстро распознавать хорошие идеи. «Она воплотила в жизнь программы соперничающих партий по электроснабжению, охране детства, брачному равноправию и защите прав женщин», – сказал Михаэль Науман, бывший министр культуры от Социал-демократической партии Германии (СДПГ). Этот навык также служит хорошим способом нейтрализации потенциальных противников. «Ангела умело определяет, недопонимание между какими сторонами способно в будущем разрастись в настоящий конфликт, – сказал Гаук, до сих пор привлекательный в свои восемьдесят и до жути похожий на ныне покойного американского актёра Джеймса Гарнера. – Именно поэтому соперничающие партии боятся вступать с ней в коалицию». Однако даже пугающее умение заранее пресекать конфликты не мешало Меркель шестнадцать лет формировать с соперниками коалиции, необходимые для того, чтобы ХДС оставался у власти, и порой для этого приходилось прикладывать немало усилий.

Ещё один ключ к политическому долголетию Меркель кроется в её неуёмной любознательности. Ей больше шестидесяти, а она по-прежнему обожает всё новое и интересное. Её до сих пор вдохновляют люди, факты, истории, проблемы и споры. Но что ещё, помимо жажды знаний, движет Ангелой Меркель? Её наставник, Гельмут Коль, как-то сказал: «Macht, macht, macht» (Сила, сила, сила). Меркель училась у сильных и властных, и Коль, который с 1982 по 1998 годы был канцлером Германии, оказался одним из множества мужчин-политиков, расплатившихся карьерой за то, что он недооценил женщину, которую некогда называл своей «медхен» (девочкой). Меркель почти не на кого было равняться (разве только на российскую императрицу Екатерину Великую, которая правила ещё в XVIII веке, да на французскую учёную Марию Кюри), почти не на кого было положиться, а потому она была вынуждена сама изобретать способы, которые позволили бы ей преуспеть на политическом поприще. «Укрепление авторитета – это то, чему вы должны научиться как женщина. Без власти вы не сможете многого добиться», – сказала однажды Меркель. Вот только она имела в виду власть особого толка.

Исходя из многих высказываний Меркель, главной слабостью мужчин она считает высокомерие. Женщинам у власти тем временем некогда заниматься самолюбованием. Однако порой как раз из-за скромности Меркель упускала возможность наладить более сердечные отношения с тем или иным человеком. В 2009 году, стоя рядом с премьер-министром Польши Дональдом Туском, канцлер обратилась с речью к большой группе людей в Гамбурге, ни разу не упомянув, что сама родилась в этом городе, а её отец – в Польше. Большинство политиков не упустило бы возможности снискать сочувствие аудитории. В последние годы пребывания Меркель на посту канцлера её инстинкт обезличивания своего лидерства оборачивался против неё, поскольку на мировой арене всё чаще и чаще появлялись харизматичные лидеры.

Не сказать, что Ангеле Меркель недостаёт эгоизма. Если бы это было так, она бы вовсе не пошла в политику. Когда её однажды спросили, чей пример её вдохновляет, она ответила: «Чаще всего – мой собственный». Она изменила представление о том, как должна выглядеть, звучать и действовать женщина, которая находится у власти. И всё равно, чем внимательнее изучаешь личность Ангелы Меркель, тем более загадочной она кажется. Она – влиятельнейшая женщина на международной арене. И она же сомневается, может ли называть себя феминисткой. Будучи крайне успешной политической деятельницей, она предпочитает общество музыкантов, певцов, актёров и писателей. Окружённая словоохотливыми властителями, она предпочитает молчать.

Она в действительности не такая, какой себя считает. Она отнюдь не такая сдержанная и серьёзная, какой зачастую себя преподносит. По её собственным словам, в плену «железного занавеса», будучи ещё юной, она мечтала «увидеть североамериканские Скалистые горы и отправиться в путешествие на автомобиле под музыку Брюса Спрингстина». «С ней до безумия весело», – сказал однажды Филип Мёрфи, бывший посол США в Германии и нынешний губернатор штата Нью-Джерси. Даже спустя десятилетия на международной арене Меркель не растеряла того, что свойственно обычному человеку. Генеральный консул Германии в Нью-Йорке Дэвид Гилл, сам выходец из Восточной Германии, объясняет это так: «Если бы ваша жизнь, совсем как её, началась по ту сторону стены, которая казалась нерушимой, вы бы ни за что не оправились. Все вокруг забудут, откуда Ангела Меркель родом, а она будет помнить».

Всю свою жизнь Меркель преуспевала благодаря едва ли не фотографической памяти, научной способности разбивать любые задачи на составляющие и неисчерпаемому трудолюбию. Добавьте к этому то, что она мало спит (не более пяти часов в сутки) и обладает крепким здоровьем. Меркель поздно научилась ходить и в детстве часто падала и ломала себе кости. Однако теперь ей больше шестидесяти, а она, благодаря одной лишь силе воли, может гулять шесть часов кряду. Перечисленные качества (как врождённые, так и приобретённые) позволяют Меркель сохранять непоколебимую уверенность, которая зачастую лишает самообладания её коллег – глав государств. Та же уверенность позволяла ей долгие годы удерживаться в должности канцлера.

Поговорив с пастором, Ангела Меркель кружит по церквушке и ненавязчиво беседует с прихожанами и официантами. Роль последних выполняют такие же прихожане, у некоторых из них – синдром Дауна или другая особенность здоровья. Канцлер, выросшая в окружении людей с ограниченными возможностями здоровья, составлявшими значительную часть паствы её отца, выглядит совершенно спокойной и с радостью пробует канапе, которые предлагают ей официанты. На жизненный путь Ангелы Меркель и, если уж на то пошло, на саму её личность значительно повлияло именно то, что происходило с ней в прошлом. Выжить в полицейском государстве, которым была Восточная Германия, и не сломаться – само по себе достижение. В прошлом и кроется тайна стойкости Ангелы Меркель как на личном, так и на политическом поприще. Именно в первой половине жизни Меркель лишилась всякого простодушия. Она не верит в то, что время само расставляет всё по местам. Она считает иначе: если не сидеть сложа руки, обязательно можно изменить жизнь к лучшему. Однако при этом она не забывает, что человек не всесилен. В свой последний год в должности канцлера она то и дело упоминала цивилизации, которые исчезли, потому что не в силах были сберечь свободу и безопасность, доставшиеся предкам с огромным трудом. Во время одного из выступлений она говорила о падении империи инков, а в недавней речи затронула Аугсбургский религиозный мир⁴, который был заключён в 1555 году и ознаменовал пору затишья между кровавыми религиозными войнами XVI–XVII веков. После подписания этого мирного договора в Германии какое-то время царил мир, однако следующее поколение, которое не знало тягот войны, развязало новое разрушительное противостояние, приведшее к гибели трети населения Германии.

С момента окончания Второй мировой войны прошло более семидесяти пяти лет, однако Германию до сих пор терзает вопрос: способна ли страна, которая создала Освенцим и устроила самый последовательный, методичный и безжалостный геноцид в истории, однажды стать «обычной»? Ангела Меркель наверняка ответила бы на этот вопрос положительно, однако с оговоркой: да, но только если Германия не забудет о том, как прежде стала автором мрачнейших страниц мировой истории. Сама Ангела Меркель делала всё возможное, чтобы Германия этого не забыла. Будучи дочерью пастора, она верит: тайна спасения души кроется в ежедневном молчаливом упорстве.

Такая ипостась – больше человеческая, нежели политическая – помогает понять, как так вышло, что эта дочь пастора, эта «чужая» стала самой влиятельной женщиной в мире. В своей книге я полагалась на искренние и зачастую подробные интервью, которые Ангела Меркель давала начиная с 1990 года: именно тогда тридцатипятилетняя учёная-физик начала свой политический путь, приведший к тому, что в 2005 году она стала первой канцлерин Германии. Упомянутые интервью (некоторые из которых до сих пор не публиковались на английском) я дополнила многочисленными личными разговорами с её наставниками, друзьями и коллегами. Именно на этих разговорах зиждется львиная доля повествования. Со мной согласились поговорить даже некоторые представители круга приближённых канцлера, ухитрившись обойти отчаянные меры, предпринимаемые Меркель, пытающейся уберечь свою личную жизнь от чужих глаз. Согласились эти представители только при условии, что я не буду напрямую называть их имена. С 2001 года я несколько раз виделась с Ангелой Меркель лично. Официальных интервью с канцлером я не проводила, однако встречи с ней всё равно позволили мне намного лучше узнать и понять её.

Сама я росла в Венгрии – советском сателлите в Европе, положение которого во многом походило на положение родины Меркель, Восточной Германии. У нас было схожее воспитание, а потому мне было проще понять Меркель и, в особенности, её стойкое желание молчать о сокровенном. Такое желание естественно для тех, кто провёл детство и юность в полицейском государстве. Лишь когда пала на первый взгляд несокрушимая Советская империя⁵, Меркель смогла начать политическую карьеру. Едва Ангеле представилась возможность послужить и помочь обществу так, как предписывает лютеранство, она тут же ей воспользовалась. Однако в дальнейшем мы выясним, что выбор Меркель был обусловлен причинами не менее сложными, чем сама её личность. Она жаждала отыграться за те тридцать пять лет, что провела за глухой стеной, и прожить захватывающую, полную свершений жизнь.

Пастор Фихтмюллер склоняется к канцлерин, решившей посетить его церквушку. «Злитесь ли вы, когда слышите, что вас до сих пор называют “дочерью пастора”, несмотря на ваш возраст?» – спрашивает он.

Влиятельнейшая женщина в мире отвечает сразу же: «Ни капли. Ведь я и есть дочь пастора».

Отец Ангелы Меркель, пастор Хорст Каснер в лесах возле Темплина – немецкого города, в котором росла будущая канцлерин. Хорст Каснер вместе с семьёй перебрался из Западной Германии в Восточную вскоре после рождения дочери, отозвавшись на просьбу местной лютеранской церкви – читать проповеди в атеистическом коммунистическом государстве. Хорст Каснер известен как суровый человек, целиком подвластный режиму. Именно у него Ангела переняла стойкость и здравомыслие.

1. Против течения

В жизни нет ничего, чего стоило бы бояться, есть только то, что нужно понять.
Мария Склодовская-Кюри (1867–1934)

Рождение первенца пастор Хорст Каснер пропустил. В тот день, 17 июля 1954 года, он на загруженном домашней мебелью фургоне ехал в отдалённый посёлок в Восточной Германии. Там ему предстояло занять должность священника.

Жители Западной Германии твердили Каснеру: «Добровольно на Восток отправляются либо коммунисты, либо тупицы». Несмотря на это, мужчина ростом под два метра с острыми чертами лица единственный откликнулся на призыв гамбургского епископа Ханса-Отто Вёльбера и отправился на службу в обездоленную зону советской оккупации Германии. Позднее Каснер скажет: «Я ни капли не жалею о том, что донёс туда слово Господне». Буквально за год до этого он женился на Герлинде Йенч – преподавательнице английского. Хорст заранее предупредил худенькую голубоглазую Герлинду о том, что церковь для него всегда будет на первом месте. И этого принципа он ни разу не нарушил.

Каснер, урождённый Каньмерчак, был сыном поляка, однако вырос в Берлине. В 1933 году, когда к власти пришёл Адольф Гитлер, Каснеру исполнилось семь лет. В старшей школе он был участником гитлерюгенда – юношеской военизированной нацистской организации, а в восемнадцать влился в ряды вермахта – вооружённых сил нацистской Германии. Говорят, годом позднее Хорста взяла в плен антигитлеровская коалиция, однако подробности этой главы его жизни историкам недоступны, если вообще не стёрлись за десятки лет. Оказавшись на свободе, Хорст начал изучать теологию в именитом Гейдельбергском университете, а после – в Гамбурге. И это всё, что на сегодняшний день можно узнать об отце Ангелы Меркель из официальных источников.

К счастью, личные беседы позволили нам дополнить его образ. Ангела никогда не была для этого сурового и требовательного служителя Господа важнее веры и паствы. И она с этим смирилась, однако неизбежно тосковала по отцовской заботе и признанию. Хорст никогда не гордился успехами старшей дочери – по крайней мере, никогда её открыто не хвалил, – однако Ангела неустанно стремилась завоевать его искреннее одобрение. Несбыточное желание – добиться признания со стороны отца – закономерно воспитывало в ней бесконечную целеустремлённость. Однако сильнее прочих действий отца на юную Ангелу повлияло то, что он решил покинуть относительно спокойную Западную Германию и отправиться в Восточную – навстречу опасностям и непредсказуемости советской оккупационной зоны.

Место рождения Ангелы Меркель, некогда многолюдный портовый город Гамбург, тогда представлял собой обгоревшие до неузнаваемости развалины, образовавшиеся после бомбардировки, которую британцы и американцы устроили в 1943 году, убив 40 тысяч человек. Тогда в немецком языке появилось новое слово – «фойерштурм». Им обозначили страшный огненный смерч, уничтоживший город. Однако к тому дню, когда немцы сдались – к 8 мая 1945 года, – тысячи выживших, оказавшихся в бедственном положении (в число которых входили недавно освобождённые пленники концентрационных лагерей и те, кто бежал от наступавшей Красной армии), потянулись в обезлюдевшие земли Гамбурга, заселяя то, что осталось от зданий, и отстраивая временные убежища.

К 1954 – году, когда в больнице Бармбек родилась Ангела Доротея Каснер, – трудолюбивые жители уже расчистили бóльшую часть города. По улицам снова можно было ходить, здания восстановили, и всё постепенно возвращалось на круги своя. Страны антигитлеровской коалиции, которые буквально десятилетие назад сбрасывали на город бомбы, теперь платили миллионы, чтобы его восстановить. Гамбург обещал стать сердцем Федеративной Республики Германия в области торговли, связи и моды, постепенно отвоёвывая положение, которое он занимал в XVI–XVII веках. Тогда Гамбург был свободным имперским городом – участником Ганзейского торгового союза, объединявшего обитателей побережья Балтийского и Северного морей. Те, кто пережил «фойерштурм», вновь обрели веру в достойное будущее. Спеша похоронить прошлое под обломками, толпы людей набивались в забегаловки Санкт-Паули – шумного квартала красных фонарей. И город дышал творчеством: яркими концертами, театральными постановками, а также оживлёнными и дерзкими печатными изданиями. Те, кто спешил восстановить город, вспоминали о жизни при Третьем рейхе с такой же неохотой, с какой думали о былых товарищах, оказавшихся теперь в зоне советской оккупации.

К 1954 году уже стало ясно, что Германскую Демократическую Республику сложно назвать «демократической». Основанная в 1949 году советской военной администрацией, она была аналогична по устройству другим московским сателлитам (Польше, Венгрии, Чехословакии, Болгарии, Румынии и Албании). В ней была разрешена только коммунистическая партия, которая определяла гражданскую и политическую жизнь государства. За год до рождения Ангелы в Восточной Германии произошло восстание. 16 июня 1953 года тысячи рабочих вышли на улицы Восточного Берлина, требуя повысить заработную плату, улучшить условия труда и организовать свободные выборы. В ответ на это правительство ГДР ввело военное положение. В результате погибло несколько сотен протестующих и был создан прецедент, который в 1956 году повторился в Венгрии, а в 1968 году – в Чехословакии.

Тяжёлое экономическое положение и политика правительства превращали непрерывную миграцию с Востока на Запад в настоящую волну. В 1954 году, за семь лет до того, как стена внутри немецкой территории стала непроницаемой, почти 331 000 жителей Восточной Германии перебрались в Западную, оставив дома и хозяйство.

Одна немецкая семья избрала прямо противоположное направление. Через два месяца после того, как супруг Герлинды Каснер покинул Гамбург ради Восточной Германии, она вместе с дочерью Ангелой села на поезд и отправилась следом за мужем в трёхчасовое путешествие до города Квитцова, находящегося на земле Бранденбург. Разница между оживлённой суетой Гамбурга и простой жизнью в небольшом фермерском городке отрезвила даже аскетичного пастора и его супругу. Уже вскоре молодое семейство перебралось в Темплин – городок примерно в ста пятидесяти километрах к востоку от Квитцова, окружённый чистыми озёрами и сосновыми борами, будто списанными с немецких сказок. Именно там Ангела Каснер делала свои первые шаги.

