Kitabı oxu: «Одиночество Сони и Санни»

Şrift:

Kiran Desai

The Loneliness of Sonia and Sunny

© Kiran Desai, 2025

© Э. Меленевская, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО «Издательство Аст», 2026

Издательство CORPUS ®

Памяти моего отца посвящается



Часть I. Одиноко? Одиноко?!

Глава I

Солнце еще выползало из зимней предрассветной мглы, когда Ба, Дададжи и дочка их Мина Фой, кутаясь в шали, вышли на веранду выпить чайку и определить, путем тщательного отбора, чем они сегодня будут трапезничать. Меню следовало огласить за завтраком, чтобы повар поторопился сразу на рынок. Это был день рожденья Мины, первого декабря 1996 года ей исполнилось пятьдесят пять, и баранина для кебабов на праздничный ужин мариновалась на кухне с ночи.

– Рис? – выкрикнула Ба. – Роти1? – Она начинала глохнуть, но знала, что нужно перекричать и уличный транспорт, грохочущий спозаранку мимо главных ворот, и карканье сотен ворон: их гам так тесно сопровождал ежеутренний восход солнца, что, казалось, именно вороны в муках разрождаются дневным светом. – Пилав? – предлагала она. – Парата2?

Над ними, в треугольнике входного портика, помещался гипсовый бюст дородного джентльмена в галстуке, вдохновленный, надо полагать, рисунком, сделанным первоначальным владельцем этого бунгало, который попутешествовал по Европе, не расставаясь с альбомом для рисования так же, как, по его наблюдениям, делали чужестранцы в Индии. И кто знает, что было тому виной, то ли особенности дарования художника, то ли несоответствие всей затеи окрестностям Аллахабада, то ли шлепки птичьего помета, но снизу бюст выглядел не столько благородным джентльменом, сколько нелепым снобом, вознесшим очи к небу над головой, которое вот уже четверть века не баловало ничем живописным. Вот ни разу не баловало с тех пор, как национального значения шоссе расширили для удобства грузовиков, доставлявших капусту, цемент, коз, пшеницу и – если верить газетам и сплетням – проституток и венерические заболевания.

Не смущаясь ни джентльменом в галстуке, ни загрязняющими округу грузовиками, ни чаевничающей на веранде семьей, воронье кар-кар-кар набирало крещендо.

– Цветная капуста? – напирала и Ба. – Шпинат?

– Картофель? – предложил Дададжи и, приподняв ноги с полу, потер ступни одна о другую так нежно и непринужденно, словно то были мягкие бархатные ладони. – Всему на свете гуджаратцы предпочитают картофель, – присовокупил он, будто оправдываясь перед отсутствующим антропологом. Они были переселенцами, перебравшимися из Гуджарата в Уттар-Прадеш. Много лет назад адвокатская практика Дададжи привела его в суд Аллахабада.

Два приплюснутых телефона – один в углу гостиной, другой на письменном столе Дададжи – затарахтели, как жабы на болоте, трр-трр-трр, и все догадались, что это младший брат Мины Фой, Манав, второй ребенок Дададжи и Ба. Дададжи поднял трубку того телефона, что стоял у него на столе, а Мина подсела к тому, что в гостиной. Ба, та никогда не разговаривала по телефону, не было у нее такого в заводе, даже если б исправный слух.

– Долгой жизни тебе, Мина, – пожелал Манав сестре.

– Да и так уже зажилась, – отозвалась Мина Фой.

Ей хотелось поделиться с братом своей надеждой на то, что супруги-миссионеры заглянут к ним, как было в прошлом году, и принесут печенье с шоколадной крошкой, привезенное из Айовы, но ведь они могут не вспомнить, что сегодня у нее день рождения, а она не может им подсказать. Пользоваться телефоном по собственному почину ей запрещалось, ибо телефонная болтовня – попустительство и никчемная роскошь.

Дададжи обсудил с сыном растущую стоимость одной из своих инвестиций, а затем, под конец беседы, поинтересовался здоровьем невестки Сехер и внучки Сони.

– Соня нас беспокоит, – ответил Манав. Соня училась в колледже в Вермонте. – Похоже, она впала в депрессию. Она плачет по телефону, а когда мы перезваниваем ей через день, все опять снова-здорово.

– Но почему? – спросил Дададжи. – Она там уже три года. С чего бы это ей вдруг плакать?

– Она говорит, ей одиноко.

Последний раз Соня приезжала домой два года назад.

– Одиноко? Одиноко?!

В Аллахабаде одиночества не было и быть не могло. То есть каждый, конечно, вправе был почувствовать себя сиротливо из-за того, к примеру, что его неправильно поняли, и каждому, надо думать, знакома мертвенная опустошенность аллахабадских сумерек, когда волна ушла и, кто ее знает, вернется она или нет, и это, конечно, могло сойти за разновидность покинутости; но никто из них никогда не спал в доме один, никогда не ел в одиночестве, никогда не жил там, где не было бы знакомых, никогда не просыпался без того, чтобы повар не принес ему чаю, и всегда желал доброго утра сразу нескольким людям:

– Намасте, Хансама.

– Доброе утро, мамочка.

– Доброе утро, папочка.

– Мина, доброе утро.

– Намасте, Айя!

Всякий раз, когда Дададжи вспоминал стихотворение Вордсворта, которое его заставили выучить в школе, про нарциссы: «Я брел одиноко, как туча, плывущая выше гор», – эта строчка казалась ему до того несуразной, что он запрокидывал голову и хохотал так, что верхняя челюсть вываливалась и падала с громким стуком. Однако сейчас, чувствуя в себе необычайный прилив щедрости из-за того, что стоимость его акций росла, Дададжи велел Мине Фой позвонить Соне. И поскольку у него были проблемы со зрением – отслоение сетчатки, глаукома и катаракта, – он поднес увеличительное стекло к слезящемуся, покрасневшему глазу и, склонив голову так низко, что нос его уткнулся в страницу записной книжки, зачитал вслух номер общежития Хьюиттского колледжа в Норт-Хьюитт. Мина Фой, втыкая палец в отверстия наборного диска, почти с час диск накручивала, дозваниваясь, пока палец не онемел. Наконец где-то вдалеке задребезжало, и кто-то, растягивая слова – по-ковбойски, решила она, – ответил.

К счастью, Дададжи взял трубку внутреннего телефона. Сама Мина Фой с ковбоем бы говорить не решалась. Перетруженный палец так и завис торчком в воздухе.

– Алло, алло, пожалуйста, соедините нас с Соней Шах, которая живет в комнате номер пять, – выкрикнул Дададжи и, дождавшись, когда Соня войдет в телефонную будку, спросил: – В чем дело? Почему твой отец говорит, что ты несчастна? У тебя порядок с учебой?

– Да, – жалобным голоском ответила Соня.

– Ну? И в чем же тогда проблема?

– Чем вас там кормят? – включилась Мина Фой.

– Макаронами! – ответил Сонин дед в свою трубку.

– Нет, Дададжи, – ответила ему Соня, – меню тут очень интернациональное. Ужин бывает то китайский, то мексиканский.

– А индийский? – рискнула спросить Мина Фой.

– Иногда на обед подают «томатные тигры» – это помидоры и сыр на тосте из маффина, и все посыпано порошком карри.

– Ни о чем подобном не слышал! – возмутился дед.

– А на десерт? – прошептала Мина Фой.

– Брауни с мороженым, пай с орехом пекан или черничный.

От одной мысли о такой неслыханной роскоши у Мины Фой сердце заныло.

– Пай – это очень американская еда, – подтвердил Дададжи. – Ну, и о чем же ты плачешь, счастливица?

– Меня донимают мысли, – попыталась объяснить Соня. – Я все думаю и думаю о том, что со мной будет. Думаю и не могу перестать. Я боюсь зимы. Когда холодно и темно, все становится еще хуже…

– Ты попрыгай немножко, разомнись, а потом возьмись за учебники. Ты должна стойко переносить трудности. Вот не брось я ту жизнь, которая была мне на роду написана, жила бы ты сейчас в Надиаде и замужем с шестнадцати лет, а не училась в Америке.

У Мины Фой сами собой стиснулись руки, лежавшие на коленях, когда она вспомнила, как в детстве гостила в родовом доме отца, где женщины побирались, подъедая то, что осталось после мужчин. А когда у девушек шли месячные, их изгоняли – даже из этого межеумочного житья! – в хижину на задах поместья, где они ели из глиняных мисок, которые после полагалось разбить над мусорной кучей, дабы не осквернять мир.

Дададжи собственнолично спас их от этой замшелой жизни. Да, что и говорить, у него железная воля и характер, как порох, но именно эти качества обеспечили Ба каждодневное место за обеденным столом из полированного красного дерева. А когда Дададжи вышел на пенсию, он взял ее в кругосветное путешествие, в которое они отправились вместе с его младшим братом Амалем Кака и женой Амаля Кака, потому что Амаль Кака тогда еще не украл наследие предков и в то время братья были близки.