Однажды Ангелу спросили, что ей вспоминается, когда она слышит слово «хаймат» – «родина». Она описала местность, что окружает Темплин: «Озеро, леса и коровы, булыжники то тут, то там, сосны и сено». Именно там – в месте, где ей почти не на что было отвлекаться и где она могла свободно изучать как природу, так и собственное воображение, – Ангела Меркель научилась самостоятельности. Даже сегодня она заявляет, что нигде ей не спится так же хорошо, как дома. В Темплине.

Поезд из Берлина в Темплин змеится вдоль множества станций, пропитанных кровью немецкой истории прошлого века. Ораниенбург – город, где появился первый нацистский концентрационный лагерь; Заксенхаузен – сначала нацистский концлагерь, а затем спецлагерь НКВД СССР; Зелов – город, в котором произошло одно из самых кровопролитных сражений между силами вермахта и Красной армии. На дорожных знаках по пути к Темплину до сих пор есть надписи на кириллице, напоминающие о существовании советской оккупационной зоны. Почва здесь по-прежнему ядовита из-за испытаний оружия, проводившихся вблизи советской военной базы. Когда Ангела была ребёнком, сказочное спокойствие её жизни по несколько раз за день нарушалось пролетавшими низко над землёй советскими самолётами.

Когда приезжаешь в Темплин, то обнаруживаешь живописный город с вымощенными брусчаткой улицами и зданиями из красного кирпича. Именно здесь Меркель росла, ходила в школу и впервые вышла замуж, и именно это место считала своей родиной её мать, которая умерла в 2019 году. Когда Герлинду в последние годы жизни спрашивали о переезде, она объясняла: «Мы, христиане, прибыли помочь другим христианам. Кто-то отправляется помогать в Африку. А мы отправились помогать в другую часть своей же страны». Восточную Германию она отнюдь неспроста сравнивала с Африкой. Так становилось понятнее, насколько сильно коммунистический Восток отличался от Запада. Герлинде пришлось многим пожертвовать ради переезда в Восточную Германию: поскольку она была супругой «буржуазного» пастора, ей запретили преподавать. Однако Ангела не помнит, чтобы её мать хотя бы раз сетовала по поводу переезда в советскую оккупационную зону. Хорст и Герлинда Каснер с детства прививали дочери бескорыстие и самообладание.

Когда Каснеры впервые прибыли в деревню Вальдхоф (переводится как «лесной двор»), представлявшую собой скопление примерно из тридцати зданий, которыми владела лютеранская церковь, их семья оказалась настолько бедной, что не могла себе позволить даже коляску для ребёнка. Люлькой для будущей канцлерин стал перевёрнутый ящик. «Отцу приходилось доить коз, а мама научилась у местной старушки готовить крапивный суп», – вспоминала Меркель. Вот её первое воспоминание: через двор галопом скачут лошади, а она от них убегает. В те годы, по воспоминаниям Меркель, «родители ездили на небольшом мотоцикле». Позже, когда Хорст Каснер стал пастором, чью деятельность признавало и одобряло государство (то есть не считало её угрозой для коммунистического строя), семья получила два личных автомобиля, что для жителей советского сателлита было редким достижением⁶. Многие, кто служил с Хорстом в одной церкви, полагали, будто он слишком уж подстраивается под существующий режим. Несмотря на преимущества, которые Каснер получал благодаря должности в церкви, его положение, как и положение его семьи, было сомнительным. Согласно официальному отчёту от 1994 года, в стране Мартина Лютера под руководством коммунистической партии была успешно проведена дехристианизация. Однако необходимость лавировать в столь мутных водах обучила Ангелу Меркель политической сноровке.

Вальдхоф был пристанищем в том числе и для одной из важнейших восточногерманских духовных школ, где Каснер обучал священнослужителей. Жизнь там была простой: никакой роскоши, никаких изысков. Паства состояла из сотен нуждающихся в крове детей и взрослых с физическими и умственными недостатками, которых обучали простым ремёслам. Эти дети и взрослые были неотъемлемой частью церкви, и их присутствие даже на семейных праздниках в доме Каснеров всегда было для Ангелы привычным.

Дожившие до сегодняшних дней соседи вспоминают, что Хорст Каснер был пугающей и неоднозначной личностью. Слава о нём распространилась и за пределы Вальдхофа. «Он был суровым, совсем не похожим на обычного служителя церкви», – вспоминал друг детства Ангелы Ульрих Шенайх, высокий, до сих пор молодо выглядящий мужчина, который некогда был мэром Темплина. Возможно, пастор Каснер и не был добросердечным священником, однако именно у него Меркель переняла здравомыслие и умение чётко изъясняться.

Каснер всегда был очень требователен к Ангеле. «Ошибки запрещались», – рассказывала она в интервью на заре своей политической карьеры. С возрастом она всё чаще задумывалась, что именно движет отцом: «Ему хорошо удавалось находить общий язык с людьми. Он мог разговорить любого. И в детстве меня очень раздражало как раз то, что он понимает кого угодно, но только не нас. Ведь стоило нам хоть в чём-то оступиться, он реагировал совершенно иначе». Особенно больно Ангеле было осознавать, что её обожаемый отец, судя по всему, использует работу как предлог держаться подальше от семейных обязанностей. «Хуже всего было, когда он говорил: я туда и обратно – и пропадал на несколько часов», – вспоминала она. Порой ей приходилось ждать его на улице возле дома «очень-очень долго».

К счастью, в жизни Меркель были и другие взрослые, у которых хватало времени, терпения и доброты, недостававших её холодному отцу и занятой матери. «Помню садовника – крепкого старика, который научил меня доверять людям и сохранять спокойствие, – вспоминала Ангела значительно позднее. – Он научил меня всему на свете: как различать цветы, как разговаривать с людьми с ограниченными возможностями здоровья. Рядом с ним было спокойно и уютно, а ещё он разрешал есть морковь прямо с грядки. Благодаря ему я полюбила природу. Сегодня я понимаю, насколько ценно время: оно ценнее денег».

В окружении нетронутых человеком лесов и озёр Меркель полюбила тишину деревенской жизни. Позднее одна из ближайших помощниц канцлерин назовёт те самые леса её «личным мозговым центром». Один из самых давних её друзей называет те времена, когда она жила вдалеке от напряжённой и шумной городской жизни, «этапом расслабленного спокойствия». Ангела до сих пор любит тишину и признаётся: «Все эти разговоры… Порой они так надоедают. Мне важно иногда просто помолчать в чьём-то присутствии». Любовь к тишине не раз помогала Ангеле Меркель как политику и дипломату, когда необходимо было выбить неприятеля из колеи.

Спокойное детство Ангелы Каснер резко оборвалось утром 13 августа 1961 года. Двумя днями ранее её отца посетило недоброе предчувствие. Семья возвращалась из поездки в Баварию, и, когда машина пересекала границу между Западной и Восточной Германией, пастор заметил, что в сосновом бору вдоль дороги лежат огромные рулоны колючей проволоки. «Странно», – сказал он, обратившись к супруге. Два дня спустя Каснеры направлялись в церковь, когда по радио объявили ту самую новость. Рулоны колючей проволоки были нужны затем, чтобы отрезать Восточную Германию от Западной – и от остальной Европы. В итоге Восточная Германия стала закрытым государством. Жертва, которую Каснер принёс во имя Господа и церкви, резко прибавила в весе.

«Мне было семь, когда я [впервые] увидела родителей в полном отчаянии. Они понятия не имели, что делать и говорить. Мама весь день плакала, – вспоминала Меркель. – Я хотела им помочь, поддержать их, однако они были безутешны». Герлинда понимала, что, возможно, никогда больше не увидит родственников, которые остались в Гамбурге. Родственники её мужа хотя бы жили в Восточном Берлине. Строжайший пограничный контроль разделил Каснеров и их гамбургских родственников. Связь между Западной и Восточной Германией обрубили резко и окончательно.

В отчаянной попытке уберечь коммунистическую Восточную Германию была возведена Берлинская стена (или «Антифашистский оборонительный вал», как его называла восточногерманская пропаганда) протяжённостью 43 километра, а также 112-километровая стена вдоль всей границы между частями Германии. Пока граница была открыта, Восточную Германию ежедневно покидало до 2 тысяч человек. Теперь же не было опаснее земли в Европе, чем рубеж между Восточным и Западным Берлином, обозначенный бетонной стеной, толщина которой составляла полтора метра, а высота – четыре, и защищённый с земли минными полями, собаками, а также охраной с автоматами. Свет прожекторов, которые включались после заката, не отпугивал разве только самых отчаянных. Позднее Меркель назовёт страну, в которой провела юность, словом «лагерь», намекая на концентрационные лагеря.

Однако в тишине Вальдхофа жизнь юной Ангелы изменилась не сильно. Она жила вместе с родителями, младшим братом Маркусом (который родился в 1957 году) и младшей сестрой Иреной (родилась в 1964). А ещё у Ангелы был доступ к обширной родительской библиотеке, которую они привезли с собой из Гамбурга – в уединённой деревушке чтение стало для девочки настоящим спасением. Ещё до подросткового возраста в ней проснулось неуёмное желание открывать всё новые и новые книжные миры. Длинными тёмными ночами в суровом Вальдхофе Ангела запоем читала русскую классику, и с этого началась её любовь к русской культуре и языку длиною в жизнь. «Русский – прекрасный язык, преисполненный чувств. В чём-то он напоминает музыку, а в чём-то – навевает тоску», – замечала она. Впечатление о советских руководителях никогда не омрачало её впечатления о проникновенных работах русских писателей и поэтов и о русских людях в целом.

Пусть Герлинде запрещали преподавать, дочь английскому она обучила как следует. Эти знания в дальнейшем помогли Ангеле конкурировать на международной арене. Вот только английских книг в доме Каснеров было маловато. В Восточной Германии за изданиями, не входившими в список одобренных с точки зрения марксизма-ленинизма, следили так же тщательно, как за оружием⁷. Единственной «книгой» на английском, доступной юной Ангеле, оказалась официальная газета Коммунистической партии Великобритании «Морнинг стар», которую можно было прихватить с собой из очередной поездки в Берлин.

Сидя в тихом приходском здании и читая жизнеописания великих европейских политиков и учёных, Ангела нашла себе пример для подражания. Им стала Мария Склодовская-Кюри, первая женщина – нобелевский лауреат и первый дважды нобелевский лауреат. Учёная приглянулась Ангеле по нескольким причинам. Мария, как и один из дедов Меркель, родилась в Польше. «Во времена, когда жила Мария Склодовская-Кюри, Польша частично входила в состав Российской империи. А в моей юности часть Германии находилась под влиянием Советского Союза», – отмечала Меркель в одном из первых интервью. Однако больше всего девочку впечатлили обстоятельства, при которых был открыт такой элемент, как радий: «Она совершила это открытие, поскольку была уверена, что её задумка сработает. Когда веришь в свой замысел – и пусть все остальные против, – когда, несмотря ни на что, пытаешься воплотить его в жизнь, когда не расслабляешься при удачах и не сдаёшься при неудачах, то, если замысел в действительности был рабочим, ты сможешь добиться своего».

Отчаянно желая сбежать от суровой действительности и нуждаясь в примере для подражания, Ангела по-настоящему вдохновилась упорством и победой Склодовской-Кюри, особенно если учесть, что одержала она её в среде, где процветала гендерная дискриминация. «В жизни нет ничего, чего стоило бы бояться, есть только то, что нужно понять», – писала Склодовская-Кюри, и эта мысль глубоко впечатлила юную Ангелу.

Библия, которую Ангела не выпускала из рук всё детство, вдохновляла её не меньше Склодовской-Кюри. Благодаря воскресным проповедям, которые отец читал в выстроенной из красного кирпича часовне Святого Георгия, девочка была знакома с персонажами из Ветхого и Нового Завета не хуже, чем её сверстницы с героями сказок братьев Гримм. Отец учил Меркель оценивать строго и здраво всё вокруг, так что она, наверняка вопреки его намерениям, даже задумывалась о сути веры. В своих первых интервью Ангела озвучивала весьма необычное мнение о жизни после смерти и спасении души: «Уверена, наш мир конечен и ограничен. Однако за его пределами существует нечто, позволяющее нам выносить испытания. Можете называть это “Господом” или как-то ещё… Однако мне становится спокойнее, когда я вспоминаю, что всегда могу прийти в церковь. Мне легче оттого, что нам позволено согрешить и получить прощение. Иначе можно сойти с ума». Библия стала для неё бескрайней сокровищницей, неисчерпаемым источником силы⁸.

Вера во многом определяет личность Меркель и все её достижения. Причём её вера сильно отличается от тех догматов, что проповедовал Хорст Каснер. «К вере я отношусь с осторожностью, – замечала она. – Я считаю, что религия – это личное. Благодаря ей я прощаю себя и окружающих, а ещё она не даёт мне утонуть в моих обязанностях. Будь я атеисткой, мне было бы тяжелее нести своё нелёгкое бремя…»

«Самое сложное и при этом самое важное – любить. Если вы читали Библию, Евангелие от Иоанна, то знаете, что [любовь] проявляется не в нежных словах, а в ощутимых деяниях. Настоящая любовь безусловна и бесстрашна. Любить – значит служить», – объясняла она во время собрания протестантских церквей в 1995 году, в ходе самого открытого заявления о том мировоззрении, которым она будет руководствоваться как в личной, так и в политической жизни. Дела важнее слов, а проявлять любовь – это не столько добиваться определённой цели, сколько упорно и неустанно стараться. Таково убеждение Меркель.

Десять лет спустя, во время выступления на ещё одном собрании протестантских церквей, Меркель, говоря о собственной вере, упомянула, что дарить и принимать любовь может лишь тот, кто познал себя и уверен в себе. «Любить другого может лишь тот, кто полюбил себя, поверил в себя, познал себя. Только тогда удастся достучаться до чужого сердца… Любить может лишь тот, кто прекрасно осознаёт, кем является», – заявляла она. Именно понимание собственной сути позволит ей однажды признать: «Я – часть истории, мне свойственно ошибаться – и я буду ошибаться». Столь здравая самооценка во многом объясняет, как именно ей удаётся сохранять спокойствие даже под огромным давлением.

На веру Меркель во многом повлияло то, что в Вальдхофе она постоянно общалась с людьми с ограниченными возможностями здоровья. В том же обращении 2005 года Меркель процитировала книгу пророка Малахии, главу 2, стих 17, и добавила: «Малахия видит, как общество расправляется со слабыми, изгоями, как оно несправедливо к наёмным рабочим, вдовам и сиротам. Малахия считает это неприемлемым, противоречащим Божьим заповедям… Нельзя отыгрываться на слабых. Необходимо помогать им». Десятилетие спустя Меркель подкрепит свои слова делом: она пустит в Германию миллион «изгоев» – беженцев из стран Ближнего Востока, где ведутся ожесточённые военные действия. Людей, знакомых с личным представлением Меркель о вере, ни капли не удивило такое решение.

Она сразу поняла, что сможет достойно служить своему народу, только если обретёт необходимую власть. К слову, власти она никогда не чуралась. «Во власти как таковой ничего плохого нет. Без неё не обойтись. Власть подразумевает действие. Если я хочу что-то сделать, мне нужно выбрать верные инструменты, то есть получить поддержку людей. Получить власть – значит получить силу, достаточную для действий. Противоположность тому – бессилие. Зачем нужны хорошие мысли, если их нельзя воплотить в жизнь?» – говорила Меркель. Слышать, чтобы политик, неважно, мужчина или женщина, так открыто высказывал собственное мнение о власти и прямо заявлял о том, что в ней нуждается, по меньшей мере необычно.

Она рано начала проявлять свою власть. Друг детства Ульрих Шенайх говорил, что Ангела «была главной с самого начала. Нужно что-то организовать – она тут же берётся». Позднее она рассказывала, как, быстро выполнив свою домашнюю работу, помогала остальным. Ей было важно ко всему готовиться заранее. «До Рождества – два месяца, а я уже думаю, какие подарки купить. Мне было спокойнее, когда всё шло согласно плану и без происшествий» – рассказывала Ангела.