Спустя столько лет с той поездки Ба и Дададжи не смогли бы припомнить ни единой достопримечательности, ни единого памятника, ни единого музея, но не в силах были забыть зеленый шарф, потерявшийся по дороге на Мачу-Пикчу, как и устройство, которое обещало рассказать в наушники записанную на пленку историю Ватикана, если они бросят в него монетку, но когда они бросили, этого не произошло, и они пошли жаловаться, а касса оказалась заперта на обед. «Нам что, вернуться через двадцать минут?» – спросили они охранника. «Где вы видели обед за двадцать минут?!» – возмутился охранник. Вот об этом они помнили, и еще о том, как страдали от несварения в Вене и целый день искали, где бы купить фрукты по разумной цене, но ничего не нашли. А в Лондоне, в отеле под названием «Букингем», где, как можно было надеяться, люди вас не обманут, им посулили, что завтрак будет включен в стоимость проживания, но это оказалось не так. А в Париже они сэкономили кучу денег, готовя себе на ужин рис и чечевицу в электрическом чайнике: Дададжи забирался на стул и отключал пожарную сигнализацию в гостиничном номере. В целом, французская кухня их разочаровала – из-за чего весь сыр-бор? Куда ни пойдешь, везде одни и те же бутерброды трех видов и два соуса. Этими их двумя соусами французы затерроризировали весь мир.

И вообще, в большинстве стран они отмечали, что местные жители не испытывают особого почтения к индийским туристам, в то время как за белыми туристами бегают и перед ними юлят. И поэтому жить лучше всего среди своего народа, строго придерживаясь собственных высоких стандартов. Сделав большой мир маленьким, Ба и Дададжи с удовольствием вернулись домой.

– Почему одиноко? – спросил Дададжи Соню. – Нам американцы показались самыми дружелюбными. Например, когда мы ехали в Гранд-каньон, мы забыли свои бананы в автобусе, так женщина выбежала за нами и догнала, чтобы их отдать. Ей даже пришлось потом дожидаться следующего автобуса.

– Они дружелюбные, – тоненьким голоском подтвердила Соня.

– И страна красивая, – сказал Дададжи.

– Да, – согласилась Соня.

– И так много пустых пространств!

– Так и есть, – сказала Соня, и они услышали, как Соня заплакала, а затем связь оборвалась.

Они вернулись на веранду: перезванивать еще раз было бы слишком экстравагантно. Солнце теперь тускло поблескивало над дымкой, вороны затихли, и горбатая айя, служанка, пришла подметать, волоча за собой метлу из прутьев в несколько раз длиннее ее самой. По глаза закутав голову краем сари, которое у нее было пыльного цвета, она вымела пыль из дома на веранду, а затем по очереди на каждую из широких и невысоких ступеней, ведущих в сад, где в сезон вызревали знаменитые аллахабадские розовые гуавы, развевая пыль поверх пыли, разрисовывая узором из пыльных гребешков все пространство до самой ограды.

К вечеру пыль прилетала обратно, забиваясь в дырочки в проволочных сетках от насекомых, осыпая филодендроны, оттеняя имя на привинченной к воротам табличке с надписью «М. Л. Шах, адвокат Верховного суда», устилая бумаги и папки, заставляя скрипеть клавиши пишущей машинки. Когда Соня была маленькой, Мина Фой показала ей – с некоторой бравадой своим бессчастием, – что, когда она плюет в раковину, слюна у нее бежевая, как пыль, поднятая грузовиком.

Ба и Дададжи не взяли Мину Фой в кругосветное путешествие, потому что к тому времени она уже доказала, что ей не везет, а когда кто-то урожден невезучим, не стоит насчет него и стараться. Тридцать три года назад Дададжи встретил дочь, вернувшуюся после шестимесячного замужества в родительский дом, молчанием, полным осуждения, хотя именно он устроил ей этот союз. Преподносилось все так, точно Мина Фой сама виновата в том, что ей не везет.

– У Мины вечно ничего не выходит, – заявляла Ба, отчего казалось, что Минину трагедию выстирали, сложили и упрятали в один из тех черных жестяных сундуков, что набиты сари и шерстяными вещами в приданое, переложенное шариками от моли и пережившее многие поколения.

Однако каждый год, в ознаменование дня рождения Мины Фой, шофер отмывал мылом автомобиль марки «посол Индостана», так ласково и по-дружески, будто то была не машина, а буйвол, и подъезжал к парадному портику, чтобы мать и дочь могли осмотреть наследство Мины Фой, фамильные драгоценности, хранящиеся в ячейке Государственного банка Бароды, третьего по величине банка Индии. По дороге они высаживали Дададжи у дома полковника на Торнтон-лейн, где он еженедельно играл в шахматы. Дададжи, в темно-синем блейзере с красным галстуком – выходя на люди, он всегда одевался официально, – присоединялся к полковнику, также в пиджаке и при галстуке дожидавшемуся его с шахматной доской на лужайке перед домом, и напоминал женщинам, чтобы через два часа они вернулись за ним.

На свой день рождения Мина Фой нарядилась в новое сари с фиолетовыми цветами. Ее мать была в таком же, но с рисунком зелеными волнами. Обе женщины перешли с хлопка на полиэстер, который находили более прочным, эффектным и легким в уходе. На ноги Мина Фой надела свои обычные голубые гавайские сандалии. У нее были потрескавшиеся подошвы, бородавка на носу, намек на усики и поросшие мягкими волосками ноги, которые она поглаживала одна о другую под своим сари, когда бывала довольна, или еще в постели, перед рассветом, когда тепло, уютно и в руке лежит тяжелая грудь. В ранний час придерживая свою грудь и лаская ноги, она делала это затем, чтобы к началу нового дня подпитать себя нежностью и добротой.

Мина Фой и ее мать прибыли в банк и с дневного света спустились в подвал, похожий на морг, где охранник с усами штопором и с винтовкой, относящейся к прошлому оружейному веку, сторожил металлические шкафчики, в которых хранились спящие сокровища. Служащий записал время их прибытия и придержал шаткую лестницу, чтобы Мина Фой смогла взобраться к семейной ячейке в самом верхнем ряду, откуда, передавая вниз выцветшие коробки и пластиковые пакеты, заметила в волосах служащего пришпиленную заколкой, подкрашенную хной накладку, и ощутила рану в его тщеславии. На коробках и пакетах значились названия давно закрывшихся заведений, имена, оставшиеся от минувшей эпохи величия: «Ювелиры Гопалдас Чандрапракаш и сыновья», «Ювелиры Бхагатрам Джайнарайн», «Ювелиры Хаджи Рафик», «Ювелиры К. Г. Султании Калькутта Валла».

Пластиковые пакеты от времени выцвели и потрескались, стянутые резинками, расплавившимися от летней жары, а потом затвердевшими вроде червивых наростов. И вата, в которую были обернуты драгоценности, от старости посерела, но блеск камней с возрастом только усилился. Мина Фой и ее мать восхищались сумрачными рубинами и изумрудами, шишковатыми жемчужинами со сливочно-молочным отливом, все это в веселом гуджаратском стиле смешано со стекляшками и простыми бусинами. Там были крупные, неуклюжие висячие серьги с бесценными кунданскими бриллиантами – та часть приданого Мины Фой, насчет которой Ба опасалась, что родственники мужа не отдадут их после развода. Когда же они отдали, чтобы убедительней доказать, что на них-то вины нет, Ба перевела дух – не от счастья, конечно, учитывая обстоятельства дела, а от облегчения, будто внутренности ее встали на место.

Ячейка Государственного банка, опустошенная ненадолго, снова наполнилась. Дух ее, подвергшийся нападению, снова угомонился. Но таилось, однако, на дне глубокое чувство утраты, которое Ба унаследовала от своей матери, не устававшей оплакивать драгоценный бирманский рубин с голубиное яйцо, пропавший, когда семья была вынуждена оставить свой бизнес в Рангуне и вернуться в Надиад в Гуджарате. Утрата рубина и урон богатству отца, все это привело к тому, что в самоощущении Ба что-то непоправимо сломалось.

Когда Соня в последний раз навещала бабушку с дедом в Аллахабаде – это случилось летом перед тем, как ей уехать учиться в Штаты, – Ба и Мина Фой повезли ее в банк, чтобы показать семейные драгоценности. Пересказав ей историю про потерянный бирманский рубин, Ба ожидаемо произнесла: «Самый красивый комплект из всех достанется тебе, Соня, когда выйдешь замуж». Она постаралась скрыть боль, которую ощутила, произнося эту фразу, приняв серьезный вид, будто обсуждала болезнь, и отвернулась на тот случай, если у Сони достанет наглости ответить: «Спасибо, Ба».

Мина Фой помогла Соне примерить жемчужный браслет с замысловатой изумрудной застежкой, вспомнив, как сама надевала его в день своей свадьбы, питая надежды – и это до сих пор терзало ее! – от которых кружило голову. Она была так невинна, и когда невинность ее растоптали, сделалось нестерпимо стыдно. Ей вдруг пришло в голову, что она, чего доброго, навлечет на Соню свою злую удачу:

– Сними это!

И Ба, не в силах справиться со своим сердцем, которое при виде примерки застыло, стала их торопить:

– Ну же, снимите и положите аккуратно на место!

Но застежка не слушалась, и Мина Фой силой стянула браслет с Сони, оцарапав ей руку.

– В Америке не принято носить драгоценности, только всякие пустячки, – сказала Ба.

И вот, в пятьдесят пятый день рождения Мины Фой, Ба озаботилась тем, чтобы драгоценности не примеряли легкомысленно, а только восторженно осмотрели и пересчитали, чтобы убедиться, что ни единая штучечка не пропала. Она промокнула платком пот, выступивший на верхней губе.

– К счастью, наряжаться ты никогда не любила!

Имела ли Ба в виду, что, люби Мина наряжаться, ей было б труднее пережить свой развод в двадцать два года и тот факт, что с тех пор у нее напрочь отсутствовал повод как-то себя украсить? В этом отношении ей повезло, да? Или же мать считала удачей то, что она развелась и ее свадебные украшения вернулись в семейную банковскую ячейку?

Мина Фой почувствовала небывалый приступ ненависти к Ба. Ведь сложись ее жизнь иначе, она, наверное, тоже стала бы совсем иным человеком – таким, которому нравилось бы сидеть за туалетным столиком, рассматривать свое отражение в зеркале, наносить за ушко духи, примерять серьги, ожерелья, кольца, браслеты.

– Откуда мне знать, – проворчала она, – любила я наряжаться или нет?

Ее мать не ответила на этот вопрос, потому что не знала, как вообще на него ответить, и они принялись опять заматывать жемчуга, изумруды, рубины, бриллианты и золото истрепанной ватой, обратно в потайные коробочки, обратно в хрусткие, потрескавшиеся пластиковые пакеты. Выбросили порвавшиеся, похожие на червяков резинки и попросили у клерка новые.

– У меня нет, – сердито сказал он. – Что ж вы не взяли с собой? – Но все-таки выдвинул ящик и, сверкнув глазами, протянул им две штуки.

Мина Фой заперла сейф и вернула ему хлипкий ключ.

– Могли бы и попрочней ключи завести, – попеняла она.

Мать и дочь выбрались на вечереющий уже свет, смущенные тем, что экспедиция в банк не укрепила родственных уз, казалось бы, нерушимых, а показала, напротив, как легко их можно сломить одной мелкой жемчужинкой.

– Как ты думаешь, Бетси и Бретт придут с шоколадным печеньем, как в прошлом году? – спросила Мина Фой.

– Не знаю. Они могут не вспомнить.

– Может быть, нам стоит к ним заглянуть?

– К ним домой? Но это же далеко! – Бетси и Бретт, чтобы подчеркнуть свое высокое миссионерское предназначение, поселились в бедном районе на самой окраине. – И мы уже опаздываем за папой.

Точно в срок Ба и Мина Фой забрали Дададжи, который ждал их среди петуний полковника, пребывая в подавленном настроении, потому что партию он проиграл, и они вернулись домой, с нетерпением ожидая заката и предвкушая ужин, кульминацию их предрассветного совещания.

– Галавати – чертовски сложный кебаб, – напомнил Дададжи. – Он должен быть гладким, как шелк.

– Хансама не кладет туда ни яиц, ни ничего другого связующего, – сказала Ба, – и к тому же перевернуть кебаб – чрезвычайно деликатная задача. Но такая жирная пища позволительна только по праздникам, иначе не миновать подагры.

Надзирая, аккуратен ли повар в переворачивании кебабов, Ба все колбаски пересчитала, чтобы ни одна не пропала перед подачей на стол. Недоверчиво поднесла нос поближе к каждому блюду, принюхалась, все ли так, как должно быть. Проверила кладовую и холодильник, убедилась, что продуктов в каждой емкости поубавилось ровно в той мере, что требуется для приготовления блюда. Тараканы, обитавшие в тепле работающего холодильника, ее не обеспокоили – правду сказать, она даже их не увидела, настолько малого накала лампочка светила внутри. Не заметила она и того, что к жирным банкам наприлипли намертво длинными лапками пауки-сенокосцы. Как и того, что верхней частью двери, почти у самого потолка, раздавило ящерицу, и ее шкурка с высохшей мордой еще свисает под дверным косяком.

Затем она приняла ванну. В Аллахабаде это нормально, принять ванну перед ужином и выйти к общему столу в халате на пижаму или ночную рубашку.

– Нет-нет-нет, это папе! – вскричала Ба, когда Мина Фой потянулась за последним ломтиком картошки.

Ба никогда не обращалась к мужу напрямую, это было бы неуважительно, и сейчас, перехватив лакомый ломтик, она доставила его Дададжи на тарелку. Каким-то образом подношение мужу картофеля сопрягалось у нее в голове с потерей бирманского рубина. С недовольным видом человека, которому вечно приходится решать все проблемы, Дададжи съел его с помощью ложки и вилки.

– Все любят картофель, – сказал он, – за исключением нашей невестки Сехер. Она единственная из всех, кого я знаю, кто не любит его.

Мина Фой, выбросив вперед палец, подобрала полосочку жареного лука, которая упала на скатерть, и с рассеянным видом отправила ее в рот, не глядя по сторонам, не смотрит ли на нее кто, потому что, если тебя не видели, то, значит, ты и не делал того, что сделал. Ее переполняла печаль, печаль беспричинная, просто некое колкое чувство, щемящая боль, порожденная роскошью столь изысканной трапезы в свете того, что жизнь твоя так ужасно пуста и во всем жизненном строе, за исключением ужина, царят аскеза и суровая экономия. Или это телефонный звонок Соне выбил ее из колеи, заставив высунуться в большой мир и узнать, что есть люди, которые живут в горах, укрытых свежим снегом, и едят черничный пай? Или печаль переполнила ее оттого, что миссионеры и впрямь забыли про ее день рождения? Кстати, и племянница тоже не подумала тетку поздравить.

Бриллиантовые, цветочком, серьги Ба, которые она не снимала даже когда спала, сверкнули в тусклом свете столовой. С рачительностью хозяйки слизнув последний мазок бобового пюре с разливной ложки, она принялась пересчитывать, сколько кебабов осталось и, значит, сколько их будет подано на следующий прием пищи.

– Но Хансама мог не все кебабы подать на стол, – сказал Дададжи. – Или даже не всю баранину приготовить.

На что Мина Фой, сочтя, что нет смысла настраивать себя против единственного человека, который постарался угостить тебя на твой день рождения, сказала лояльно:

– Мама точно знает, сколько кебабов в килограмме баранины.

Когда ножи и ложки были вылизаны, количество кебабов запомнено, а меламиновую посуду убрали, Дададжи поднял руку.

Когда он это сделал, Ба перевернула свою на удивление маленькую ладонь, светлая кожа которой указывала на кастовое превосходство – так считалось в те времена, когда Ба и Дададжи заключали свой брак. Кастовое превосходство обеспечило Ба завидный союз. Когда Ба перевернула свою ладонь, Мина Фой повторила за ней этот жест своей крупной смуглой рукой, похожей на руку отца. Хансама вышел с подносом, уставленным пузырьками с таблетками, и стал передавать их по одному Мине Фой, которая отсчитывала таблетки на ладошку Ба, а та, в свой черед, передавала их одну за другой мужу, и тот снисходил до того, чтобы самолично поднести ко рту стакан с водой. Витамины, фермент папайи для поддержки пищеварения, рыбий жир, аюрведический эликсир жизни «чаванпраш дабур».

– У чесночных капсул «Семь морей» истек срок, – известила Мина Фой, внимательно изучив одну из баночек.

– Тогда ты возьми их, – велел Дададжи Хансаме. – Не выбрасывай. Скорми своим детям – таблетки вполне пригодны еще год или два.

Мина Фой прочла заголовок на пожелтелой газете, которой был застелен поднос: «Мальчик, взращенный волками, найден на племенной территории».

После того как все практические вопросы были улажены, Дададжи сказал:

– Прошу внимания!

Ба и Мина Фой обратили к нему глаза.

– Когда я играл с полковником в шахматы, он мимоходом упомянул своего внука, который живет в Америке. Я совершенно забыл про этого мальчика. Я спросил, женат ли он – он получил степень магистра, – и мне ответили, что нет. Я спросил, чего он там ждет. Они сказали, что у него имелись свои идеи, и эти идеи ни к чему не привели. Тем временем супруга полковника рассказала мне, что, проезжая мимо нашего дома, слышала восхитительный аромат. Она сказала: «Я подумала, что раз нам не прислали этих кебабов, значит, тому должна быть причина. Но, по крайней мере, дали бы нам рецепт, я уже столько лет умоляю».

– С какой это стати мы будем за просто так выдавать секреты нашей готовки? – спросила Ба, удивившись, зачем жена полковника обращается с такой просьбой, когда все знают, что человек всегда что-то умалчивает, когда на него давят насчет рецепта: убавляет число приправ, изменяет дозу, чтобы другой помучился: что-то не так!

Дададжи сказал:

– А давайте-ка завтра отвезем им остатки нашего галавати.

– Но зачем? – спросила Мина Фой. – Мы ведь можем съесть его за обедом.

– Если Соне одиноко, проблему легко решить. Давайте познакомим Соню с их внуком.

Дададжи, Ба и Мина Фой, каждый про себя, вспомнили незабываемый инцидент десятилетней давности, когда полковник уговорил Дададжи вложить деньги в суконную фабрику, основанную его сослуживцем по армии, которому, как полковник считал, он обязан был жизнью – они вместе воевали в Кашмире. Бизнес потерпел крах, и значительные вложения в одеяла, носки, подшлемники и свитера для военных обратились финансовой потерей Дададжи, который, разумеется, в той же мере был раздосадован этим, сколь полковник чувствовал себя виноватым. И хотя данный инцидент привнес в их добрососедские отношениях новые обертоны сожаления и фальши, Дададжи проявил великодушие, продолжая бесплатно консультировать полковника по судебному делу, которое тот вел, требуя компенсации за земельный надел в Лахоре, утраченный, когда Британскую Индию делили на Пакистан и Индийский союз. Неуклонно продолжая посылать соседям кебабы и прочие со своего стола блюда, продолжая играть в шахматы и галантно проигрывая, он, Дададжи, неосознанно тянул время, чтоб утраченное когда-то вернуть.