Уже в юности она демонстрировала осторожность и выражала потребность в контроле. Мало что свидетелствует об этом лучше, чем случай на трамплине для прыжков воду, о котором вспоминают друзья Ангелы. В третьем классе учитель под смех и улюлюканье одноклассников уговорил её взобраться на трёхметровую вышку. Девятилетняя Ангела поднялась и застыла на месте. Вода внезапно оказалась далеко внизу. Однако Ангела не отступила, вместо этого она сорок пять минут шагала туда-сюда по трамплину, будто решая, стоит или не стоит прыгать. Наконец прозвенел звонок с урока – и Ангела нырнула.

Стоит ли подстраиваться? Насколько явно нужно подыгрывать официальному режиму, чтобы выжить? Жизнь в Восточной Германии постоянно заставляла Ангелу задумываться над подобными вопросами. Ни в одной стране за пределами Советского Союза не присутствовало столько советских войск, сколько в Восточной Германии: согласно подсчётам, в 1991 году в стране находилось 380 тысяч солдат и 180 тысяч гражданских. Со временем советские солдаты, с которыми Ангела мирно беседовала на улицах Темплина, равно как и сотрудничавшие с ними немцы, стали источником нарастающего разочарования и даже ярости. Позднее Меркель рассказывала, что каждый раз, когда она возвращалась домой из школы, первым делом бежала к маме – выговориться. Со временем невидимые ограничения начали стеснять Ангелу значительно сильнее настоящей стены. «Тебе никогда не позволяли по-настоящему бросить себе вызов, посмотреть, как далеко ты можешь зайти», – вспоминала она. От того, из буржуазной ты семьи или пролетарской, буквально зависело твоё будущее⁹. Однако, невзирая на растущее негодование, Ангела поставила себе условие: «Я решила: если здесь станет совсем невыносимо, ни за что не позволю сломать себе жизнь и любой ценой переберусь на Запад»¹⁰.

Поскольку было опасно привлекать внимание, она научилась оставаться невидимой. На школьных фотографиях класса Ангела, с ровной чёлкой, в бесформенном свитере, улыбается зрителю с заднего ряда. Однако именно Ангела первой в классе надела брюки, символизирующие загнивающий Запад, – джинсы, которые ей контрабандой отправили гамбургские родственники. Ангела скоро поняла, что в неприятности можно попасть буквально из-за пары штанов. Школьный директор время от времени отправлял детей, пришедших в джинсах, домой – переодеться «во что-нибудь подходящее для жителей рабоче-крестьянской страны».

Однако внимание окружающих привлекала отнюдь не внешность Ангелы Каснер, а её ум. «Я познакомилась с ней, когда она была ещё худощавой двенадцатилетней девочкой, – вспоминала Эрика Бенн, некогда преподававшая Меркель русский. – Сегодня её назвали бы “крайне одарённой”. Она очень охотно училась, никогда не ошибалась в русской грамматике и получила высший балл в региональной языковой олимпиаде, после чего одержала победу в национальном соревновании». Бенн, которая прежде состояла в коммунистической партии, заметила: был у её непревзойдённой ученицы один-единственный недостаток – она не обладала обаянием. «Она никогда не улыбалась! Не пыталась никого завоевать обаянием. “Смотри в глаза!” – шептала я ей каждый раз, когда она опускала взгляд в пол» – вспоминала Эрика Бенн.

За победу в олимпиаде по русскому языку пятнадцатилетняя Ангела получила возможность совершить первое в жизни путешествие за границу – в Москву. Меркель отчётливее всего помнит то, как во время поездки ей купили первую западную пластинку. Хотя сейчас она уже не уверена, чьи именно там были песни – The Beatles или The Rolling Stones. (Из своих сателлитов Советский Союз строже и отчаяннее всех оберегал от «империалистского» – западного – культурного и политического влияния Восточную Германию.)

То, что дочь священнослужителя приняли в общеобразовательную среднюю школу, а не отправили в техническую, было крайне необычно. И хотя Меркель училась исключительно на отлично, преподаватели редко хвалили и поощряли её. По правде говоря, учительнице русского даже сделали выговор за то, что Ангела побеждает в олимпиадах. «Во время одного из школьных партсобраний, – вспоминала Бенн, – представитель партии ухмыльнулся: “Подумаешь, отлично выступила! Чего ещё ожидать от ребёнка буржуев? Нет бы поддержать детей рабочих и крестьян!”» Ангелу всегда винили в том, что её отец был так называемым буржуем: он вызывал подозрение у окружающих. «Мне всегда приходилось опережать остальных по успеваемости», – вспоминала Меркель.

Ангела была блестящей ученицей. Она мечтала, чтобы её принимали сверстники, и потому вступила в пионерское движение – организацию, которая, можно сказать, готовила детей ко вступлению в коммунистическую партию. Меркель сама признавалась, что приняла такое решение «на семьдесят процентов из-за стремления понравиться». Ей хотелось общаться со сверстниками, занять своё место среди них. В итоге Ангеле пришлось разрываться между двумя разными мирами: в церкви она пела лютеранские псалмы, а в школе старалась как можно убедительнее восхвалять Владимира Ленина. «Некоторым я иногда даже завидовала – тем, кто слепо верил. Не задавал вопросов, не сомневался – просто играл по правилам», – признавалась она.

Даже изучая теорию марксизма-ленинизма, прочившую пролетариату неизбежную победу, Меркель тайком следила за политическими новостями Германии по ту сторону стены. «В 1969 году я тайком пронесла в женский туалет транзисторный радиоприёмник и слушала дебаты, которые проходили перед выборами западногерманского президента, – вспоминала она. – Три захватывающих этапа голосования – подумать только!» Благодаря отцу в том же году Ангеле досталась такая редкость, как копия эссе советского диссидента, физика-ядерщика Андрея Сахарова. В эссе Сахаров выступал против поддержки Москвой опасной и дорогостоящей гонки вооружений. Когда Меркель застали за чтением запрещённой литературы, Штази тут же вызвало пастора Каснера на допрос. Он отказался раскрывать источник, однако произошедшее напомнило ему: даже те пасторы, которые «дружат» с правительством, могут стать жертвой госаппарата, направленного на запугивание граждан.

Ульрих Шенайх и другие люди считали, что отец Ангелы, которого многие за глаза называли «Роте Каснер» («Красный Каснер»), слишком уж сильно старается выслужиться перед режимом. Даже проповедуя Евангелие, он не противился вмешательству государства в жизнь церкви. «Одно время такие люди, как отец Ангелы, даже полагали, будто у коммунистов и христиан общая цель, – сказал мне Лотар де Мезьер, ярый сторонник восточногерманской лютеранской церкви. – Ведь и те и другие верили в человеческую добродетель». Так они пытались найти что-то общее между двумя мировоззрениями. «Наша религия не желает сопротивляться социализму. Не желает поддерживать социализм. Она хочет вписываться в систему и мирно сосуществовать с государством, – объяснял де Мезьер. – Вот какие правила установил отец Ангелы Меркель».

И пусть стена пала десятки лет назад, воспоминания о пасторе Каснере до сих пор живы и отдают горечью. В том числе и для священнослужителя Райнера Эппельмана. В 1980-е годы Эппельман был пастором-диссидентом, который не боялся высказывать своё мнение вслух. Неудивительно, что его целых три раза пыталось убрать Штази. Он познакомился с пастором Каснером в темплинской семинарии, когда заканчивал учиться на теолога. «Отношение Каснера потрясло меня», – вспоминал он во время длинного интервью, которое дал мне осенью 2017 года в Берлине. Хорст руководил новоиспечёнными пасторами на финальных этапах теологического обучения, однако, если верить Эппельману, Каснер твёрдо верил, что социалистическая Германия «свободна от эксплуатации» и очевидно лучше капиталистической Германии. «Он то и дело повторял это нам, пасторам. Он был высокомерен и критиковал протестантскую церковь, хотя та делала всё возможное в условиях давления» – рассказывал Эппельман. Кроме того, Каснер признавался Эппельману, что, возможно, скоро в Восточной Германии вообще не останется пасторов.

«Только представьте, – говорил Эппельман, – пятнадцать молодых людей сидят в колледже для пасторов, ждут не дождутся, когда их отправят собирать паству где-нибудь на Востоке. И тут Каснер говорит: “Не будет у вас никакой паствы: число пасторов на Востоке постоянно сокращается. Скоро церковь не сможет вас обеспечивать. Придётся искать обычную работу, на которую вы будете ходить с понедельника по пятницу. А церковь сможете посещать только в субботу и воскресенье”. Только представьте, как подобное расстраивало». То, как Каснер пытался смешивать политику с религией, лишь удручало Эппельмана, который порой считал Каснера лицемерным: «Мне казалось, что нельзя объединять веру с политикой так. Нельзя отрицать, как плохо протестантским семьям в Восточной Германии… Что их наказывают как раз потому, что они христиане! Каснер был уверен, что все мы, даже христианские пасторы, обязательно станем сторонниками “реального социализма”».

Остаётся лишь догадываться, сожалел ли Каснер о своём переезде на Восток, когда его вынудили слушаться и даже поддерживать государственный план Штази – упразднить должность пастора как таковую. Как бы то ни было, отец Ангелы из последних сил надеялся, что социализму и религии удастся ужиться друг с другом хотя бы в какой-то мере, хотя постоянно сталкивался с доказательствами обратного.

Меркель никогда открыто не критиковала отцовский подход к политике. «Отец пытался создать церковь, которая соответствовала бы нуждам жителей Восточной Германии», – говорила она, сравнивая собственные убеждения с латиноамериканской теологией освобождения. Однако то, что она соглашалась с ним на людях, отнюдь не означало, что она принимала все его слова на веру. Ангела вспоминала один их давний спор «о том, сколько имущества можно обобществить, а сколько – оставить в личном распоряжении гражданина». Годы спустя пастор скажет, что ещё давным-давно разучился понимать дочь, и горько отметит: «Она постоянно поступала как ей вздумается».

В 1968 году возвышенные представления Каснера о социализме ждал ещё один суровый удар, который оставил неизгладимое впечатление в душе четырнадцатилетней Ангелы. То был год Пражской весны – периода политической либерализации и массовых протестов в Чехословацкой Социалистической Республике. В промежутке с января по август людям в числе прочего удалось добиться ослабления ограничений в отношении СМИ, свободы слова и перемещений. «Прекрасно помню, как все были воодушевлены переменами, – вспоминала Меркель годы спустя. – Мы тогда отдыхали на чехословацком курорте Пец-под-Снежкой. Все так воодушевились. Потом родители на два дня отправились в Прагу – взглянуть, что происходит на Вацлавской площади, ведь именно на этой площади происходили антиправительственные протесты. Возвратились крайне вдохновлёнными: надеялись, что положение дел в социалистическом лагере изменится и в конце концов начнутся послабления… Ведь раз получилось у Чехословакии, то и у Восточной Германии получится. Помню, как засомневалась, возможно ли вообще повлиять на социализм как таковой».

21 августа Меркель возвратилась с отдыха в чешских горах и посетила бабушку, жившую в Восточном Берлине. «До сих пор чётко помню: стою я утром в кухне и слышу, как по радио объявляют, что советские войска вошли в Прагу». Несколько подразделений из дружественных социалистических республик – Польши, Болгарии, Венгрии и, что расстроило юную Ангелу больше всего, Восточной Германии – перешли чешскую границу и положили конец Пражской весне. «Меня будто громом поразило. Я очень разочаровалась и расстроилась», – вспоминала Меркель. На то, каким образом в 2014 году подавлялось реформистское движение в Украине, Меркель отозвалась быстрее и ощутимее коллег по политической арене. Чужая жестокость, вне всяких сомнений, пробудила воспоминания Меркель о том, как она далёким летом 1968 года, стоя в бабушкиной кухне, услышала вести из Праги.

Когда Советский Союз подавил попытку Чехословакии построить «социализм с человеческим лицом» (как говорили о «Пражской весне» её инициаторы, в частности Александр Дубчек, который был первым секретарём ЦК Коммунистической партии Чехословакии), пастор Каснер понял, что не может больше так же просто прикрываться возвышенными представлениями о восточногерманском режиме. Тем не менее он упрямо продолжал верить в возможность существования «человечного» социализма и так и не смирился с капиталистическим строем. Германия давно стала единой, его дочь уже сияла на политическом небосводе капиталистического государства, а он продолжал сетовать: «Только и мысли [у капиталистов], что о деньгах, чтобы производитель получал прибыль, а потребитель покупал, причём покупал с избытком. В нас вбили представления о рыночной экономике, и якобы никто не смеет оспаривать её власть. Сегодня всё – это “товар”, даже природа».

Когда Ангела закончила темплинскую гимназию – самый престижный вид средней школы в Германии – с отличием по математике, физике и русскому языку, её едва не отказались выпускать. И всё из-за не более чем невинной шалости. На выпускном каждый ученик должен был во всеуслышание признаться в любви к марксизму-ленинизму, выступив с постановкой о его международном триумфе. А Меркель и несколько её одноклассников решили своим выступлением поддержать не только Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама (который считался врагом Америки, а потому, несомненно, заслуживал поддержки), но и людей Мозамбика, которые вели войну против португальских колонизаторов. Вот только борьба жителей Мозамбика не была строго коммунистической. Мало того, Меркель с одноклассниками в конце ещё и спели воодушевляющий припев международного пролетарского гимна «Интернационал». За такой проступок Коммунистическая партия даже хотела лишить диплома одну из лучших выпускниц гимназии и всего региона, которую уже успели принять в именитый Лейпцигский университет (переименованный в 1953 году в университет имени Карла Маркса).

Осознав ужасающие последствия дерзкого поступка дочери, пастор Каснер связался с епископом, и тот уговорил правительство проявить снисхождение к многообещающей ученице и её одноклассникам. На этот раз Каснер уберёг дочь от беды. Однако в дальнейшем её всё равно настигла политика государства, которое было готово за любую мелочь лишить одарённого человека права на успешное будущее.

Осень 1973 года. Девятнадцатилетняя Ангела Меркель прибыла на огромный железнодорожный вокзал, где её поприветствовал портрет Владимира Ленина, чтобы изучать физику в знаменитом Лейпцигском университете. Впервые в жизни оставшись одна, она проявила себя как осмотрительная и при этом крайне воодушевлённая и умная студентка.

2. Самостоятельная жизнь в Лейпциге

Всё должно выглядеть демократично, однако при этом полностью находиться в нашей власти.
Вальтер Ульбрихт, Первый секретарь Социалистической единой партии Германии с 1950 по 1971 год

Осень 1973 года, когда девятнадцатилетняя Ангела Каснер покинула дом и отправилась в Лейпцигский университет, была для Восточной Германии мрачным временем. Коммунистов, которые слишком открыто высказывались в пользу Пражской весны, отправляли в тюрьму или исключали из партии. Президент США Ричард Никсон только в прошлом году «поехал в Китай», однако совсем уже состарившийся генсек СССР Леонид Брежнев даже не думал нарушать неписаных запретов и мешать такому бескомпромиссному сталинисту, как Вальтер Ульбрихт. Население Германии ещё сильнее погрязло в мрачном смирении с тем, что всё останется как есть.

После неприятного столкновения со всевидящим оком государства Меркель решила обезопасить себя и заняться наукой. Позднее она признавалась: «Я выбрала физику, поскольку хотела разобраться в эйнштейновской теории относительности и при этом понимала: уж основные законы арифметики и природы Восточная Германии попрать не сможет». Смысл заниматься гуманитарными науками? Немецкий писатель Генрих Бёлль недавно получил Нобелевскую премию по литературе, а в Восточной Германии тем временем, согласно воспоминаниям Меркель, «нельзя было прочесть его “Глазами клоуна” без особого разрешения, а иностранные книги и газеты и вовсе были запрещены». Меркель стремилась получить степень доктора наук в области физики. Она выбрала Лейпцигский университет не только потому, что он считался одним из важнейших в Германии храмов науки, но и потому, что находился в 270 километрах от Темплина. Пришла пора самостоятельной жизни. «Мне хотелось сбежать, хотелось вырваться из этого городка», – объясняла Меркель. Она, вне всяких сомнений, жаждала в том числе оказаться подальше от вечно недовольного ею отца и бесконечно преданной ему матери.