Это крайне важно, оставаться рядом с теми, кто причинил вам вред, чтобы призрак вины пропитывал их сны, чтобы сознание проступка успело созреть до всей своей полноты. Не то чтобы Дададжи продумал это с начала и до конца – сознательный замысел, грубый расчет никогда не срабатывают, – но он сам поразился возможностям, которые перед ним открывались. Даже сейчас не стоит видеть в этом долговое обязательство. Полковник никогда не взвалит на внука бремя ответственности за дедов просчет. Дададжи и Ба просто намекнут на желательность партии между внуками, людьми, получившими американское образование, двумя равными личностями, которые естественным образом принадлежат к одному кругу ввиду того, откуда они родом и какие цели перед собой ставят. И нет нужды вдаваться в подробности, все эти соображения не могут не подразумеваться.

В который раз Ба и Мина Фой утвердились в стратегическом даре Дададжи. Пусть дневную партию он продул, но игру выстраивал превосходно.

– И у них духу не хватит заикнуться о приданом! – сказала Ба.

Снова отмыв с мылом округлые формы «посла Индостана», водитель доставил семейство в резиденцию полковника. На парадном серебряном блюде с фестончатым краем лежали горкой кебабы.

– На днях мы разговаривали с нашей внучкой, – начал Дададжи. – Похоже, одиночество – большая проблема там, в Америке.

Мина Фой заметила, что на боковом столике, инкрустированном слоновой костью, рядом с икебаной, составленной женой полковника, стоит фотография внука. Надменный, с носом, как у набоба, но с губами, как у херувима, он читал газету. Мина решила, что внешне он ничего.

– Одиночество? Одиночество? – переспросила жена полковника.

– Без людей человек – ничто, – сказала Мина Фой. – Особенно зимой. Там не перестает снег.

Бетси и Бретт одолжили ей «Маленький домик в прерии» Лоры Инглз Уайлдер, которая стала любимой книгой Мины Фой. Она перечитала ее раз сто, не меньше, хотя ее родители считали романы такой же бесполезной причудой, как болтовня по телефону с миссионерами.

Часть II. Зима унылая, бесконечная

Глава 2

Если летом Вермонт уютный, и дружелюбный, и со всем самым приятным, что только бывает: фермер на рынке, ребенок в пруду, пчела в наперстянке, лиса в курятнике, медведь в улье, – то зимой расстояния растягиваются, небо нависает от непогоды, холмы оборачиваются скалами, пространство становится унылым и бесконечным.

Практика сложилась такая, что на два месяца после рождественских каникул студенты Хьюитт-колледжа разлетались, как перелетные птицы, стажироваться в учреждения, соответствующие выбранной ими профессии: кукольный театр, инвестиционный банк, нумизматическое общество, институт тропических лесов. Но виза, которую выдавали иностранным студентам, не допускала занятости такого рода, и те, кто не мог позволить себе съездить домой или поработать бесплатно, устраивались на этот зимний период кем-нибудь в кампусе, проходя учебный курс постижения всех сортов и степеней одинокости.

Соня подвизалась в библиотеке, и в этот последний год обучения каждое буднее утро брела вверх в гору из Герштейн-Чен-хауса, общежития у подножия холма в деревушке Норт-Хьюитт, где размещались студенты, которым податься некуда. Вступив на территорию колледжа через пролом в каменной стене, ее окружающей, Соня прошла мимо увитого плющом особняка, в котором располагался музыкальный факультет, увидела в окне, расположенном прямо под дымовой трубой, зеленоватый свет лампы и поняла, что Ласло ночь напролет занимался на пианино. Потом миновала красный амбар, в котором располагался отдел связи с выпускниками. Там работал Армандо. Он жил не в Герштейн-Чен-хаусе, а на другой стороне Норт-Хьюитта, в доме Дэни, который преподавал в колледже актерское мастерство, и присматривал, пока тот был в отъезде, за его мопсихой.

Она отомкнула дверь в современный белый куб библиотеки, где, как правило, проводила день в одиночестве; кроме нее, в зимнее затишье там бывала только Мари, приходила по утрам и присматривала за Соней. Мари слишком часто заставала Соню за чтением книг, которые, по идее, той следовало перешифровывать из десятичной классификации Дьюи в систему Библиотеки Конгресса. Но кто бы смог устоять, когда перед тобой целая библиотека, и она вся твоя? Соня читала Юдору Уэлти и Кэтрин Мэнсфилд. Читала Исака Динесена и Джин Рис.

Как стемнело, Соня вернулась в общежитие Герштейн-Чен-хаус и в кухне, постоянно освещенной флуоресцентным светом, сварила на электрической плитке лапшу-рамэн, для пряного вкуса добавив туда лапши-чачарони, коробку которой оставила ей подруга, Одри Хонг. Настоящее имя Одри было Чжон Хи, но когда они семьей эмигрировали из Сеула, отец переименовал ее в честь Одри Хепберн; а сестер ее звали Грета и Мэрилин.

Поев, Соня села за рассказы, которые писала для дипломной работы по литературе и писательскому мастерству. Тоска по дому побуждала ее много думать об Индии. Она начала детскую сказку о мальчике, который забрался на дерево и жил там, как обезьяна, покуда не стал обезьяной, и все осложнилось тем, что люди стали принимать его за святого отшельника.

В воскресенье ровно в десять утра Мама и Папа позвонили по телефону, который был установлен в кабинке в холле. «Скорее, скорее!» Папа беспокоился о расходах.

Но Соня говорила долго, хотя рассказывать ей было, в общем-то, мало о чем. Рассказала про белку, которая напрашивалась в гости, нагло стучась в окно и требуя, чтобы впустили, а затем, недовольная, лезла в дыру, которую прогрызла в кровле, и устраивалась на ночь на чердаке прямо у Сони над головой. Ранним утром было слышно, как белка спускается по зеленым ставням, перескакивает на канделябры сосен, используя как батут телефонные провода, и направляется к гастроному на перекрестке, где вытаскивает из мусорного контейнера черствые булки. Послушная природному инстинкту, хлеб белка пытается запасти, спрятать, но земля слишком мерзлая, чтобы что-нибудь в нее закопать, и тогда она додумалась рассовывать булки по Сониным сапогам на крыльце или бросать черствые булочки в дымоход. Кроме того, Соня поведала родителям о Мари, своей библиотечной начальнице. У нее рыжие волосы, которые, считает Мари, ответственны за ее дерзкий язык. Ее мужа зовут Коул.

– Кол? – переспросил Папа.

– Коул.

– Что это за имя, которое на слух не отличить от Кола? Все будут смеяться и говорить «поул» вместо «пола» и «стоул» вместо «стола»!

– И ничего тут смешного.

Юмор в духе делийских вечеринок и насмешки отца над американским выговором сердили Соню.

Это Мари на церковной благотворительной распродаже разглядела горчичное пальто и выудила его для Сони со дна ящика для вещей, которые никому не понадобились. Оно оказалось неожиданно модным, с отделкой в темно-зеленых тонах, из толстой, добротной шерсти, и Соня очень полюбила свое рыжеватое, львиного цвета, цвета карри пальто.

– Давай я тебя сфотографирую, и ты отправишь снимок своим, – они вообще видели когда-нибудь снег? Пойдем, встанешь вон там, у сосен. Боже, это не пальто, а кошмар, правда, – говорила Мари, ошеломленная яркостью своего подарка. – Но зато в нем ты не потеряешься.

Жизнь показала, что тут Мари была неправа. Где-то посреди тех недель и месяцев, когда снежные бури накатывают из Канады и, набирая мощь, устремляются на восток по Великим равнинам, Соню с головой окунуло в полярный холод. Настроение ее менялось безо всякой причины, по собственной прихоти, одна нота одиночества набирала крещендо и переходила в другую. Могло охватить паникой, и Соня рыдала, пока не начинался понос; затем ни с того ни с сего она пересаживалась на плот спокойствия и наслаждалась обществом снега, который не казался больше назойливым, а порхал и реял, украшал все собой, как в замедленной съемке, очаровывал сам себя, этот счастливый снег. А потом состояние снова менялось. Она могла сидеть у окна, чувствуя себя одинокой старушкой, и следить за тем, как, проносясь мимо, ускоряются хлопья, пока не начинало казаться, что она и сама летит, уносимая в снеговые дали. Мало-помалу одиночество и снег сливались в нечто одно, легкое, легче воздуха, созданное из ничего; и только взявшись его разгребать, ты начинал понимать, что многовато все-таки навалило, тяжеловато, не справишься.

Из ящика прикроватной тумбочки она достала необыкновенную вещицу, которую подарила ей мать и которая прежде принадлежала ее дедушке Зигфриду. Это была гау, тибетская амулетница, переносной жертвенник божеству или вместилище талисмана, выполненное из тусклого, потертого серебра, по которому искусно вырезанные облака вились-вились и обращались в драконов. Круглая коробочка, которую можно носить на шее, прикрепить к поясу или положить в рюкзак, и – в путь через горные гималайские перевалы, где путешественникам позарез требуется поддержка сверхчувственного, бестелесного проводника.

Соня расстегнула запор, и перед ней предстала миниатюрная картинка, изображающая кроваво-красную и черную, как пантера, фигуру. Всем телом показывая, что готова к броску, она балансировала, как скорпион, который вот-вот ужалит. Руки существа заканчивались чем-то вроде когтей. Сердце было из черного дерева и увешано ожерельями из сусального золота, рубинов, нарисованных так, что они светились, и жемчугов. Одна нога увечная, на протезе, обструганном, как деревянный посох святого человека садху. А вот лицо этого божества… Но нет, лица у него не было. Пробоина на месте лица, дыра, как пустой глаз скелета.

Мама подарила его Соне перед отъездом в Америку – на случай, если дочке понадобится божество-демон, чтобы отгонять других демонов, для безопасности путешествия. Соня, когда работала, держала медальон открытым у себя на столе, и иногда клала перед ним камешек или желудь, как бы подношение богу писательства, который наводил ужас и вдохновлял. Демона звали Бадал-Баба, Облачный отшельник. Но мог ли Бадал-Баба ее уберечь? Он-то иностранец еще почище, чем сама Соня.

* * *

Соня навсегда запомнила тот день, когда еще одна снежная буря пронеслась над гранитными скалами, оставив пушистые снежные заносы, упрятавшие под собой очертания ступеней, и высокий мужчина в пятнистой шубе и внушительной, изъеденной молью каракулевой шапке поднялся по ним в библиотеку.

Соня вышла с лопатой.

– Я не стала возиться со ступеньками, не думала, что кто-то сюда придет.

– Еще есть люди в этих горах, – сказал он почти сурово и с акцентом, природу которого она определить не смогла, – которым библиотека потребна.

Он забрал у нее лопату и расчистил узкую тропку, а затем повернулся к ней и улыбнулся, хотя взгляд его был устремлен не на Соню, а куда-то вглубь него самого. У него было лицо борзой, узкое и изящное, а когда он снял шапку, Соня заметила в темных волосах проседь.

Потом она села тихонько за свой компьютер, а он снял с полок множество книг по искусству, разложил их раскрытыми по столу, достал из объемистых карманов пиджака цветные карандаши и ручки и стал делать наброски, напевая себе что-то под нос. Даже писал на полях книг, подчеркивая отдельные места.

– Так нельзя! – заметив это, воскликнула Соня. Он черкал по «Письмам Винсента ван Гога».

– Ох, забыл, вечно я забываю!

Он вышел пройтись. Вернулся. Температура на улице понизилась, снегопад прекратился, снежинки стали усаживаться, в лесу не пройти.

Три дня спустя незнакомец пришел снова.

Когда Соня пошла мимо него, чтобы полить растения на окне, он сказал: «Послушайте», – и надел ей на голову наушники. Между ними возникла неловкость, неуместная при такой разнице в возрасте.

Наушники были теплыми. Она услышала душераздирающий вопль.

– Что это?

– Сова. Я собрал крики более чем двухсот видов сов, – сказал он. – Сококе, рюкю, тороторока, сова-визгун, смеющаяся, роющая норы, чакская неясыть, уральская, сычуаньская, австралийская совка, лающая иглоногая, тасманийская маскированная, пугливая, босоногая, стигийская ушастая сова, североамериканский мохноногий сыч, жемчужно-пятнистая совка, Укпик, снежная сова, известная также как «призрак тундры» и «белый ужас севера».

Соня посмотрела на свои руки с длинными пальцами-веточками, лежавшими на дубовом столе. Руки выглядели незнакомо и как-то утрированно.

– Вот несколько индийских сов – Bubo bengalensis, бенгальский филин, Athene brama, браминский сыч.

«Чиррур-чиррур» пятнистой совы перекрывалось уличным шумом, автомобильными гудками, голосами людей.

– Похоже на крик совы, которая жила за домом моих бабушки и дедушки. Она так пристально всматривалась в меня, когда я чистила зубы, что не захочешь, а рассмеешься.

– Это тогда вы были счастливей всего?

– Да.

Она удивилась и вопросу, такому простому, и своему ответу. Обычный вечер в доме, полном людей, – это то, что ребенок любит больше всего.

– Как выглядела ваша ванная?

Полутемная и лишь частично отвечающая своему назначению аллахабадская ванная, которую Соня делила с Миной Фой, была такой же просторной, как спальня, которую они тоже делили, и располагалась в мрачной части бабушкиного и дедушкиного дома. Племя злобных черно-белых в полоску москитов процветало в мелкой илистой луже, где вода не пересыхала. Под кранами – ведра и деревянный помост из податливого, прогнившего дерева, на котором стоишь во время купания, похлопывая себя по голому заду, когда атакует москит. Мыло в розовой пластиковой мыльнице на розовом же пластиковом табурете, наполнявшее всю ванную густым листвяным запахом, было зелененькое «Марго». Коричневое же хозяйственное, одного цвета с охотившимися на москитов ящерицами, которым Мина Фой каждое утро стирала свои трусы, глинистым комком кисло в углу подоконника, никем вовеки не вытираемого и густо увешанного слоями паутины, сплетенной давно умершими пауками. Напротив располагалась высокая раковина под вмурованным в стену зеркалом размером чуть больше почтовой марки; а в другом углу одиноко торчал унитаз. Над ним, под самым почти потолком, чтоб поток был мощней, крепился смывной бачок с болтавшейся длинной цепочкой. Если на ней повиснуть, вода, лениво бурля, сначала обтекала змеей сероватую в сетке трещин керамическую чашу, а уж потом с приглушенным громом, характерным для сезона дождей, терялась в древней канализационной трубе.

Горбатая айя-служанка входила, даже если ты крикнул ей, что купаешься. Двигалась она медленно, словно прокапывала туннель, собирала разбросанную одежду и так же медленно выползала, всегда следуя тем же путем вдоль стены.

За окном ванной росло тутовое дерево, на котором жила сова. Вывернув голову, она с удивлением вглядывалась внутрь, и ее взгляд светился, как лампа, сквозь туман перьев. Теперь Соня вспомнила, что перышки ее словно присыпаны снегом; при виде этой совы даже в летний зной становилось прохладней.

Мужчина внимательно слушал, хотя и достал из кармана клементинку. Аккуратно снял кожуру, одну дольку дал Соне, одну съел сам.

– Вы знаете книгу японского писателя Танидзаки о тенях3? Нет? Он утверждал, что тени и полутемные старые ванные – это ход в прошлое, что тени придают жизни театральность и таинственность, делают ее земной и естественной. Я помню эти ваши индийские ванные комнаты.

– Вы что, были в Индии?

Он протянул ей еще дольку.

– Ванные комнаты во дворцах и крепостях Раджастана нагоняли минор своими мраморными корытами, которые никак не заполнить в условиях такой нехватки воды. Всюду сновали голуби, обезьяны забирались внутрь и, пока мы купались, крали нашу одежду, – никогда в жизни я не видел столько животных вокруг. Это было, как если бы нас содержали в зоопарке, а они были бы посетители; обезьяны, коровы и петухи шли мимо и рассматривали нас в окна.

Он встал, по-птичьи скакнул боком, потом сделал злые глаза, изобразив нахальную макаку-разбойницу, сказал:

– Я могу еще много такого! Изучил их повадки, когда был ребенком, и до сих пор не забыл, – и достал из кармана еще одну клементинку. – Могу я спросить, почему вы здесь?

– Колледж зимой закрывается на два месяца.

– Почему?

– Отопление слишком дорогое, и на это время нам следует найти себе стажировку, но иностранные студенты могут работать только в кампусе. Иностранные студенты – это Армандо, Ласло и я, но я их почти не вижу.

– Так вы одна на всю зиму? – спросил он.

– Да.

– Я тоже один! – сказал он.

– Моя единственная компания – это белка, которая стучится в окно, когда начнется метель.

– Тогда почему бы мне не пригласить вас на ужин в эти выходные? Не следует прозябать в одиночку, когда все человечество развлекается.

Он сказал, что его зовут Илан де Турьен-Фосс.

Глава 3

Жесткое кожаное сиденье цвета ириски скрипнуло, когда Соня стала устраиваться. И сама машина была мастью в тон горчичному Сониному пальто.

– Мне нравится ваше пальто, – сказал он.

Они ехали, обегая фарами окаймляющие дорогу сугробы. На свет сходились олени, посверкивали глазами. Под луной между голых деревьев виднелись скрытые прежде за зеленью хребты и скалы. В Соне вспорхнула редкостная, чудесная оживленность, но она, как это обычно бывало, смутилась и, стремясь подавить смущение, спросила, что Илан делает здесь, в Вермонте.

– Снежный свет и тишина подобны потайной двери. Мои картины становятся более странными.

– Вы художник?

– А есть ли другой способ жить?

– Мой дедушка, отец моей матери, тоже был художником, – сказала Соня. – Он был теософ из Германии по имени Зигфрид Барбье, который верхом на муле отправился по Большим Гималаям на поиск неведомого. Разве это не совпадение?

– Ах, это объясняет ваш рост. Нет, совпадений не бывает. А он нашел то, что искал?