Сойдя с поезда, который шёл из Темплина в Лейпциг, Ангела оказалась на величайшем в Европе центральном вокзале с высоким сводчатым потолком, являвшем собой напоминание о золотом веке железнодорожных перевозок. Девятнадцатилетнюю Меркель приветствовали громадные портреты героев коммунизма: Маркса, Ленина, Ульбрихта. Однако даже пропаганда не сумела умалить величие Лейпцига. Он мог похвастаться как яркой историей, так и до сих пор витающим в нём международным духом. Композитор Иоганн Себастьян Бах, поэт Фридрих фон Шиллер, писатель Иоганн Вольфганг фон Гёте, художник Макс Бекманн – все они либо учились, либо жили именно в Лейпциге. Более того, именно там ежегодно проводилась одна из старейших в мире ярмарок и находился легендарный университет. Неудивительно, что город был оживлённым, насколько это возможно в государстве-сателлите.

Меркель запрыгнула в трамвай до Карл-Маркс-платц (которую сегодня уже называют прежним именем – Аугустусплатц), чтобы записаться за занятия в бездушном бетонном административном корпусе университета. Ангела наверняка испытывала трепет, когда проходила по аскетичным коридорам, прежде чем занять своё место в амфитеатре или конференц-зале, слегка изменившихся со времён философа Фридриха Ницше, композитора Рихарда Вагнера и нобелевских лауреатов физиков Вернера Гейзенберга и Густава Герца, которые бывали здесь до неё.

Из семидесяти первокурсников-физиков в Лейпцигском университете было всего лишь семь женщин, и одна из них – Ангела Меркель. «Она была первой девушкой, пришедшей на мои занятия», – вспоминал преподаватель термодинамики Райнхольд Хаберландт – высокий мрачный мужчина. Ему сейчас уже за восемьдесят, однако даже четыре десятка лет спустя он прекрасно помнит свою студентку, невзирая на её отчаянные попытки не выделяться. «Ангела всегда говорила тихо и метко. На лекции сидит восемьдесят человек, а Ангела открывает рот только тогда, когда её спрашивают», – рассказывал Хаберландт. Однако она была блестящей студенткой. «Если она что-то отвечала, – вспоминал её одногруппник Франк Мешкальски, – то казалось, будто они с преподавателем говорят на каком-то своём языке, чуждом для остальных. Складывалось ощущение, будто у неё в мозге есть какие-то дополнительные извилины».

Одним вечером в студенческом клубе, располагавшемся в подвале протяжённого здания университета, Мешкальски пригласил Ангелу потанцевать. Много лет спустя он описывал мне этот случай так: «Ей нравилось, пока она не узнала, зачем я на самом деле её пригласил. Мне хотелось, чтобы она помогла мне подготовиться к предстоящим экзаменам по дисциплине, которая предшествует ИТ [информационным технологиям]. Я посетил только первое занятие, а весь остальной семестр прогуливал. Она расстроилась, но ненадолго. Вскоре она успокоилась, мы сели, и она начала пересказывать всё, что узнала в течение семестра, а я – конспектировать. Она блестяще всё запомнила. Так упорядоченно и методично всё подала. Причём никуда не подглядывая!»

Экзамен Мешкальски сдал. У самой Ангелы после выпуска была только одна плохая оценка по обязательному предмету, посвящённому изучению марксизма-ленинизма. Меркель получила за него самую низкую оценку из возможных – «генугенд», то есть «удовлетворительно».

Коммунистическое государство мешало развиваться даже в науке. «Нельзя было читать научные публикации на английском, ослушаться означало подвергнуть себя опасности, – вспоминал профессор Хаберландт. – Все англоязычные материалы приходилось переводить на русский. И только после этого их позволялось читать. Как будто английский был заразным. Столько лишнего времени уходило!» – говорил он, возмущённо качая головой. Когда я спросила, как он отнёсся к решению своей блестящей студентки перейти из науки в политику, тот ответил: «Из неё вышла бы хорошая учёная. Однако хороших учёных много. А вот хороших политиков – значительно меньше».

Ральф Дер, профессор нейроинформатики и робототехники, который был научным руководителем Меркель в пору магистратуры, вспоминал, какое впечатление сложилось у него о бывшей знаменитой подопечной, когда он впервые её встретил: «Юная, открытая, живая, с короткой стрижкой. Она понравилась мне с первого взгляда». Студентка и преподаватель быстро сдружились, и в 1980 году опубликовали в соавторстве статью под названием «Влияние пространственных корреляций на скорость бимолекулярных элементарных реакций в плотной среде». Однако сильнее всего Дера впечатлило в Меркель то, что не было напрямую связано с её академическими достижениями. «Было видно, что у неё очень развит внутренний мир, – признавался он. – Мы все изумлялись».

«Помню, однажды я спросил у неё, – вспоминал Мешкальски, – как она может одновременно и поддерживать христианство – я о том, что всем было известно, чья она дочь, – и заниматься наукой? И Ангела ответила: “Бог для меня – это добропорядочность”. И добавила, что стремится сочетать христианские призывы к добропорядочности с научным знанием».

Чтобы не отвергать веру в атеистическом государстве, чтобы мыслить независимо, но в рамках марксистско-ленинских догматов, приходилось быть начеку и разумом, и душой. Меркель уже развила в себе необходимую для выживания проницательность: когда-то ей удавалось одновременно и быть преданной лютеранкой, и состоять в комсомоле. Зачем ставить под угрозу будущее, выбирая что-то одно? Меркель до совершенства отточила навыки, позволяющие подстраиваться и искать компромиссы, а также поняла, насколько важно держать своё мнение при себе.

С ней общались отнюдь не только осмотрительные люди. Среди лейпцигских друзей Меркель был и ещё один физик – Райнхард Вульферт, который, в отличие от неё, открыто высказывался против восточногерманского режима. В 1982 году, через несколько лет после окончания университета, он участвовал в тихом и мирном шествии по Йене – городу федеральной земли Тюрингия. За демонстрацией, конечно же, наблюдали агенты Штази как в форме, так и в штатском. Так что вскоре после этого Вульферта задержали. Благодаря давлению со стороны мирового научного сообщества его выпустили из-под стражи, и в конце концов он бежал в Западную Германию. Позднее он написал Ангеле, однако та запретила впредь это делать: вдруг за ней тоже следят. Отважные и при этом крайне опасные действия, которые позволял себе Вульферт, Меркель себе яростно запрещала.

В 1989 году, после падения Берлинской стены, Меркель вновь связалась со старым другом. Однако на этот раз уже Вульферт, который так и остался жить в Западной Германии, отказался поддерживать дружеские отношения.

Меркель впервые столкнулась со свободной рыночной экономикой в университетские годы, когда работала барменом в студенческом самоуправлении. Свой коронный напиток – смесь виски и вишнёвого сока – она продавала таким же студентам с наценкой. Раз в неделю она ездила на трамвае в другой конец Лейпцига, где покупала консервированную вишню и дешёвый виски. Одногруппники вспоминали, что как бармен она была весёлой и ловкой, а ещё хозяйственной. «Я всегда была из тех, кто ест арахис и не танцует», – признавалась она. Кроме того, её ни капли не вдохновляла поп-музыка, которую навязывало государство. «Для студенческих мероприятий существовала норма: шестьдесят процентов восточногерманской музыки и только сорок процентов – западной», – вспоминала Меркель. Она бы предпочла поменять проценты местами.

В самый разгар первого курса Ангела ещё состояла в «Клубе нецелованных» – молодёжной организации христианских демократов. Название клуба на немецком, «Club der Ungekussten», сокращалось до CDU – и точно таким же сокращением, как ни забавно, в немецком обозначают тот самый Христианско-демократический союз Германии (Christlich Demokratische Union), в который Ангеле предстояло вступить. Мужчин не особо привлекала девушка с андрогинной внешностью в мешковатых брюках, с чистым лицом. Вот только чувство это было взаимным: мужчины Ангелу чаще раздражали, чем нет. «На занятиях мне больше нравилось проводить опыты вместе с другими женщинами, – вспоминала она. – Когда нам в лаборатории разрешали использовать оборудование, то мужчины бежали хватать горелки и остальное, а я тем временем предпочитала сначала как следует продумать, что буду делать. Только пока я думала, мужчины уже успевали всё расхватать и многое поломать».

Однажды Ангела всё-таки влюбилась. В 1974 году, когда ей было двадцать, она познакомилась с Ульрихом Меркелем – тоже физиком, тоже из Лейпцигского университета – во время поездки по обмену в Москву и Ленинград. Ульрих был «обычным парнем, но надёжным, хоть лошадей с ним воруй», – шутил Мешкальски, используя расхожее немецкое выражение. «Я обратил на Ангелу внимание потому, что она была дружелюбной, открытой, естественной», – вспоминал Ульрих Меркель в 2004 году в одном из редких интервью. Они встречались почти два года, после чего съехались. «Мы ходили в одну ванную и туалет с другими студентами, – рассказывал он. – Каждый платил по десять марок в месяц. У нас была одна постель, два письменных стола и один шкаф. Так и жили. Спартанские условия, однако мы не жаловались. Нам очень хотелось построить совместное будущее», – вспоминал он, при этом признавая, что «был ещё один повод жениться так рано: супружеским парам скорее давали квартиры». Поженились они на следующий же год: Ангеле было двадцать три, а Ульриху – двадцать четыре. По просьбе Ангелы, венчание проходило в Темплине, в церквушке отца, однако сам пастор Каснер брачного обряда не проводил. Невеста была в голубом.

Медовый месяц устраивать не стали, так как нужно было немедленно приступать к учёбе: обоим предстояли выпускные экзамены. Магистерская диссертация Меркель на тему «Аспекты ядерной физики» была опубликована в англоязычном научном журнале Chemical Physics, что можно считать выдающимся достижением для восточногерманской учёной. Однако даже блестящая успеваемость не открыла перед Меркель новые возможности. Она, вне всяких сомнений, не могла преподавать из-за «буржуазного» происхождения. А даже если бы ей вдруг разрешили, пришлось бы постоянно приноравливаться к требованиям режима. «Мне бы пришлось поступать как все учителя: поднимать учеников, которые изучают религию, и спрашивать их имена, – признавалась позднее Меркель. – Живи я в Западной Германии, наверняка стала бы учителем».

Трудно вообразить, что было бы, задержи преподавание или наука эту одарённую и молчаливо-целеустремлённую женщину на пути к передовой холодной войны – Берлину.

1986 год, Берлин. Ангела празднует получение докторской степени по физике в компании близкого друга Михаэля Шиндхельма и будущего мужа Иоахима Зауэра.

3. Берлин

В восьмидесятые мы с Ангелой в этом городе только и делали, что творили глупости.
Михаэль Шиндхельм

Путь Ангелы Меркель из Лейпцига в Берлин не был гладким. После университета она рассматривала в качестве нового места жительства не только столицу. Ангела Меркель подала заявление о приёме на работу в Технический университет Ильменау в Тюрингии – горном, покрытом густыми лесами регионе, который она любила. Ильменау, который некогда стал прибежищем для Мартина Лютера, считался средоточием научной мысли. Но, когда Меркель прибыла на, как она думала, собеседование, её встретили два агента Штази. Меркель отвели в кабинет и завалили вопросами, призванными запугать её.

«Как часто вы слушаете западное радио?»

«Вы любите родину?»

«Как вы будете защищаться, если на вашу землю проникнут агенты империализма?»

Так Меркель склоняли к тому, чтобы она в будущем выполняла «свой гражданский долг» и доносила на коллег.

Ангела, как и любой другой обитатель Восточной Германии, прекрасно знала, что делать. «Родители вечно напоминали мне: нужно говорить Штази о том, какая ты болтунья и что не умеешь держать язык за зубами. Я ещё от себя добавила: мол, если я стану осведомителем, муж точно догадается», – вспоминала она. Из уст простодушной учёной такой ответ звучал достаточно убедительно, чтобы агенты, пожав плечами, отпустили её, естественно, поставив в досье отметку о неблагонадёжности. В итоге работу в университете Ильменау Меркель не получила.

Отказавшись от спокойной и уютной жизни в небольшом Ильменау, Меркель с супругом заняли посты в именитой Академии наук в Восточном Берлине. В конце 1970-х он нуждался в масштабной реставрации, хотя именно на востоке Берлина располагалось больше всего исторических памятников. С момента окончания Второй мировой войны прошло уже три десятилетия, а советская часть города до сих пор казалась неухоженной и забытой. Совсем поросли бурьяном изрытые колеями поля вокруг почерневших развалин Рейхстага (где некогда заседал германский парламент), который, вообще-то, находился в Западном Берлине, однако располагался прямиком у пограничной стены. Некогда сияющий огнями отель «Адлон» на потрёпанном ныне бульваре Унтер-ден-Линден медленно воскресал уже в виде общежития для советских офицеров. Дважды в день Ангела садилась в пригородную электричку и отправлялась в путь по железной дороге, которая тянулась вдоль стены и вела в Академию наук, расположенную в непривлекательном комплексе на окраине города. Каждый раз пересекая укрытую песком нейтральную полосу земли с вышками и сторожевыми псами, она неизменно расстраивалась. С ноября и до конца марта сумерки наступали рано, делая Берлин ещё более мрачным. А по ночам восточную часть города накрывало почти кромешной тьмой.

Ангела и Ульрих поселились в крохотной квартирке в доме 24 по Мариенштрассе, возле Бранденбургских ворот – непреодолимой границы между Востоком и Западом. Несколько раз в час однокомнатная квартира Меркелей сотрясалась из-за проезжавших мимо электричек. Из окна был виден мрачный Трэненпаласт («Дворец Слёз») – контрольно-пропускной пункт, названный так потому, что именно на этой обшарпанной станции жители Восточной Германии прощались с друзьями и родственниками из Западного Берлина.

Меркель тогда писала докторскую диссертацию по физике, а заодно отрабатывала три года, которые должна была государству в обмен на образование. Ангела сидела в здании главного научно-исследовательского института Восточной Германии, однако при этом вынуждена была трудиться в примитивной лаборатории с устаревшим оборудованием, которая располагалась в бывшем строительном ангаре. В ней был всего один центральный процессор, так называемый компьютерный центр – двенадцать учёных из команды Меркель вынуждены были программировать всё самостоятельно. Меркель в очередной раз оказалась единственной женщиной в коллективе.

Ежедневная деятельность была такой же угнетающей, как и долгий путь до места работы: Меркель раз за разом проводила опыты по разделению атомов углерода и водорода при высоких температурах. Уже вскоре она начала скучать и осознала, что ей больше по душе абстрактное и теоретическое. Позже Ангела рассказывала о том, с какими разочарованиями и ограничениями сталкивалась в те годы. «Перспектива ближайшую четверть века проводить низкобюджетные исследования» её, как она мягко выразилась, «не прельщала».

Дома всё было не намного лучше. Меркель быстро поняла, что вышла замуж зря. «Мы поженились, потому что все женились. Я не относилась к браку как к чему-то по-настоящему важному», – позднее признавалась она. Ульрих утверждал, будто ничто не предвещало развода. «Ангела просто собрала вещи и съехала. Ничего со мной не обсудив», – рассказал он. Конечно, развод разочаровал его, однако не обидел. «Нам почти нечего было делить. Она забрала стиральную машинку – у меня осталась мебель», – вспоминал он. Ульрих виделся с Ангелой в последний раз в 1989 году в Академии наук, прямо перед падением Берлинской стены. Меркель сохранила фамилию бывшего мужа, однако редко вспоминала этот недолгий брак.

Тридцатый день рождения Ангела праздновала разведённой, в плохо обставленной квартире на Темплинерштрассе в районе Пренцлауэр-Берг, забитом опустошёнными, разрушенными войной зданиями, в которых люди – в том числе и Меркель – в основном обитали нелегально. Друзья помогли ей «проникнуть» в заброшенную квартиру и обустроиться в ней. Лучше всего в тот год Ангеле запомнилось то, что её посетил отец. Изучив обветшалое, не то чтобы законно занятое жилище, он ядовито заметил: «Что ж, Ангела, не слишком-то ты и преуспела». Слышать подобный упрёк от человека, которому отчаянно пытаешься угодить, должно быть, особенно обидно. Однако Меркель не стала ни спорить, ни возмущаться, ей вообще никогда не были по душе споры. Она поступила с отцом, как со всеми остальными влиятельными мужчинами, которые её недооценивали: со временем молча опровергла все его придирки.