– Он пропал там в горах задолго до моего рождения.

– Я понял, что история будет непростой, когда вас увидел. У меня интуиция.

Почему Соня с лету взялась делиться с ним таким личным? Потому что болезненное состояние зимнего одиночества, в котором она погрязла, обострилось, и ее толкало к тому, чтобы выложить все самое занимательное, чтобы он заинтересовался, чтобы познакомиться быстрей и поосновательней, чтобы стало не так пустынно.

Они приехали в японский ресторан, расположенный на скале с видом на полузамерзший ручей.

– Что вы пишете? – спросила Соня, прежде чем подумала, не глупый ли это вопрос.

– Я вещи, которые кажутся нам хорошими, преподношу как зло, а вещи, которые кажутся нам плохими, как добро. Соединяю то, что не сочетается. Это все, что могу сказать. Ничего нет ужасней художника, который на вопрос, что он пишет, принимается городить что-то бессмысленное в духе теории искусств. Большинство художников ведет себя именно так. Вот почему у меня нет друзей-художников. У Ван Гога я научился тому, что описывать свою работу нужно предельно просто: так, как путешественник описывает пейзаж или сценку. Тогда художник живет внутри своих картин, и это именно то, чего я хочу, – жить в своих картинах.

Соня отвлеклась на суши, которые ей принесли.

– Никогда еще не была в японском ресторане, – призналась она.

Одри Хонг показала ей, как смешать капельку васаби с соевым соусом и как держать палочки для еды – верхнюю, как ручку, но она боялась не справиться.

– Никогда? Никому в этом не признавайтесь! Чем вы занимались всю жизнь, бедняжка?

Илан взял кусочек нигири, от которого пахло морем, и вложил ей в рот. Одну Сонину щеку обжигал холод, исходивший от окна, у которого стоял стол, а другую пекло жаром горящего близко камина. Жар таял и расплавленным маслом втекал ей в ухо, и все это: золотой феникс, который искрился и шипел, возносясь в дымоход, и бамбуковая роща за стеклом, неслышно клонившаяся – на каждом листике горка снега, – прельщало и зачаровывало.

– Расскажите-ка мне, – попросил он, – кто ваши родители? Любит ли вас ваша мама?

Это был странный вопрос, но все же он показался ей добрым, потому что именно на него ответить было легко. Ведь о чем говорить с незнакомцем, который старше ее на… на сколько лет? Очень на много.

– Да, любит. А разве ваша мама вас – нет?

– Нет, моя не любит. Потому я и спрашиваю.

– Вы уверены, что не любит? Ведь любить можно, этого не показывая.

– Уверен, – сказал он сердито, как будто она неверно ответила. – Она никогда меня не любила.

– Но почему?

– Разве бывает причина таким вещам? Я не знаю. Знаю только, что это правда, и все. Представляете, каково это – знать, что мама тебя ненавидит?

– Нет, не представляю.

– Ну вот! Теперь я чувствую себя еще более нелюбимым.

Странный какой поворот! Соня попыталась загладить:

– Но моя Мама всегда держится отстраненно и моего Папу не любит.

– О, отстраненность бывает признаком ума. За отстраненностью может прятаться эгоизм, душевный разлад, превосходство и осуждение. Или же, не исключено, необходимость все время прислушиваться к своей внутренней музыке.

– Ее отстраненность злит моего отца. Он все время за ней шпионит, а она все время пытается от него ускользнуть.

– Она, должно быть, красавица.

– Да, – сказала Соня, которая гордилась красотой матери. – Но она сердится, когда ей так говорят.

– Хм, это необычно. Большинство женщин начинает мурчать, когда их хвалят за красоту.

– Она говорит, что индийцы одержимы этим вопросом, кто красив, а кто нет. Говорит, у них недостает воображения для восприятия красоты. Они выбирают легкий путь, делят всех на уродов и на красавцев. Злые люди слетаются на тех, кто признан красивым, а тот, кого признали обычным, обречен страдать и терпеть неудачи.

– Странно, правда? Ведь красота выше добра и зла. И хорошие люди тоже тянутся к красоте, – сказал Илан.

– Но злые сталкивают их с дороги. Стоит Маме выйти в парк, как мужчины следуют за ней по пятам; один тип вот уже лет двадцать каждый божий день приходит в сады Лоди в Нью-Дели, чтобы поглазеть на нее, и мы понятия не имеем, кто он такой. Папа не отпускает ее на рынок, не расспросив водителя, куда именно она собралась. Однажды она расплакалась, сказала, даже волосы не может вымыть спокойно, чувствует его нетерпение за дверью. А Папа рассказывал, что Мама так много читала во время медового месяца, что, когда отрывалась от книги, ей уже не хотелось ни о чем говорить. Книга интересовала ее больше, чем даже Кашмир, не говоря уж о новом муже.

Любовь к книгам Соня унаследовала от матери, которая унаследовала ее от своего отца, Зигфрида Барбье.

– Любопытно, что же она читала?

– «Замок» Кафки.

– Примечательный выбор для медового месяца – квинтэссенция острого отчуждения, предвестие того, что охватило потом Германию.

Пока Соня говорила, Илан зарисовывал ее в блокнот; он записал то, что она сказала в машине: «Мой дед верхом на муле отправился в Большие Гималаи искать неведомое». Он сфотографировал ее крошечным фотоаппаратом «лейка». Он сказал: «У вас интересная семья и выразительные руки». Это польстило, и в последующие дни и месяцы Соня продолжила предавать свою семью и себя.

Они допили сакэ, и Илан, опустив руки под стол, положил по ладони на каждую из коленок Сони. Когда она свела ноги вместе, улыбнулся, вынул руки из-под стола и запустил их ей под блузку. Это не привлекло ничьего внимания, персонал либо вымуштрованный, либо равнодушный, а посетителей, кроме них, не было. Глядя в окно, как они отражаются там среди бамбука, осязая, как чужая рука трогает ее грудь, Соня почувствовала, как ее жизнь разделилась надвое, на обычную жизнь и на это вот отражение, и почудилось, что грудь под его ладонью превращается в голубя.

– Поедем ко мне? – предложил Илан, но когда они сели в машину, Соня занервничала.

– Я устала, – сказала она. – Я лучше домой.

– Понимаю, – сказал он, сделавшись подчеркнуто вежливым, и доставил ее на место. – Спасибо за этот вечер, – поклонился, прощаясь.

У себя в общежитии Соня упала на узенькую кровать и поняла, что непростительно напилась. Встала, чтобы избавиться от ощущения, что падаешь в бездонную яму. Обливаясь кислым потом, прошлась по ярко освещенному коридору. Было зябко, от холода колотило, но одежда мешала невыносимо, и она разделась. Пошла в ванную, приникла ртом к крану, и чем больше пила, тем сильнее пьянела. Опустилась на колени перед унитазом, и ее вырвало дорогой едой, стоившей столько, что хватило бы прокормить себя целый месяц, а может, даже и дольше.

Вернулась в свою комнату, легла на спину, принялась разбираться с ценой того, что не пошла к Илану и, значит, осталась не обласкана и одна… пока не услышала, как завозилась белка на чердаке, подняв такой шум, будто топала там в сапогах, перекатывала по полу припасенные зерна. Соня крикнула ей, когда она поскакала к мусорному контейнеру за черствым багетом: «А ведь тебе положено жить на деревьях!»

Белка ответила Соне сердитым взглядом. Если ей положено жить на деревьях, то Соне положено обитать в пещере.

На следующее утро в библиотеке денежные деревья в горшках она полила кое-как, книги по полкам расставляла рассеянно.

– Я ужинала с тем мужчиной, который сюда к нам заходит, – сказала она Мари.

– С этим стариком? – удивилась Мари. – Он что, не смог подцепить кого-то себе под стать?

Соня обиделась за него.

– Он художник, – огрызнулась она. – У художника, чтобы общаться, могут иметься совсем другие резоны.

– Кто он такой? Хоть что-то о нем известно?

Соня, порывшись в библиотечном каталоге и просмотрев газетные архивы на микрофишах, нашла только одно упоминание: в частной коллекции в Швейцарии находилась его картина «Жена диктатора».

– Он не старый, – сказала она.

– Да, всего лет на тридцать старше тебя.

– Не думаю, что возраст – это проблема.

– Очень даже проблема, – сказала Мари. – Это гадость, то, как старики смотрят на молодых.

Не так давно Мари сказала ей: «Похоже, парни тебя не интересуют. За три года, что ты работаешь в библиотеке, у тебя ни одного не было. Что ж, я думаю, это мудро с твоей стороны. Надо сначала самой разобраться, кто ты такая, прежде чем свяжешься с кем-то еще».

Прошло несколько недель, и когда Мама с Папой позвонили, Соня снова рыдала.

– Что случилось?

Она не смогла ответить.

– Разве ты не пишешь свои рассказы? – спросила Мама. – Разве ты не читаешь?

Прочесть определенный роман в определенном месте может стать изысканным удовольствием. Но Соне читать было не по силам. Она взяла в библиотеке «Анну Каренину», но даже любовная драма в стране глубоких снегов не удержала внимания.

Двенадцать часов спустя родители позвонили снова, и она все еще рыдала, теперь уже истерически, взахлеб, будто с трудом удерживала голову над водой.

– Поделись с Мари, что тебе одиноко, – сказала Мама, отобрав у отца трубку. – Она ведь добрая, правда? Или дай мне ее номер, я сама ей позвоню.

– Нет!

Она представила, как звонит телефон в кукольном домике на шоссе номер девять, где жили Мари и ее муж Коул. Представила, как Мама из перенаселенного Нью-Дели – города, где проживает больше десяти миллионов душ, жизнь каждой битком набита людьми, и ее не опустошить, как ты ни старайся, – извещает их, что ее дочери стыдно признаться перед Мари в том, что она страдает от одиночества.

– Все свое время, – ответила Соня матери, – я трачу на то, чтобы притворяться, что мне не одиноко!

Ведь это стыдно, быть одиноким, и единственный способ скрыть свой стыд – это сидеть в одиночестве, что, собственно, и делает тебя одиноким.

– А как насчет мальчика из Болгарии или того, с Филиппин? Они, вероятно, чувствуют то же, что ты?

Соня помахала Ласло, когда увидела его на тропинке у пруда. Он помахал в ответ, развернулся и ушел прочь той же тропинкой – так, будто вспомнил вдруг, что забыл что-то дома. Отчасти загадка Ласло связывалась с выражением аристократической грусти, застрявшим у него на лице и отгонявшим всех, кто пытался к нему приблизиться, – он коченел в ответ на любой знак внимания и возвращался к жизни, стоило перестать его замечать. Однажды Соня услышала, как он распевает что-то легким высоким голоском за библиотечными стеллажами. Она позвала: «Ласло!» – и он замолчал. Затем, когда ему показалось, что она ушла, снова запел тоненько, словно песней хотел перенести себя через горы.

Армандо, когда она позвонила, пригласил ее вместе поужинать. Он от одиночества не страдал. Сотрудницы отдела связи с выпускниками привечали его за рассказы о коллекции сумочек его матери, о вечеринках по случаю дня рождения отца в Маниле, на которых всегда подавали столько блюд, сколько отцу стукнуло лет, и о том, какие поклонники у его сестры.

– Соня! – широким жестом Армандо распахнул дверь дома – он жил у Дэни, который преподавал им актерское мастерство, – прижал Соню к себе и, не размыкая объятий, провел в прихожую. – Я должен тебе кое-что сообщить.

– Что?

– Я гей! – Он сделал красивый реверанс с раскинутыми руками. – Я филиппинец, и я гей! Я принадлежу сразу к двум меньшинствам. – В Америке оба факта имели глубокий смысл. – Думаю, я всегда это знал, – продолжил он, – и именно поэтому заявил, что стану священником.

Армандо, как и Соня, учился на последнем курсе, и теперь обдумывал, не разумней ли остаться в Америке, потому что здесь быть геем легче, нежели дома. Но как найти место, которое позволит ему сменить студенческую визу на рабочую?

– А твои родители одобрят, что ты останешься в Штатах? – спросил Армандо.

– Они в глубине души хотят, чтобы я осталась, потому что передо мной тогда откроется весь мир, и жизнь для женщины тут свободней, но вслух говорят, что больше будут гордиться, если я вернусь.

Они помолчали, в раздумьях. После окончания учебы им предоставят право год проработать в Штатах, но к концу этого года нужно будет либо найти поручителя для получения грин-карты, либо вступить с кем-нибудь в брак, – не то придется вернуться в родную страну.

Армандо надел фартук Дэни и попробовал перевернуть треску, которую тушил с помидорами, – те от прикосновения треснули, взорвались и плюнули красно-оранжевым на плиту. Он действовал по рецепту из испанской кулинарной книги, снятой с полки у Дэни.

– Слушай, что я тебе расскажу, но ты сама – никому! – начал Армандо, когда они сели за стол и принялись за то, что не выплеснулось из сотейника. – Обещаешь?

– Обещаю, – подтвердила Соня, мысленно сделав себе пометку не делиться секретами с тем, кто их выдает, а с тебя требует хранить тайну.

– Так вот, – сказал он, – в прошлые выходные мне было ужасно скучно, я тут и там полазил и наткнулся на папку с письмами.

Не в силах удержаться и не прочесть их, он узнал, что у Дэни есть любовник из Йемена по имени Али, с которым он познакомился, когда Али работал официантом в Лондоне, и у которого в Сане, столице Йемена, имелась теперь семья: и жена, и дети. Вот уже двадцать лет двое мужчин слетаются на две недели в Стамбул, Дэни оплачивает билеты, а Али морочит жену.

У Армандо увлажнились глаза:

– Как это прекрасно и ужасно печально, правда? Сразу счастье и несчастье, правда? Бедная жена, бедный Дэни, бедный Али, бедная собачка!

Соня заметила, что завиток хвоста мопсихи развернулся, в то время как она, сидя у окна, неотрывно глядит на подъездную дорожку, ждет, когда Дэни вернется.

– Знаешь, кто мне нравится?

– Кто?

– Ласло! Я все время о нем думаю! Я написал ему любовное письмо.

Глава 4

Вернувшись в Герштейн-Чен-хаус, Соня попыталась отвлечься. Набрала ванну и погрузилась в светлую горячую воду, пахшую, как яичная скорлупа. Все-таки она не удержится, сделает то, что собралась. Некий этап жизни подходит к концу, и ей срочно нужно как можно скорей испытать романтическое переживание – не для того ли она явилась в Америку, чтобы поэкспериментировать с любовью, тайно и сообща с тем, кто ей незнаком в той же степени, как и она ему? – переживание, которое, вполне может статься, окажется унизительным или гадким, но не расползется никуда дальше, останется на безмолвных страницах этой зимы.

Капая на пол, она позвонила Илану из телефонной будки.

Он, похоже, обрадовался:

– О, а я подумал, что не понравился! Приходи прямо сейчас! Я всю ночь здесь работаю.

Дом оказался дальше, чем она полагала, отправившись туда пешком. То вверх, то вниз по склонам между дюн снежной пашни; воздух такой ледяной, что лицо и руки горели. Подъездная аллея к дому безо всяких ворот оказалась проселочной дорогой, которая вилась через лес. Местами открывался вид на залитую лунным светом долину со стадом оленей, черные тени которых беззвучно скользили по серебру. На снегу лежали тени канадских елей, черного ореха, кленов, вязов и гор. Затем два огромных вазона со снежным суфле горкой, а впереди – очертания дома с рифлеными колоннами высотой в два этажа; в одной его части в комнатах горел свет.

Открыв дверь, Илан впустил Соню в прихожую, над которой главенствовал клювастый тотем, вырезанный, как она узнала потом, из окаменелого папоротника и привезенный с острова Малекула, с Новых Гебрид. Первая комната от входа была почти что пуста, если не считать нескольких столов на козлах, заваленных книгами и всякой всячиной, обитого желтым бархатом поместительного дивана и двух японских ширм, каждая футов в двенадцать длиной, расписанных тушью по сероватой, источенной червем бумаге, на одной горы и водопады, на другой – океанские волны и острова. На подоконнике у батареи подсушивалась в керамической вазе марихуана, источала густой аромат. Илан, в шерстяном в мелкую клетку халате, остановился у стола с фотографиями.

– Смотри, Соня, вот моя мама!

Он протянул ей фотографию молодой дамы: темные волосы изящно уложены волнами на косой пробор, рука в перчатке изящно протянута, изящная ножка, обутая в изящную туфельку на маленьком каблучке, изящно зависла в воздухе – действие происходит на причале отеля, где даме помогают выбраться из лодки, обшитой блестящим деревом и похожей на водяного жука. Высокие горы со скалами, заостренными, как наконечники стрел, контрастируют с озером, навевающим, это сразу можно сказать, настроение мечтательное и чувственное.

– Где это?

– Гранд-отель «Вилла Сербеллони» на озере Комо. Летом можно купаться в озере Лекко по другую сторону от отеля, где меньше лодок, бок о бок с черными водяными змейками, верткими и пугливыми. Вода мягкая, как молоко, и когда плаваешь в озере, которое лишь слегка сверху прогрето, не стоит глупить и опускать ноги глубже, там страшный холод, надо плескаться в слое, согретом солнцем, – и при этом любоваться снегами, лежащими высоко в горах. А выходя из воды, ты дрожишь и, дрожа, стряхиваешь с себя золотистых водяных змеек, которые брызжут на оливковые деревья, и те тоже блестят и дрожат, так что листья будто сделаны из озерной воды, но затем солнце понемногу тебя согревает, ты прекращаешь дрожать и становишься будто геккон или камень – совершенно недвижен. – Он с таким интересом рассматривал фотографию, что казалось, видит ее впервые. – Только глянь, сколько официантов и носильщиков стоит наготове: как же я ненавижу богатых!

– Но и ты, должно быть, богат, раз уж вы останавливались в таком отеле?

– Так потому я и знаю, что все должны ненавидеть богатых.

– Но при этом ты определенно со вкусом пользуешься своим богатством!

Соня видела, что его недовольство было равно его удовольствию.

– Да, – сказал он. – Посмотри, как очаровательна моя мама. Именно в тот день, когда была сделана эта фотография, я увидел ее отражение в озере и подумал: «Я влюблен в свою маму!»

– Помнится, ты говорил, что она не любит тебя.

– Да, это так.

– А откуда она родом?