Чтобы за все эти годы не лишиться ни разума, ни духа, она ходила на постановки в государственном театре «Берлинер Ансамбль» на Бертольт-Брехт-платц. Кроме того, она завела новых друзей, что в дальнейшем поставило её жизнь под угрозу. Коллега и доверенное лицо Меркель Франк Шнайдер тайком докладывал о её действиях Штази. Не то чтобы Меркель давала поводы для политических доносов, однако Шнайдер, судя по всему, решил как следует покопаться в личной жизни недавно разведённой молодой женщины. «Порой, когда я подвозил её на работу, то сталкивался с очередным её любовником. Он здоровался со мной, стоя у входа в халате. Её любовные интрижки редко когда длятся дольше полугода», – сообщал Шнайдер Штази 30 августа 1980 года. (Шнайдер – единственный, кто официально заявлял, что Меркель в период внезапной и долгожданной свободы заводила «любовные интрижки». Сама Меркель ни разу ничего не говорила о личной стороне своей одинокой жизни в Берлине.)

Меркель, судя по всему, доверяла доносчику безоговорочно. Шнайдер помогал ей ремонтировать новую квартиру, Ангела подружилась с его супругой из Грузии и то и дело сидела с их детьми. Меркель даже позвала Шнайдера в святая святых – в родной дом в Темплине. Там Шнайдер познакомился с пастором и его супругой, на которых впоследствии также донёс. Оказалось, Каснеров можно было уличить лишь в том, что они получали из Гамбурга, от сестры Герлинды, посылки с едой и одеждой.

В сентябре 1981 года у Шнайдера наконец-то появился повод для доноса, больше похожего на политический: Меркель отправилась в Польшу, откуда возвратилась с фотографиями и воодушевляющими описаниями «Солидарности» – первого независимого профсоюза в Польше, который действовал под руководством Леха Валенсы. Электрик и активист, он вместе с союзниками вскоре потряс Польскую Народную Республику, а после – и весь Советский Союз, борьбой за достойные условия труда, свободу слова и другие права. «Она не диссидент, однако порой слишком громко думает», – сообщил Шнайдер Штази. Меркель узнала о предательстве друга лишь в 2005 году, когда обнародовали соответствующие данные. «Я не злюсь, – сказала она тогда, – однако ужасно разочарована». Если Ангела кем-то «разочарована» – значит, он и вправду натворил дел.

В 1985 году мрачную берлинскую жизнь Меркель осветило прибытие человека с ярким умом. Вскоре этому человеку было суждено стать одним из ближайших её друзей. Этим человеком оказался Михаэль Шиндхельм, который только-только возвратился с юго-запада России, из Воронежа, где четыре года изучал квантовую химию.

Благодаря Шиндхельму Меркель из первых уст узнала, насколько волнующие перемены происходят в, казалось, давно закостенелой Советской империи. Пятидесятичетырёхлетний Михаил Горбачёв занял должность генсека ЦК КПСС после череды престарелых советских руководителей и, судя по всему, стремился заметно изменить жизнь советских людей. Британская премьер-министр Маргарет Тэтчер отмечала: «С Горбачёвым уже можно о чём-то договариваться». А американский президент Рональд Рейган вскоре уже активно общался с генсеком на саммитах и в швейцарской Женеве, и в исландском Рейкьявике. Оба руководителя, казалось, были без ума друг от друга. Осознавая, в каком опасном состоянии находится советская экономика из-за продолжительной Афганской войны и гонки вооружений, которую Рейган ускорил своей Стратегической оборонной инициативой (известной также под названием «Звёздные войны»), «Горби», как его называли по всему миру, спешил провести реформы. Восточная Германия, возможно, и была до сих пор покрыта льдом сталинской эпохи, однако в других уголках империи этот лёд уже начал трескаться.

Меркель хотелось поспевать за всеми новостями о стремительных переменах в мире, а потому она с упоением слушала рассказы Шиндхельма о жизни в Советском Союзе. По его словам, в Москве было плохо. Часто не было воды, отопления, а люди голодали. «Холодная война определённо подходит к концу», – говорил Шиндхельм своей новой подруге. Ангела во всех подробностях расспрашивала Шиндхельма о том, как горбачёвские реформы, которые в России обозначили словами «перестройка» и «гласность» (подразумевая перестройку плановой советской экономики, ориентацию на свободный рынок и свободу информации, соответственно), повлияют на Восточную Германию. Разделённый стеной Берлин, в котором жили и работали Меркель с Шиндхельмом, до сих пор оставался самым неспокойным городом на передовой холодной войны: именно здесь стороны конфликта неусыпно следили за действиями друг друга и на всякий случай держали в боевой готовности танки и войска, разделённые той самой узкой полосой нейтральной земли¹¹.

«Мы с Ангелой встречались в конце дня примерно на час: она готовила кофе в турке, и мы говорили обо всём на свете», – вспоминал Шиндхельм во время первой из нескольких наших встреч в Берлине. Этот изящный мужчина в шляпе-федоре, совсем как у Леонарда Коэна, после падения Берлинской стены начал жизнь с чистого листа в качестве оперного импресарио и драматурга. Чем крепче становилась дружба между Шиндхельмом и Меркель, тем сильнее они убеждались в том, насколько похожи. Оба, по его словам, «благодаря родителям-протестантам усвоили, как не привлекать внимания государства и скрывать свои истинные намерения, а если не привлекать внимания не удавалось, научились возвращаться к прежнему себе, стоило государству только отвлечься. В наших разговорах мы с Ангелой как раз могли быть собой. Она искромётно шутила, однако даже тогда была довольно загадочной. Вообще, моё представление о ней почти не изменилось». Ангела познакомила Михаэля со своим братом Маркусом, который был младше её на три года и тоже стал физиком. Шиндхельм вспоминал, как «сильно он был похож на сестру. Видимо, их обоих воспитывали так, что они выросли спокойными и в какой-то степени нечитаемыми».

Меркель, которую Шиндхельм знал в восьмидесятые, тоже была потерянной душой. Позднее на основе её характера он создаст персонажа для своего романа – Ренату, которую жизнь в Восточной Германии по-настоящему душит. Он называл её «воплощением юной учёной, здраво смотрящей на жизнь. Она несколько лет работала над докторской диссертацией и не ставила перед собой чётких целей. Воодушевление проснулось в ней лишь однажды, когда она рассказывала о поездке по Бранденбургу на велосипеде». Кажется, её волновали ещё и мысли о Западе. «Нас обоих восхищало то, как всё устроено по ту сторону стены, которую мы ежедневно видели во время долгого пути на работу из района Пренцлауэр-Берг в район Адлерсхоф, – писал Шиндхельм. – Чужая система буквально околдовывала нас».

В первое десятилетие жизни в Восточном Берлине Меркель, конечно, находилась в незавидном положении, однако именно те испытания, что она тогда пережила, определят то, каким руководителем она станет. Тогда жизнь обучила её основам не только политики, но и нравственности. В 1985 году Ангелу сильно тронуло выступление, послушать которое повезло лишь немногим жителям Восточной Германии. Благодаря друзьям из лютеранской церкви она добралась до речи западногерманского президента Рихарда фон Вайцзеккера в честь сорокалетней годовщины окончания Второй мировой войны. Ангелу потрясло то, как честно он рассказывал о немецком прошлом. Вайцзеккер открыто рассуждал о Холокосте – и слова его никак не соотносились с тем, что преподавали в восточногерманских школах.

В послевоенные годы Восточная Германия вовсю распространяла собственное историческое знание – мифы о том, что она всегда была антифашистской социалистической республикой и с самого начала противостояла Гитлеру. На занятиях в Темплине и даже во время поездок в Заксенхаузен, концлагерь возле Берлина, в основном говорили о восточногерманских коммунистах и 27 миллионах советских людей, погибших в войне с фашистами. Восточная Германия выставляла себя жертвой, но никак не виновником. «В школе и недели не проходило без разговоров о национал-социализме, – вспоминала Меркель. – Мы со второго класса постоянно посещали концлагеря. А на занятиях всё равно только и говорили о пострадавших коммунистах. Евреев почти не упоминали, а если и упоминали, то лишь тех, кто дружил с коммунистами».

И тут она услышала речь, в которой на историю смотрят совершенно под иным углом. «У нас должно быть и у нас есть достаточно сил, чтобы, насколько это возможно, смотреть правде в глаза, не приукрашивая ничего и не впадая в односторонность. Чем честнее мы отнесёмся к этому дню, тем свободнее мы будем для того, чтобы с чувством ответственности предстать перед его последствиями. Начало тирании характеризовалось безграничной ненавистью Гитлера к нашим еврейским согражданам. Гитлер никогда не скрывал её перед общественностью и сделал целый народ инструментом этой ненависти, – говорил недавно избранный западногерманский президент. И обращался к немцам со словами: – Мы чтим в особенности память шести миллионов евреев, убитых в германских концентрационных лагерях».

То, что президент призывал Германию не забывать о собственном прошлом, потрясло Меркель до глубины души и значительно повлияло на её дальнейшее развитие как политика и как личности. «Мы с Ангелой часами обсуждали эту речь», – говорил Шиндхельм¹². Как можно будет видеть, Шоа – так она всегда называет Холокост – займёт главенствующее место в политике Меркель и будет подпитывать её твёрдую убеждённость в том, что немцы навеки в долгу перед евреями.

В следующем году в однообразной жизни тридцатидвухлетней Ангелы случилось несколько событий. Осмотрительность принесла свои плоды: Меркель впервые позволили отправиться на Запад. Она поехала в Гамбург – город, в котором появилась на свет, – на свадьбу двоюродной сестры. И очень волновалась. «Я в одиночку ездила в Будапешт, Москву, Ленинград и Польшу, однако эта поездка была иной», – вспоминала Меркель. Она не совсем представляла, как вообще живут люди на Западе. «Мне было непонятно, как женщина может просто забронировать номер в отеле. Моё беспокойство, возможно, было как-то связано с криминальными шоу, которые я смотрела по телевизору», – говорила она.

Однако в Западной Германии она столкнулась не с преступниками, а с высокоскоростным транспортом. «Чудо техники!» – отмечала она позднее. Поезда не только приезжали вовремя, в них ещё и не трясло. Меркель осознала, что Востоку ни за что не превзойти столь продвинутые технологии. Запас немецких марок у Меркель был скромный, однако она приобрела для себя немного качественной западной одежды, а также «две рубашки для возлюбленного». Из поездки она возвратилась убеждённая в том, что ГДР обречена.

Однако Меркель всё-таки вернулась обратно, в том числе из-за того самого возлюбленного, Иоахима Зауэра. «Мне кажется, они уже тогда по-настоящему любили друг друга», – признавался Шиндхельм. Зауэр, выдающийся квантовый химик, был старше Меркель на пять лет и до сих пор не развёлся с женой, такой же учёной-химиком. Двумя годами ранее они вместе с Меркель ездили в Прагу. Тогда Меркель работала в Институте физической химии имени Ярослава Гейровского. По словам Франка Шнайдера, который всё ещё увлечённо доносил на Меркель Штази, парочка «сблизилась» именно в чешской столице.

Зауэр, возможно, и рад был окончательно расстаться с супругой, вот только одному его сыну было всего двенадцать, а другому – четырнадцать. Переехать в другую страну означало оставить детей без поддержки. «А ещё я не хотел, в отличие от остальных, более безбашенных, попасть в восточногерманскую тюрьму», – признавался Зауэр в одном из редких интервью, которое дал в 2017 году газете «Берлинер цайтунг». В итоге они с Ангелой остались в Восточном Берлине и жили по ненавистным правилам, которым, однако, не противостояли открыто. Оба надеялись, что им вскоре придётся забыть о необходимости следить за каждым своим словом и шагом, но они и подумать не могли, что это произойдёт всего через три года, что холодной ноябрьской ночью 1989 года падёт Берлинская стена.

Ноябрь 1989 года. Жители Западного и Восточного Берлина – в том числе и Ангела Меркель – собрались вокруг стены, которая внезапно пала, после того как почти три десятилетия разделяла столицу. Объединение Германии перевернуло судьбу Ангелы Меркель. Теперь она могла начать жизнь с чистого листа уже в качестве политика.

4. 1989 год

Я не уставала: мне было невероятно интересно… Постоянно хотелось действовать.
Ангела Меркель

Берлинская стена пала будто бы совершенно неожиданно. Одно слово – и правительство ФРГ распахнуло ворота для истосковавшихся в заточении жителей ГДР.

Когда во время пресс-конференции, которую транслировало телевидение, спросили, нужно ли жителям Восточной Германии разрешение, чтобы путешествовать на Запад, секретарь информбюро ГДР привычным голосом ответил: «Нет». «Когда новые правила вступят в силу?» – последовало недоверчивое продолжение. «Зофорт» («Немедленно»), – ответил он. «Зофорт» – слово, изменившее историю. Это могло бы быть единственное слово, произнесённое в суматохе и хаосе многолюдной пресс-конференции. Месяцы нарастающих протестов населения «от Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике» (как сказал британский премьер-министр Уинстон Черчилль в своей незабываемой «Речи о железном занавесе» в 1946 году) при молчаливой поддержке Михаила Горбачёва наконец прорвали дамбу¹³.

«Когда я услышала об этом, то позвонила матери, – вспоминала Меркель позднее. – Дома мы постоянно говорили: “Если стена падёт, мы отправимся есть устриц в “Кемпински” – роскошнейший отель в Западной Германии. И вот я говорю матери: “Время пришло”, – а потом отправляюсь в сауну». По четвергам она всегда ходила в сауну. (Немцы, и восточные, и западные, обожают сауну, на Востоке, при коммунистическом режиме, сауна оставалась одним из немногих роскошеств, что могли позволить себе местные.) Несмотря на произошедшее потрясение, восточногерманская учёная-физик не позволяла себе терять голову.

После сауны, отказав себе в привычке выпить пива в ближайшем пабе (где над барной стойкой до сих пор висит её фотография), Меркель присоединилась к толпе людей у моста Борнхольмер и отправилась на Запад, который столько лет был закрыт стеной. Меркель пересказывает эти события так: «Я встретила несколько людей – и сама не заметила, как оказалась в квартире какой-то счастливой западногерманской семьи. Всем хотелось пойти на Кудамм (то есть Курфюрстендамм, моднейший бульвар в Западной Германии)». Однако Ангела размышляла здраво даже в такой исторический момент и решила отправиться домой. «Мне ведь надо было утром на работу, – объясняла она. – Взглянула одним глазком на чужестранцев – и хватит пока с меня». Ангела Меркель всю жизнь провела по другую сторону стены, а потому воспринимала западных немцев не иначе как чужеземцев.

Первое знакомство с Западным Берлином поразило её. Когда она всё-таки посетила Кудамм, увидела сияющие магазины и изящные новые жилые здания – без следов разрушений, – у неё закружилась голова. От того, с какой скоростью начали разворачиваться события в её жизни, голова кружилась не меньше. Режим, навязанный сотнями тысяч агентов в форме и в штатском, за одну ночь рассыпался, как песочный замок. Ангела, которая давно мечтала побывать на Западе, внезапно осознала: перед ней открываются неожиданные и при этом разнообразные возможности. Однако в семье её приучили быть осторожной.

Шли дни, недели, и никто – ни в Москве, ни в Вашингтоне, ни тем более в некогда всемогущем восточногерманском политбюро компартии – не знал, что делать дальше. Выживет ли так называемая Германская Демократическая Республика? Ни в кого не стреляли, никого не задерживали, ничего не запрещали, никто не пускал слезоточивый газ и не вводил танки – ничто не мешало жителям восточных городов (в особенности Лейпцига и Восточного Берлина), ощутив вкус свободы, выступать против полицейского государства. Впервые режим не обращался к народу через телевизор с предупреждениями о западных «вредителях», никто не пытался силой «восстановить порядок». С каждым днём страх угасал так же, как разваливалась бетонная стена, которую в Восточной Германии называли «Антифашистским оборонительным валом». В том, что теперь всё возможно, люди убедились окончательно, когда в восточногерманских магазинах внезапно появились бананы.

То время было волнующим, но ненадёжным. И тем не менее жизнь Меркель почти не изменилась – лишь разнообразилась несколькими поездками в Западный Берлин. «Через несколько дней после падения стены я отправилась в Польшу на научную конференцию. Там кто-то сказал, что теперь Германия непременно станет единой. Я так удивилась! Потому что не загадывала настолько далеко», – признавалась Меркель. Однако к концу 1989 года она постепенно осознала, насколько бессмысленны её теоретические исследования в академии. Карьера учёной позволяла Меркель использовать свой пытливый ум в безопасной деятельности, однако в новую эпоху, эпоху свободы, сидеть в лаборатории значило впустую тратить время. «Меня удручало, что в течение дня не с кем поговорить», – рассказывала она позднее. Так Меркель задумалась о том, чтобы сменить профессию и изменить жизнь.

Прошло буквально несколько недель, и западные государства под руководством американского президента Джорджа Буша – старшего, а также главы его администрации Джеймса Бейкера помогли совершиться историческому событию – объединению Германии. Оно происходило в основном согласно замыслу канцлера Западной Германии Гельмута Коля. В его планы входили: упразднение плановой экономики и введение выборов на территории Восточной Германии, в которых могли бы участвовать все партии, а не только коммунистическая. Объединение Восточной и Западной Германии оказалось сложнее, чем ожидалось в начале, на волне воодушевления.

Радость оказалась скоротечной, а действительность после четырёх десятков лет мечтаний о свободе и единстве с Западом явно не оправдывала ожиданий. Привычку беспрекословно подчиняться, никому не доверять, жить в строгости и не выделяться среди других так просто не искоренить. Предательства, незначительные и с ощутимыми последствиями (доносы в обмен на место в университете, квартиру или должность) отучили население верить в лучшее и друг в друга. В Восточной Германии государство заведовало и университетами, и здравоохранением, и фабриками, и культурой, а потому почти 40 % жителей напрямую поддерживали режим. Целому поколению немцев промыли мозги, заставив верить, что они – часть первого «рабоче-крестьянского» государства на немецких землях. А тут им вдруг говорят, что они ни капли не отличаются от людей, населяющих ту, другую Германию.

«Мы были беженцами на собственных же землях», – говорил Михаэль Шиндхельм. Восточным немцам пришлось привыкать к превеликому множеству чужих условий и ценностей. Изменилось всё: от здравоохранения (которое больше не было государственным и бесплатным) до образования (где теперь всё зависело от усердия и способностей, а не от «пролетарского» происхождения или преданности марксизму-ленинизму); от социальной жизни до рок-групп. Забылись даже гоблин Питтиплач и утка Шнаттеринхен – любимые детьми персонажи телепередачи, которые в виде марионеток перемещались туда-сюда по войлочной «траве». Считалось, что на Западе жизнь привольнее, однако выяснилось, что ФРГ строга даже по меркам ГДР. На Востоке можно было парковаться где угодно и не платить. Можно было заселиться в пустующую квартиру. «Осси» – так в быту называли людей с Востока – внезапно ощутили себя «бедными родственниками» – неуклюжими, медлительными, с деревенскими повадками.

Жизнь менялась быстро – порой до ужаса быстро. 3 октября 1990 года, когда отмечалось объединение Германии, радостная Ангела Меркель, взлетев вверх по ступеням Берлинской филармонии, заметила полицейского в униформе нового, объединённого государства, и застыла на месте. «Казалось, что это восточный немец, которого внезапно переодели в чужую форму. То же самое я испытывала, когда видела некоторых людей в форме бундесвера [вооружённые силы ФРГ]. Ещё вчера они состояли в восточногерманской армии. Было видно, что это восточные немцы. Догадываются ли западные немцы, с кем им придётся жить рука об руку в одной стране? Понимают ли, чем от них отличаются восточные немцы?» – размышляла она. Меркель боялась, что западные немцы не до конца понимают, насколько суров был режим на Востоке и как он ожесточил своих самых преданных слуг, которые теперь стали жителями и даже полицейскими открытого, свободного Запада.

Ангела Меркель отчаянно пыталась понять и преодолеть эти различия. Одним из первых её западных друзей стал Фолькер Шлёндорф, режиссёр и лауреат премии «Оскар». Они познакомились в Берлине, на званом ужине, и тут же подружились настолько крепко, что Меркель вскоре пригласила Фолькера к себе домой. «Помню, как мы долго гуляли возле её дачи по открытому полю», – вспоминал Шлёндорф. Когда вскоре после этого они беседовали друг о друге, Меркель весело заметила: «Мы, возможно, и научимся жить, как вы. А вот нас вам ни за что не разгадать. Поскольку наш учитель [ «лермайстер» по-немецки] мёртв». Конечно, под «лермайстером» она подразумевала Маркса, Ленина, Сталина и остальных павших идолов коммунизма. И поведать об этом ей, судя по всему, было приятно. Якобы, мы для вас – неразрешимая головоломка, а вас тем временем видно насквозь.

Экономика Восточной Германии обрушилась через несколько недель после объединения. Треть восточных немцев внезапно потеряли работу: полуразвалившиеся фабрики и предприятия, построенные во время перехода к плановой экономике, не в силах были соревноваться с производителями на свободном рынке. Размышляя о том, насколько беспорядочное нынче время, Лотар де Мезьер, который с апреля по октябрь 1990 года был председателем Совета министров ГДР, заявлял: «Я всегда говорю, что у нас есть поколение “ни туда ни сюда” – это люди, которые были на десять лет старше тех, кто ещё успевал сменить профессию, однако на десять лет моложе тех, кто уже мог уйти на пенсию. Своего рода “потерянное поколение”».

Ангела Меркель не намерена была пополнять ряды этого поколения. «Люди Востока решили присоединиться к ФРГ добровольно, – говорила она Херлинде Кёльбль, знаменитому немецкому фотографу, которая начала делать снимки Меркель в 1991 году и за следующие семь лет завоевала доверие будущей канцлерин. – Причины тому были просты и убедительны: экономический и политический порядок на Западе был действеннее, полезнее и разумнее и, что самое важное, свободнее. Никаких “но” и “если”. Нам хотелось быть частью именно этой системы». Меркель искренне недоумевала, почему некоторые «осси» не могут подстроиться под новый порядок так же быстро, как она сама.

«Порой меня до глубины души изумляет, – признавалась она, – насколько некоторые привыкли к Восточной Германии, будто до сих пор не научились о себе заботиться, не осознавая при этом, что экономика Восточной Германии рухнула. По мнению [многих восточных немцев], ничего не изменилось – разве что портреты Хонеккера сняли». Ненавидимый многими Эрих Хонеккер, который долгие годы был председателем восточногерманской Коммунистической партии, ушёл в отставку за два месяца до падения Берлинской стены. Меркель, которой тогда было тридцать пять, лучше многих оказалась готова к переменам душой и разумом. В отличие от тысяч её сограждан, она так и не подчинилась полностью воле полицейского государства. Ещё задолго до ноября 1989 года она решила, что система, основанная на страхе и тотальной слежке за собственным народом, долго не продержится – нужно лишь подождать.

И ожидание стоило того.

В декабре 1989 года Меркель удалось незаметно войти в политику. Многие восточные немцы – те, кто после двенадцати лет нацистского террора сорок лет жил под гнётом коммунистов, стараясь не привлекать внимания, – теперь отчаянно хотели вступать в новые политические партии. «Я знала, что теперь самое время проявить себя в политике», – говорила она. Устав от бессмысленной работы в лаборатории, Меркель радовалась возможности повлиять на будущее недавно освобождённой из плена страны, попутно разнообразив собственную жизнь.

Она была сыта по горло социалистическими опытами, а потому даже не взглянула в сторону западногерманской Социал-демократической партии. «Слишком уж они придерживались своей идеологии», – говорила она. А ещё, пусть даже вслух она ни за что об этом не сказала бы, членство в более правой партии позволило бы ей очередной раз заявить о собственной независимости отцу-социалисту.

Одной из молодых восточногерманских партий был «Демократический прорыв», который вскоре вошёл в состав Христианско-демократического союза. «Демократический прорыв» состоял в основном из консервативных мужчин-католиков, однако Ангеле понравилось, что его участники – серьёзные люди, не приверженные никакой идеологии. Оказалось, что они, в отличие от социалистов, не устанавливают строгих правил и прислушиваются к новым идеям. Кроме того, Ангеле понравилось название партии.

«Хорошо помню, как Ангела пришла на наше первое собрание, – рассказывал председатель “Демократического прорыва” Андреас Апельт. – Она была очень сдержанной, скромной и выглядела моложе своих лет. На ней была бесформенная вельветовая юбка и сандалии, знаете, как у Иисуса. Ещё она носила каре». Увидев запечатанные ящики в углу скромного кабинета, где заседал «Демократический прорыв», учёная закатала рукава и собрала первые компьютеры для партии. В ходе своей политической карьеры Меркель ещё не раз воспользуется как нельзя вовремя подвернувшейся возможностью, едва её приметив. Понаблюдав за ней, восточногерманские новички в политике пришли в восторг и предложили Меркель сесть прямо возле стола. «Ангела упомянула, что работала в Академии наук. Однако даже не заикнулась о докторской степени. Поначалу она только и делала, что всех слушала», – вспоминал Апельт. Возвратившись несколько дней спустя, она уже начала участвовать в разговорах. Ангела Меркель была без ума от политики.

Её научный путь был завершён. «Я была хорошей учёной, однако не из выдающихся: Нобелевской премии я бы не получила», – вспоминала она позднее. Это замечание говорит о многом: ей хотелось заниматься тем, в чём она могла бы достичь высочайших вершин, и Меркель готова была ждать этого хоть десятилетия.

Однако годы научной деятельности не прошли напрасно: «Научное знание повлияло на ход моих мыслей, – позднее будет вспоминать Меркель. – В любом споре я стараюсь мыслить здраво. Подобное удивляет мужчин, утверждающих, что женщины не способны здраво мыслить».

К весне 1990 года Меркель официально уволилась из Академии, чтобы целиком посвятить себя политике. Заметив то, как упорядоченно Ангела подходит к делу и насколько спокойной остаётся в минуты неразберихи, Апельт предложил ей стать спикером «Демократического прорыва»: общаться с журналистами, выступать от имени партии и консультировать руководителей по поводу того, что стоит освещать в прессе. «Её ответ меня удивил. Она сказала: “Мне надо подумать”». Ангела Меркель никогда не спешит. При этом Апельт отмечал, что едва Меркель заняла предложенную должность, то «стоило сказать ей, что тебе нужно сделать вот это к 07:00, – на следующий день в 06:59 оно уже лежало на твоём столе».

Вскоре в политической деятельности Меркель начала просматриваться ещё одна закономерность. В 1990-е нередко получалось так, что влиятельные мужчины – в том числе и её наставники – сходили с дистанции, в то время как она продвигалась вперёд. И пусть она не жгла соперников напалмом, врываться в горящий дом и спасать тех, кто занимался самосожжением, она тоже не спешила. Вместо этого она молча ждала. По природе она была осторожна, однако уже вскоре, когда возможности её расширились, начала проявлять свойственную ей отвагу.

Декабрь 1991 года, Дрезден. Канцлер объединённой Германии Гельмут Коль благожелательно улыбается подопечной, которую называл своей «медхен», на конференции ХДС. Коль как никто другой повлиял на политическую деятельность Меркель, назначив её сначала министром по делам женщин и молодёжи, а после – министром охраны окружающей среды.

5. Подмастерье

Мы с Ангелой не очень-то и различались как политики. А вот прошлое у нас было очень разным. Она ведь с Востока.
Тони Блэр, бывший премьер‑министр Великобритании

В первые годы после объединения Германии Ангела Меркель, как женщина с Востока, имела огромное преимущество: тогдашний канцлер Гельмут Коль как раз хотел, чтобы в руководстве новой Федеративной Республики Германия состояли не только мужчины и западные немцы. Среди политиков из бывшей ГДР и без того числилось мало женщин, и уж точно некому было сравниться по упорству, целеустремлённости и благоразумию с Ангелой Меркель. Самообладание, умение мыслить стратегически, а при необходимости использовать пассивную агрессию, лишь ускоряли путь Меркель к вершине политической карьеры.

Конечно, без удачи тоже не обошлось, однако и её нужно уметь грамотно схватить за хвост. У Меркель было трое наставников из Восточной Германии, и каждый пал жертвой слухов либо о сотрудничестве со Штази, либо о продажности. Их закат расчистил путь Меркель к власти – так женщине с Востока представилась прекрасная возможность выстроить блестящую политическую карьеру на Западе.

Штази разрушило политическую карьеру её первых двух наставников в партии. Вольфганг Шнур, один из основателей партии «Демократический прорыв» и знаменитый адвокат по гражданским делам, был объявлен осведомителем Штази. Другие лидеры партии, потрясённые вероломством Шнура, начали вздрагивать от каждого шороха. В столь напряжённое время, когда изменения буквально приводили к взрывам, любого могли наречь предателем за некогда оказанную Штази помощь или давно забытое, ненароком брошенное в беседе слово. Пока более опытные однопартийцы хватались за голову, новая пресс-секретарь по имени Ангела оставалась невозмутимой и спокойно прогоняла западных журналистов из штаб-квартиры «Демократического прорыва», чтобы те не разведывали подробности первого скандала в истории партии.

Следующей жертвой стал человек, который в действительности не заслуживал политического обезглавливания. Лотар де Мезьер, широко известная и многими любимая личность в реформистских кругах Восточной Германии, был профессиональным скрипачом из семьи гугенотов (так с XVI века называют французских протестантов). Меркель успела проработать в должности пресс-секретаря «Демократического прорыва» всего несколько месяцев, а де Мезьер уже предложил ей стать заместителем пресс-секретаря первого и последнего свободно избранного правительства. Сегодня его берлинский офис забит сувенирами, связанными с объединением Германии, в котором он сыграл важную роль. На стенах – фотографии и меню, подписанные Джорджем Бушем – старшим, Гельмутом Колем и Михаилом Горбачёвым.

«Когда я предложил Ангеле должность, она ответила: “На выходные я отправляюсь в Лондон, а как вернусь – отвечу”», – вспоминал де Мезьер. Тогда Меркель навёрстывала упущенное. Она мечтала посетить Лондон ещё во время одной из поездок в Будапешт: стояла перед протяжённым зданием венгерского парламента и представляла, будто это Вестминстерский дворец. Де Мезьер, как и новая ступень политической карьерной лестницы, могли подождать до следующей недели. Естественно, Меркель приняла предложение де Мезьера (что сегодня кажется особенно мудрым шагом с её стороны: в октябре 1990 года «Демократический прорыв» объединился с ХДС) и проявила себя достойно в новой роли. В отличие от большинства политиков, Ангела, как настоящий учёный, говорила с прессой предельно точно – так, что её высказывания всегда трактовались однозначно. «Она почти не использовала прилагательных и говорила обо всём прямо, без прикрас. Общественность получала от неё в два раза больше сведений, чем от её коллег», – хвалил Меркель де Мезьер. Учёная, которая открыто говорила обо всём, оказалась настоящим сокровищем. И то, что Меркель за короткую пресс-конференцию выдавала огромное количество сведений, несомненно, радовало людей, особенно население Восточной Германии, которое жаждало услышать как можно больше фактов. «Чему я удивлялся позже, так это её решимости, – говорил де Мезьер. – Такого я от неё никак не ожидал». А ещё наставник Меркель не предполагал, что подопечная будет способна на холодный политический расчёт.

К концу 1990-х распространился слух, что Лотар де Мезьер тоже был осведомителем Штази. Слухи были лживыми, однако вскоре разрушили политическую карьеру де Мезьера. «Именно Меркель избавилась от меня, когда стало нелегко», – с горечью отмечал де Мезьер, несомненно, преувеличивая, пусть даже подопечная и не спешила защищать его, когда он оказался под прицелом. Молодая восточная немка проявила умение сдерживать чувства, и этот навык не раз поможет ей на пути к вершине.

Нежелание поддерживать наставника кажется странным, учитывая, что незадолго до провала де Мезьер лично помогал Ангеле Меркель упрочить её политическое положение. Гельмут Коль¹⁴, который тогда уже восьмой год был канцлером, обратился к де Мезьеру, «желая взять на “незамысловатую” должность в Федеральное правительство кое-какую восточную немку», и назвал имя. «Эта женщина не справится, – ответил ему де Мезьер. – Возьмите доктора Меркель. Она очень умная». Так Коль и поступил.

Итак, 18 января 1991 года, всего лишь через год после того, как она начала заглядывать в тесные кабинеты восточногерманских партий и собрала первые компьютеры для «Демократического прорыва», Ангела Меркель заняла должность в Федеральном правительстве Гельмута Коля, канцлера Федеративной Республики Германия, которая буквально недавно стала единой. Он назначил Меркель министром по делам женщин и молодёжи – «по делам, которые Ангелу на самом деле вообще не волновали», как сухо отмечал де Мезьер.

Самая юная и неопытная сотрудница Федерального правительства понимала, что её взяли из-за пола и происхождения. «Меня не взяли бы, вырасти я в Западной Германии, даже будь я не менее способной», – признавалась она, честная и непредвзятая к себе в той же мере, что и к другим. Вот только отказываться от подобной возможности Меркель не стала.

Бонн, городок на Рейне, прежде всего известный тем, что в нём родился Людвиг ван Бетховен, был избран столицей послевоенной Западной Германии отчасти потому, что находился недалеко от родины Конрада Аденауэра, который был первым канцлером Федеративной Республики Германия и занимал свою должность с 1949 по 1963 год. Поскольку историческая столица Германии, Берлин, был частично занят Советским Союзом, Бонн стал своего рода временным сердцем государства. С 1990 по 1998 год Ангела Меркель работала именно в Бонне, в безжалостном мужском коллективе. Её в основном окружало всё серое: серый Рейн, серые холодные офисные здания, серые мужские костюмы. Женщины выступали помощницами госслужащих, дипломатов и журналистов (естественно, мужчин), которые заполняли коридоры, столовые и три приличных ресторана (два итальянских и один французский). В 1990-е быть молодой женщиной в необслуживающей должности в Бонне означало постоянно быть начеку¹⁵. С одной стороны, Меркель было не привыкать: на Востоке она зачастую оказывалась единственной женщиной среди учёных и исследователей. А с другой – политика на Западе была устроена таким образом, что никакой ум, никакое усердие, по словам самой Меркель, «не выдерживали соперничества с мужским словом и физическим преимуществом».

Из окна квартиры Меркель в четырёхэтажном доме были видны Зибенгебирге, горный район, возвышающийся над Рейном, и знаменитая гора Драхенфельс («Драконья скала»). Однако новоиспечённая министр редко возвращалась домой достаточно рано, чтобы полюбоваться видом из окна: приходилось усердно трудиться, осваивая новое дело и новое положение.

Уже тогда у Ангелы появились обожатели. Бывший Государственный секретарь США Генри Киссинджер навещал Меркель после того, как Коль взял её в своё Федеральное правительство. «Меркель искренне удивилась, когда увидела, что к ней прибыл человек, как она сказала, “такого уровня”. Я ответил, что мне любопытно, как человек с восточным прошлым и воспитанием проявит себя на Западе», – признавался Киссинджер. Эти двое быстро подружились. Два знаменитейших немца на планете не только одинаково любили немецкую культуру – великих писателей, философов и композиторов, с чьими работами были знакомы с детства, – но и не понаслышке знали, насколько тяжёлой может быть жизнь. Киссинджер происходил из семьи евреев, которые были вынуждены покинуть родину из-за нацистов, а Меркель провела юность под давлением Штази, из-за чего находилась в изгнании в собственном же государстве и могла найти утешение лишь в науке. Обоим приходилось начинать жизнь с чистого листа на совершенно незнакомой земле: Киссинджеру – в Америке, Меркель – в некогда Западной Германии. Однако Киссинджера суровая действительность сделала мрачным провидцем и сторонником «реалполитик»¹⁶, а Меркель – убеждённой оптимисткой.

Киссинджер видел в новой подопечной и кое-что ещё. «Она так и не попалась в ловушку, погубившую большинство немецких политиков, которые плели интриги и разговаривали только друг с другом», – говорил он. Киссинджер лично взялся представить Меркель влиятельным американским знакомым, однако ещё не догадывался, насколько великое будущее ждёт простоватую на вид, не особенно обаятельную учёную, внезапно решившую податься в политику. Не догадывались об этом и остальные, кроме, возможно, самой Ангелы Меркель. В июне 2005 года она завела разговор с приехавшим в Берлин Тони Блэром и сразу перешла к делу: «Мне мешает вот что: я женщина, у меня нет обаяния, и я не умею толком общаться». Меркель попросила у британского премьер-министра совета: как уравновесить перечисленные недостатки? А начальник штаба Блэра вспоминал о том случае так: «Она была уверена, что победит».

Меркель было всего тридцать шесть, когда она стала самым молодым министром в истории Германии да ещё и женщиной, причём с Востока. Она прекрасно понимала, что все следят за ней. Однако сколько бы она над собой ни работала, происхождение порой ей очень мешало.

Ангела была особенно потрясена вниманием, прикованным к её внешности. В Восточной Германии мало что могло стать отдушиной для тщеславных. В магазинах Народного департамента мало что знали о «моде»: раз в сезон появлялось не более пары новых фасонов. Население выглядело бедно, однако никто при этом не выделялся. И тут внезапно все обратили пристальное внимание на немодную стрижку, неприглядную обувь и бесформенные пиджаки Ангелы. Единственный земляк Меркель в Федеральном правительстве Коля, Пауль Крюгер, новый министр исследований и технологий, вспоминал: «Я заметил Ангелу на политических мероприятиях, и меня удивило то, как мало внимания она уделяет собственной внешности. Это было поразительно. И в то же время она выглядела внушительно. Тяжело объяснить, однако я почему-то с самого начала понял, что она не похожа на других. Её хочется уважать». «Mehr sein als schein» («Быть, а не казаться») – лютеранское правило, которому Ангела строго следовала, вот только новая профессия требовала от неё умения притворяться ради имиджа. Де Мезьер, а после и Гельмут Коль, призывали своих помощниц (а Коль – ещё и свою супругу) привить Меркель хоть какое-то чувство вкуса. «Ангела в те дни одевалась, как студентка: носила сандалии, мешковатые брюки», – вспоминал де Мезьер. Перед первой совместной поездкой в Москву он сказал своему делопроизводителю: «Пожалуйста, поговорите с доктором Меркель. Я не смогу взять её с собой, если она продолжит так одеваться». Когда Меркель перед поездкой всё-таки появилась в новом костюме, де Мезьер попытался похвалить её: «Ух ты! Здорово выглядишь, Ангела!» А она, вместо того чтобы обрадоваться, «покраснела как помидор». Происходящее казалось ей слишком неловким. Трудности, с которыми тогда столкнулась Меркель, можно вкратце описать избитой шуткой, которая переходила из уст в уста в 1990-е:

«Что Меркель делает со старой одеждой?» – «Носит её».

«Почему мужчинам можно носить тёмно-синий костюм сто дней подряд? – ворчала Меркель. – А стоит мне надеть один пиджак четыре раза, как граждане начинают писать письма в администрацию. Как-то раз один фотограф даже забрался под стол, чтобы сфотографировать мои стоптанные каблуки». Однако Меркель, как и обычно, подстроилась. Она отбила всякое желание обсуждать её внешность, создав собственную версию делового гардероба на основе мужского. Гардероб этот состоял из строгих разноцветных пиджаков, изготовленных в именитом гамбургском доме моды, удобных чёрных брюк и чёрных лодочек. В конце концов она даже согласилась ежедневно видеться с парикмахером, признав это жертвой, достойной её профессии. Её старый друг Михаэль Шиндхельм вспоминал, как удивился, когда увидел Меркель в дирндле – баварском народном платье с широкой юбкой в сборку – на Зальцбургском музыкальном фестивале. «Ангела, впервые в жизни вижу тебя в платье!» – воскликнул он, что Меркель, очевидно, не понравилось.

Тем не менее, когда британский дипломат Пол Ливер похвалил гламурное вечернее платье, которое она надела в Оперный театр Осло, сказав: «Мадам канцлер, чудесно выглядите!» – Меркель явно обрадовалась и даже немного рассказала о платье и его дизайнере. Вот только пресса настолько взбудораженно обсуждала её попытку отойти от предсказуемой «униформы», что в дальнейшем её никто больше не видел в платье.

Меркель было тяжело не только подобрать одежду, она также не знала, куда деть руки, когда, например, стоишь у кафедры. Если будешь взволнованно перебирать ими, слушатели наверняка не так тебя поймут. Методом проб и ошибок Ангела в итоге пришла к «ромбу Меркель», когда пальцы рук сложены перед животом. Этот жест в итоге стал её визитной карточкой. (Годы спустя её партия будет использовать в политических кампаниях соответствующий эмодзи, а также лозунг «Будущее Германии – в надёжных руках».)

Невзирая на некоторую неуклюжесть, путь Меркель к вершине, как казалось многим в Бонне, был слишком стремительным: то, что человек всего лишь через год после прихода в политику занял должность в Федеральном правительстве, было по меньшей мере необычным. Канцлер Коль начал относиться к Меркель как к своей ставленнице, что не нравилось другим его приближённым и тем из ХДС, кто не хотел видеть на руководящих должностях незваную гостью с Востока, которая якобы ни в чём не разбирается и не заслужила своего положения. Остановить её призвано было то, что обсуждалось по вечерам в тех уголках столицы, где политики любили собираться после работы. Меркель даже не подозревала, что двенадцать подающих надежды молодых людей из её партии создали своего рода «рабочую группу», куда не допускали женщин (которые и без того редко встречались в ХДС). Назвавшись «Андским сообществом», эти мужчины – все из богатых промышленных немецких «лендер» («земель») – поклялись помогать друг другу взбираться вверх по карьерной лестнице и напоминать женщинам о том, что им не место в высших эшелонах власти.

Меркель хватило мудрости выстроить себе опору независимо от влиятельных покровителей мужского пола, и в итоге она провела успешную кампанию и получила место в бундестаге – немецком федеральном собрании (большинство министров входят в состав бундестага, хотя это не является обязательным условием), чтобы представлять некогда восточногерманскую землю Мекленбург-Передняя Померания. Путь ей расчистил Гюнтер Краузе, выдающийся местный политик, который также впал в немилость из-за сотрудничества со Штази. Меркель не была родом из сурового Балтийского региона, однако в ходе кампании отважно опрокидывала стопки местного шнапса вместе с рыбаками. В итоге ей удалось завоевать аудиторию своей простотой и юношеским оптимизмом. Проводя кампанию, она не вела себя снисходительно и не прикидывалась, что решит все проблемы жителей, она в основном слушала, сопереживала и по-привычному прямо выражала свои мысли, чем убедила местных в том, что ни капли от них не отличается. В итоге начиная с 1990 года они постоянно выбирали её своим представителем.

Меркель, возможно, и вправду не знала о том, что мужчины ХДС тайком плели против неё интриги, намереваясь затмить, а может, просто прикидывалась ничего не подозревающей, однако чутьё подсказывало ей: приближается беда. «Когда человек движется к успеху быстрее обычного, в окружающих быстро просыпается жадность и зависть, – отмечала она в 1991 году. – За каждым твоим шагом начинают пристально следить, а малейшая ошибка становится поводом отыграться». Её возмущало то, что Коль относится к ней по-особенному, она негодовала, когда он называл её своей «медхен» – девочкой. «Меня это, мягко говоря, раздражает. Наши отношения… это не вечная похвала и улыбки. Коль внимательно наблюдает за моей работой и придирается к каждой мелочи», – упрямо заявляла она.

Однако она признавала, что именно немецкий канцлер вывел её на мировую арену, когда в 1991 году взял с собой в Америку. Там он познакомил Меркель с её героем – Рональдом Рейганом. (К сожалению, к тому времени бывший президент уже очень сильно страдал от болезни Альцгеймера.) Когда она впервые оказалась в Белом доме, который впоследствии займёт Джордж Буш, и «когда они с президентом в Кабинете министров пожали друг другу руки, на лице её застыло изумление», как вспоминал Роберт Киммитт, который тогда был послом США в Германии.

Во время этой поездки Коль спросил у Меркель, что о нём думают восточные немцы. Не желая «изменять себе» – что, по её разумению, является грехом, – Меркель подавила желание отделаться одной лестью. Она призналась, что после стольких лет пропаганды восточные немцы в основном видят в нём карикатурную фигуру – капиталиста с грушевидным лицом, которого поддерживает дядя Сэм¹⁷. Меркель было важнее остаться верной себе, чем потешить чужое самолюбие. Она не очень хорошо умела притворяться, да и не желала этому учиться.

А вот чему она действительно желала научиться, так это искусству держать себя в руках. Именно в непростые ранние годы в политике Меркель отточила эту способность. Во время поездки в Израиль весной 1991 года принимающая сторона только и делала, что не обращала на неё внимания, поскольку полагала, будто это какая-то помощница из министерства. В прессе писали о том, как она плакала от досады. «Нужно учиться держать себя в руках», – признавалась она тогда Херлинде Кёльбль.

Пусть пребывание в Израиле и началось со слёз, закончилось оно совершенно иначе. Меркель вспоминала, как посетила монастырь на Тивериадском озере: «Мы стояли и любовались сельской местностью, её холмами. Посмотрели на землю, где располагается Тивериадское озеро. А потом монах сказал: “Именно здесь Иисус спустился с холма, и именно на этом озере рыбачил Пётр, когда его призвал Христос. А чуть позже Иисус накормил пять тысяч человек, а потом – усмирил шторм”. Я знакома с Библией и помню, что произошло у Тивериадского озера. Однако слышать, как кто-то просто берёт и говорит, что вот такие-то события произошли прямо вот тут, по-настоящему потрясающе».

Нуждаясь в опоре во время стремительных перемен, Меркель черпала вдохновение именно из мыслей о Тивериадском озере. «Я не всегда ясна и тверда в своей вере. Порой я сомневаюсь», – признавалась она в том, что другие политики предпочли бы скрыть. Однако там, у озера, в монастыре, где монахи-бенедиктинцы работали с молодыми людьми с ограниченными возможностями здоровья, Меркель встретила монаха, который, как она заключила после беседы с ним, «обладал завидным источником сил, который помогал ему в нелёгком труде».

Уже став канцлером, Меркель много раз будет возвращаться в Израиль. Всё ещё сложный вопрос взаимоотношений Германии с евреями станет ключевым в её деятельности и будет одним из краеугольных камней современной немецкой жизни. Однако во время первой поездки Меркель надеялась найти источник сил внутри себя. Буквально за два года её жизнь значительно изменилась. Она сама очень изменилась, как и её страна. Теперь для воплощения своих стремлений ей нужна была опора значительно крепче прежней. Личная вера, а также Библия станут для неё поддержкой на порой нелёгком пути.

Германия, как тяжело вооружённый пограничник между Востоком и Западом, долгое время была эпицентром попыток Америки предотвратить ядерный апокалипсис. В 1990-е годы, когда в должности канцлера ещё был Коль, страна после долгих лет постоянного напряжения наконец смогла вздохнуть спокойно. Объединившись, Германия спокойно заняла своё место в послевоенных организациях, неизбежно сближаясь с Соединёнными Штатами. А с 1993 года она стала ещё и частью новообразованного Евросоюза. Наступил расцвет НАТО, который выражался в тёплой дружбе между Гельмутом Колем и Биллом Клинтоном – двумя мужчинами с на удивление похожими талантами и слабостями. Коль стремился объединить Восточную и Западную Германию в единое целое не только на словах. Когда безоблачным июльским днём 1994 года Клинтон и Коль прогуливались вместе через Бранденбургские ворота из западной части Берлина в восточную, то казалось: вот оно, превосходное завершение напряжённой драмы, что разворачивалась последние полвека. Эта драма включала в себя и блокаду Западного Берлина в 1948 году, когда Соединённые Штаты сбрасывали отчаявшимся жителям блокированного Советским Союзом города еду, воду и лекарства; и строительство стены; и противостояние американских и советских танков у КПП «Чарли» в 1961 году; и обращение президента Кеннеди со знаменитой фразой «Ich bin ein Berliner» («Я – берлинец») в 1963 году; и прозвучавшую в 1987 году просьбу Рональда Рейгана: «Мистер Горбачёв, снесите эту стену!» При Коле Германия стала крупнейшим государством Европы, а вскоре – ещё и её экономическим центром.

Ангела Меркель, самая известная восточная немка в правительстве Коля, тоже была частью плана последнего по объединению двух частей страны. Штефан Корнелиус, автор книги о начале карьеры Меркель, отмечал, что Коль относился к Ангеле как к «своего рода трофею» объединения Германии. Однако словоохотливому и обычно проницательному Колю не удалось предусмотреть, что у его «трофея» имеются свои планы и стремления, и что «трофей» готов подождать, чтобы воплотить их в жизнь.

Деятельность Меркель в должности министра по делам женщин и молодёжи нельзя было назвать новаторской, однако она проявила себя как уступчивый, неподвластный влиянию идеологии политик, способный находить компромиссы по противоречивым вопросам. К примеру, она выступала против легализации абортов, однако при этом – за их декриминализацию. Она зачастую держала собственное – довольно консервативное – мнение при себе и не спешила с решениями.

Коль заметил, насколько Меркель упорная, трудолюбивая и осмотрительная, а потому вскоре, в 1994 году, предложил ей более важную должность. Вместо того чтобы тут же с радостью воскликнуть «Согласна!» в ответ на очевидное повышение, Ангела вновь попросила дать ей время подумать. Несколько недель она упрямо не давала ответа – не хотела, чтобы казалось, будто её повысили только из-за симпатии. Коль даже засомневался, нужна ли ей вообще эта должность. А Меркель всего лишь пыталась понять, какие риски влечёт за собой такое высокое назначение. Продвижение относительно новой государственной политики по защите окружающей среды в промышленном сердце Европы выходило далеко за пределы полномочий «квота фрау».

Меркель долгое время упрямо добивалась того, чтобы её не относили однозначно к какой-либо группе – ни к «осси», ни к «весси» (так называют западных немцев). Кроме того, она всеми силами избегала ярлыка «фрау», поскольку понимала, что эта сторона её личности и без того всем очевидна. В мае 1993 года Меркель поняла, как показать, что она настоящая, пусть и тихая, феминистка. В обзоре книги Сьюзан Фалуди «Ответный ход: Необъявленная война против американских женщин», который опубликовали в популярном немецком женском журнале, она написала:

«Покуда женщины не представлены на руководящих должностях, в медиа, политических партиях, группах по интересам, бизнесе, покуда они не входят в число ведущих модельеров и шеф-поваров, женщины, желающие добиться успеха, будут брать пример с мужчин. Насколько легко мне будет выйти замуж, если я занимаю руководящую должность? Насколько велика вероятность того, что у меня случится выкидыш? Насколько сильно пострадают мои дети, если я буду пытаться совмещать работу и семью? Эти вопросы обсуждаются раз за разом, причём не в пользу тех женщин, которые выбирают карьеру. Именно так мужчины пытаются сохранить те должности, которые занимают в настоящее время… Как мне кажется, равенство – это когда женщина имеет точно такое же право решать, как ей жить».

Сомнений здесь быть не может. Ангела Меркель определённо уже тогда была феминисткой. Тем не менее в годы политической деятельности она сталкивалась с критикой от тех, кто полагал, будто она недостаточно яростно защищает права женщин: борется за них недостаточно открыто. Её раздражает сексистский юмор, однако она ни за что не пристыдит открыто прибегшего к нему шутника. «Я сначала сердито на него взгляну, а потом, когда мы останемся наедине, замечу: так шутить не стоит», – пояснила она однажды свою стратегию. Меркель заявляла, что у неё нет лучшего оружия против сексизма, чем собственное стремление к успеху, которым в дальнейшем смогут вдохновляться другие женщины. Она предпочитает не пользоваться слишком открыто своим руководящим положением в этой и других областях ради вопросов, напрямую с этим положением не связанных.

Итак, став министром охраны окружающей среды, Меркель вынуждена была обучаться тому, как заниматься политикой и общаться с прессой под ещё более безжалостными взглядами, чем прежде. За её плечами было всего два года работы в правительстве, а потому неудивительно, что по столице ходили слухи, будто она со своей работой просто не справится. «Почему именно Ангела?» – размышляли некоторые вслух. «Она недостаточно хорошо говорит по-английски, чтобы общаться с зарубежной аудиторией», – брюзжали её соперники. С этим слухом она быстро справилась – начала по вечерам посещать курсы английского. Затем, через шесть недель после вступления в должность, она уволила своего многоуважаемого заместителя Клеменса Штрётмана. Бонн был городком маленьким, а специалист по охране окружающей среды слишком открыто разглагольствовал о том, как Меркель без него ничего не может. Насколько бы грамотным специалистом Штрётман ни был, Меркель приняла решение, которое показало: она не боится доверенной ей ответственности.

На фотографиях того времени Меркель зачастую улыбается и выглядит значительно моложе своих сорока. Она пристально смотрит на уже давно забытых всеми политиков, которые нередко, будто так и надо, приобнимают молодую для должности министра женщину за плечи. Да, она улыбается, однако при этом изучает собеседников, определяет, как именно они преуспели в политике и почему. Ей пришлось учиться правильно реагировать на попытки чванливых мужчин преувеличивать свои способности. «Мне физически неприятно в присутствии мужчин, которые в ходе обсуждения не приводят достойные аргументы, а только запугивают друг друга», – признавалась она. Так она привыкла молчать ещё и об этом.

Быть министром охраны окружающей среды в промышленной Германии было непросто. «Я зачастую оказывалась под обстрелом – консервативной промышленности, государства, бундестага и, конечно же, экономистов, которые всё знают лучше всех! Мало того, был ещё ЕС, комиссия по монополиям и слияниям и Конституционный суд. Для одной стороны существующих законов было недостаточно, для другой – слишком много, третьей стороне вообще не нужны были никакие законы, четвёртой хотелось узаконить всё на свете. В таком положении тяжеловато просыпаться с улыбкой на лице», – говорила она о новой непростой должности. Как и обычно, Меркель шагала по тонкому льду в поисках решений, которые устроят всех. Порой получалось, порой нет.

Одно из собраний Федерального правительства особенно расстроило Меркель, и она подкинула недоброжелателям повод для бесконечных обсуждений за вечерней кружкой пива: расплакалась. «Возможно, стоило поступить, как мужчина, то есть раскричаться», – признавалась она позднее. Слёзы вызвал вопрос, связанный с чистотой воздуха. «Приближалось лето, и меня хотели в очередной раз прогнать по всем инстанциям мира – земного и небесного! Я прекрасно знала, чем всё закончится. В итоге я просто заявила, что… многим родителям даже не хочется выпускать детей на улицу, что люди боятся дышать и требуют перемен». То, что она расстроилась до слёз, потрясло Федеральное правительство, и в итоге оно предприняло суровые меры, чтобы обеспечить гражданам чистый воздух. Меркель не выдержала, поскольку устала и отчаялась – по-человечески отозвалась на то, как неохотно Федеральное правительство относится к чистоте воздуха, тем самым обесценивая важность вопроса. В итоге министр стала притчей во языцех, однако добилась своего. Тем не менее больше в Федеральном правительстве её слёз не видели.

Председатель партии социал-демократов Герхард Шрёдер, который занял должность канцлера после Коля, порой травил Меркель по тому или иному поводу, называя её «мягкотелой, жалкой». Шрёдер действовал круто, однако Меркель больше не плакала. Она злилась и возмущалась. «Я сказала: придёт время – и уже я загоню его в угол, – говорила она Кёльбль. – Только нужно подождать. Однако я жду этого с нетерпением». Некогда робкая и в чём-то растерянная «медхен» с Востока быстро росла.

С жадностью впитывая знания о жизни на Западе и неизменно вдохновляясь кумирами вне правительства Коля, Меркель налаживала связи с политиками далеко за пределами Рейна. «Она задавала мне множество вопросов о том, как работает британская политическая система, сколько времени британские министры проводят с электоратом, как премьер-министр общается с заднескамеечниками [рядовыми депутатами Парламента]. Тогда я понимал, что она готовится действовать на международной арене» – говорил Пол Ливер, который был британским послом в Германии с 1997 по 2003 год¹⁸.

«Она была одновременно и любознательной, и устремлённой к великим целям», – вспоминал американский посол Роберт Киммитт. Меркель приглашала его с супругой посетить их с Иоахимом скромный домик в районе Уккермарк, где, пообедав приготовленным Ангелой гуляшом, все четверо отправились гулять. «Меня поразило, что они заранее договорились, и Иоахим незаметно повёл мою супругу в одну сторону, а мы с Ангелой пошли в другую. Следующие несколько часов она меня допрашивала. “А расскажите о НАТО”. “А какой вклад США вносят в международную безопасность?” Ей было интересно то, чего не мог знать человек, много лет проживший в Восточной Германии, однако желающий подняться на новую ступень политической карьерной лестницы», – рассказывал Киммитт. Ему было очевидно, что городком на Рейне Меркель не ограничится.

1.Эмо́дзи – язык идеограмм и смайликов, используемый в электронных сообщениях и на веб-страницах, а также сами пиктограммы. Этот графический язык, где вместо слов используются сочетания картинок, появился в Японии и распространился по всему миру. – Прим. ред.

2.Канцлерин (нем. Kanzlerin) – немецкое название должности «канцлер» в женском роде. – Прим. ред.

3.Министерство государственной безопасности ГДР, неофициальное сокр. «Шта́зи» (нем. Stasi) – тайная полиция, контрразведывательный и разведывательный государственный орган Германской Демократической Республики. – Прим. ред.

4.Аугсбургский религиозный мир – соглашение, заключённое 25 сентября 1555 года в Аугсбурге между лютеранами и католиками Священной Римской империи и королём Фердинандом I. Условия договора обеспечили восстановление политического единства и стабильности в Германии на протяжении второй половины XVI века. – Прим. ред.

5.Советская империя – политическое клише, характеризующее влияние СССР на ряд государств Восточной Европы, которое использовалось на Западе во времена холодной войны. – Прим. пер.

6.Мы с сестрой росли в Венгрии и каждое воскресенье посещали католическую службу в церкви неподалёку от дома. Однако монахине, которая приходила к нам домой, чтобы объяснять катехизис, не разрешалось носить мирскую одежду. В ту эпоху быть открытым христианином означало сталкиваться с ограничениями. Религия считалась уделом буржуазии – преступлением, за которое в начале 1955 года моих родителей-журналистов арестовали и ложно обвинили в шпионской деятельности. – Прим. авт.

7.В конце 1970-х, будучи корреспондентом, я пересекала границу между Западным и Восточным Берлином. Помню, тогда пограничники спросили у меня: «Контрабанда, оружие, газеты?» – Прим. авт.

8.В начале политической карьеры Меркель порой ненароком использовала библейский язык во время выступлений. К примеру, 17 января 2001 года она призвала Йошку Фишера, который тогда был министром иностранных дел Германии, «покаяться» в том, что он в 1968 году, будучи радикально настроенным студентом, швырнул камень в сотрудника полиции. Став более опытным политиком, она больше не повторит своей ошибки. – Прим. авт.

9.Кроме того, учитывалось отношение ребёнка и его семьи к всевидящему государству. Моих собственных родителей объявили «врагами народа» за то, что они не поддерживают коммунизм, в итоге мне нельзя было поступить в университет – только в техникум. – Прим. авт.

10.«Переезд на Запад» требовал тщательной подготовки, огромной смелости, чаще всего – денег, чтобы заплатить «проводнику», и, конечно, удачи. Вероятность успешного побега близилась к нулю. Пока я была ребёнком, родители пытались преодолеть железный занавес и покинуть Венгрию самыми разными способами. Все попытки оказались тщетными по разным причинам: то предадут изнутри, то погода не задастся, то ребёнок упадёт (этим ребёнком была я). – Прим. авт.

11.Во времена холодной войны в Германии находилось 300 тысяч американских бойцов, причём значительная их часть располагалась в Берлине и около него. Во время Карибского кризиса в 1962 году президент США Джон Кеннеди больше всего боялся, как бы русские не захватили весь Берлин, поскольку это привело бы к войне в Европе. – Прим. авт.

12.После Второй мировой войны Западная Германия несколько десятилетий с крайней неохотой признавала тёмные деяния прошлого. Сейчас это кажется дикостью, однако немецкая общественность впервые открыто заговорила о Холокосте только благодаря американскому сериалу с одноимённым названием. Я тогда работала корреспондентом ABC News в Западной Германии, в городе под названием Бонн. И в 1977 году я вещала о том, что сериал «буквально потряс население… Американский телесериал, который посмотрело двадцать миллионов немцев, вызвал крайне запоздалые споры национального масштаба. Люди за рубежом, в том числе и ваша покорная слуга, потрясены тем, в какой шок вверг немцев сериал. Некоторые из немцев отзываются так: “Я не чувствую лично себя виноватым. Я ведь не имею к этому прямого отношения. Однако мне стыдно за своих предков”». – Прим. ред.

13.Необходимо добавить, что к 1989 году «Триест на Адриатике» входил в состав Югославии, которая подчинялась националисту Иосипу Броз Тито и продолжала жить в условиях однопартийной коммунистической диктатуры, хотя уже давно освободилась от влияния Москвы. – Прим. авт.

14.Гельмут Коль – исторический деятель, который руководил Германией с 1982 по 1998 год. Ещё дольше он руководил христианскими демократами (с 1973 по 1998 год). Он активно выступал в поддержку Америки, а его дружба с президентом США Биллом Клинтоном была настолько же крепкой, насколько и «калорийной». (В 1990-е годы журналисты только и писали, что об их итальянских ужинах в Вашингтоне.) Оба в чём-то напоминали славных мальчишек в телах взрослых мужчин. Помню, как мой муж Ричард Холбрук, который в начале президентства Клинтона был послом США в Германии, рассказывал мне о том, как Коль, оказавшись в чисто мужской компании, травил непристойные анекдоты. – Прим. авт.

15.В Федеральное правительство Коля входило 17 министров, и только двое – иногда трое – из них были женщинами, в том числе и Ангела Меркель. В те же годы, с 1990 по 1995, в бундестаге лишь 20 % мест (то есть 136 из 662) занимали женщины. Сегодня бундестаг состоит из женщин примерно на треть. – Прим. авт.

16.Вид государственного политического курса, который был введён и осуществлялся Бисмарком, назван по аналогии с понятием, предложенным Людвигом фон Рохау (1853). Сущность такого курса – отказ от использования всякой идеологии в качестве основы государственного курса. Такая политика исходит прежде всего из практических соображений, а не идеологических или моральных. – Прим. ред.

17.Вдохновляемая советскими лидерами пропаганда была крайне прямолинейной. Воспитатель в детском саду, который я посещала в Будапеште, обучила меня непереводимой венгерской песенке, которую я помню до сих пор. В ней американский президент Дуайт Эйзенхауэр представлялся бомбой замедленного действия, которая вот-вот взорвётся. – Прим. авт.

18.В сентябре 2001 года Шлёндорф устроил для Меркель встречу с Ричардом Холбруком, который тогда был американским послом в ООН (и моим супругом). Он как раз недавно провёл переговоры об окончании войны в Боснии. Я тоже присутствовала на встрече. Именно тогда я лично познакомилась с будущей канцлерин. Вышло так, что на обеде в доме Шлёндорфа была ещё и писательница Сьюзен Зонтаг. Зонтаг и Меркель оказались полными противоположностями: Зонтаг обожала говорить, а Меркель – слушать. – Прим. авт.

Pulsuz fraqment bitdi.