– Предки ее отца были банкирами в Османской империи; перебрались оттуда в Вену и Париж. А отец ее матери был колониальным чиновником в Индии.

– В Индии?

– Я же говорил, у меня есть связь с Индией – так что, видишь, я кое-что о тебе знаю!

Он подошел поближе, чтобы взглянуть, как там марихуана, и поворошил ее мастихином, как домохозяйка – лопаткой. Свернул самокрутку, набил ее травкой, чиркнул спичкой, затянулся и дважды выдохнул через нос.

– И вот где я живу, когда я не здесь.

Следующая фотография, которую он ей протянул, была сделана с расстояния, и пейзаж на ней был совсем другой: россыпь развалин посреди кактусовой на вид чащобы. В центре – стена, выкрашенная в густой цвет красной глины, а в стене – очаг, высеченный из цельного куска вулканического камня. Из окон в этой руинированной стене виднелись, далеко внизу, долины, каньоны и плывущие стайками облака.

– Где это?

– Мексика.

Он всю жизнь был несчастлив, пока не сбежал в Мексику, чтобы стать там художником, подобно многим художникам до него, – в поисках спасения кто только не стремился туда из самых разных уголков мира. Были такие, кто бежал из Европы от войн или нищеты, кого-то и самого изгнали из каких-то частей света, кто-то рвался замутить революцию, а кто-то, насмотревшись на артефакты, выставленные в музеях Берлина и Нью-Йорка, жаждал приобщиться к идеалам примитивизма. Были средь них и солдаты, приезжали, получив пособие по демобилизации, и коротали время за пьянством, стараясь стереть из памяти прошлое.

– А ты почему туда?

– Ради экстатического озарения: «не бывает синего без оранжевого»! Так написал Ван Гог в письме своему брату. Мне хотелось нарисовать все, что я видел. Я маялся синдромом Стендаля – знаешь, что это? Нет? Я тебе расскажу.

В свой первый там вечер я сидел на площади городка, лежащего на склоне дымящегося вулкана. Пахло ароматическими смолами после церковной службы и гарью от праздничных фейерверков. Я услышал духовой оркестр. Звук доносился невидимо откуда с одной стороны, а потом внезапно уже с другой, а потом уже с вершины холма. Я увидел гигантских кукол за монастырем, над деревьями, – и вдруг музыка оборвалась буквально на полуфразе, как будто бы оркестранты почуяли что-то зловещее и, побросав инструменты, поспешили сбежать.

Я рисовал в гасиенде, выкрашенной в цвет умбры, где было холодно даже летом, когда свет слишком яркий, слепит и ничего снаружи не разглядишь. Горшки, в которых росли айвовые деревца, были до того старые, что раскисли обратно в глину и пятнали собой стены, у которых стояли, а в буфете хранились кофейные чашки силезского фарфора, розовые с золотом, цвет от времени стерся, а ручечки совсем крошечные, никак не ухватишь.

Высоко в горах в церкви я увидел плачущую невесту, всю в черном. Она держала под руку древнего старика. Жениха не было. Как и в Индии, я не мог понять, что происходит и почему, – ни в одной книге не найти внятного объяснения, и у кого ни спроси, что к чему, все отвечали по-разному. Я понял, что, пока я рыскал за сюрреальным, нашлось что-то еще – ведь идея сюра, она европейская. Европейцы открыли, что есть правда, поставленная с ног на голову. Я написал озерного рыбака с ногами, вправду превратившимися в корни водного гиацинта; у него никогда не было обуви.

Я решил, что Мексика – та страна, где я смогу обрести счастье, и оно не будет пошлым или крикливым. Здесь я вправе страдать, и страдать благородно. Трагическое вознесено здесь на уровень, недостижимый нигде в другом месте, и счастье обязано обладать оттенком печали.

Барраган взялся за восстановление этих руин. Знаешь, кто такой Луис Барраган4? Не знаешь? Чему вас там учат в колледже? Ладно, не бери в голову.

Он взял ее за руку и потянул вверх по лестнице, которая привела на площадку с зеркалом в резной деревянной раме.

– Посмотри, – сказал он, подведя ее к зеркалу. – В твоем теле есть разум. Ты похожа на пантеру. Не смей никогда толстеть.

От площадки лестница расходилась вправо и влево, в разные крылья дома. По правым ступеням Илан привел ее в еще одну просторную комнату с медной кроватью и камином, выложенным белой плиткой с голубыми корабликами.

– Но здесь холодно! – сказала она.

– Да, – сказал он, – так что давай быстрее под одеяло!

И сам туда поднырнул и принялся игриво выбрасывать свои одежки из-под одеяла: твидовый балахон – направо, брюки – налево, носки – к лампе, нижнее белье – уж куда попадет. Повернулся к ней и сунулся теплым языком в ее теплый рот, причем так без затей, что показалось удивительно и забавно.

Соня смотрела на рябую луну, как бы с этой луны ощущала механику секса, и вот первый акт закончился, не успев толком начаться. Она видела и себя, и Илана, как они лежат, откинувшись друг от друга, порознь. Пошла в ванную, смыла ржавую слизь между ног, с облегченной душой, что тело ее проявило себя осмотрительным и тактичным. Бедное тело, оно действовало на ее стороне, оказало поддержку: не повело себя как придется, независимо от ее воли, не пролило мелодраматически красной струйки, не завопило от страха, не устроило сцену. Вернувшись из ванной, Соня пряменько легла на кровать, головой на подушку, сложив руки на плоский живот. Ощущение было такое, что она сделалась легче, убавила в весе, но слегка истерит. Уверенная, что ведет себя неправильно, представления не имея, как должна держаться в такой момент женщина и что ей следует говорить, она сказала:

– Мы забыли задернуть шторы.

Илан, кажется, удивился:

– Так приятно смотреть на снег! – А потом рассмеялся: – Ты прям как рядовая домохозяйка!

– Нет! – оскорбилась она. – Просто в лунном свете мы выглядим жутковато.

Со временем и Илан угнездил голову на залитой лунным светом подушке. Они оба уснули, Соня непрочно, урывками, пока посреди ночи не налетел из-за гор блудный ветер, не просочился под двери, не взвыл ведьмаком в щелястых окнах, и те затряслись стеклами в пазах, задребезжали.

– Проснись, проснись! – Вскочив, Соня увидела, что Илан, голый, мечется бестолково по комнате, щелкает кнопками, включая свет, и хватается за одежду. – Проснись, я сейчас простуду схвачу, заболею! Помоги!

И хотя она не без любопытства наблюдала за ним – ведь не доводилось еще никогда видеть взрослого мужчину, мечущегося во всей своей наготе, – паника проняла и ее. Потянувшись к своей одежде, которая кучкой лежала на полу у кровати, она бросила Илану свой свитер.

Одетый в два слоя тепла, он вернулся в постель, с облегчением притиснул Соню к себе. У нее сердце все еще колотилось, когда она принялась смеяться, чувствуя товарищескую сплоченность в том, что Илан оконфузился точно так же, как, возможно, оконфузилась и она.

– Это было то еще зрелище! – воскликнула она.

– Да я в пять минут простужаюсь!

Стоит красивой молодой женщине спасти мужчину, укрыть его гусиным пухом, назвать милым и ласково поддразнить – и мужчина уже счастлив. Илан зажал Сонины ступни между своими.

– Ты греешься моими ступнями!

– А давай снова займемся любовью?

– Но тогда тебе придется снова раздеться.

У нее между ног саднило.

Наутро, когда Соня проснулась, Илан смотрел в окно, растопырив пальцы, чтобы защитить глаза от света, который заливал комнату несмотря на то, что солнце было с другой стороны дома, потому что свет отражался от снега и сверкал в ледяных иголках, рассыпаемых соснами. Пальцы Илана стали как боевые дубинки. Соня забеспокоилась, как ей голой вылезать из кровати при таком откровенном свете. Но зато стало понятно, зачем художник проделал столь долгий путь, – ради этой ясности, очищенной снегом.

Илан повернулся к ней и сказал:

– А что, если я напишу картину, и картина эта станет твоей судьбой? Ведь бывает и так.

Он наблюдал за ней с выражением, которого она считать не могла.

– Как это?

– Ну, если ты хороший художник, а я, как нарцисс, считаю себя таковым, и каждый день пашешь, понемногу ты отдаешь искусству все больше своей жизни, и твоя личная жизнь убывает, сводится к пустоте, в которую и заглянуть страшно. День за днем, час за часом, месяц за месяцем и за годом год ты трудишься неуклонно, собираешь материал, подобно сороке или пчеле, кропотливо его перерабатываешь, как муравей, поглощаешь, измельчаешь и пропускаешь через себя, как дождевой червь. Подобно сороке, муравью, дождевому червю, пчеле, которые ничего не пропустят, все соберут, превращая еще крупицу своей жизни в искусство, еще крупицу самой обычной жизни в мечту, еще крупицу реальности в нереальность, ты развиваешь свою интуицию до такой степени, что уже держишь руку на пульсе.

– На чьем пульсе?

– Просто на пульсе. Ты улавливаешь подводные течения; ты рисуешь то, что случается, до того, как оно случилось. Иногда пишешь портрет, и он кому-то так приходится по сердцу, что твой портрет влияет на жизнь людей. Добавляет им чувственности, привлекательности, или довольства собой, или смелости и амбиций, и они живут в полную силу, когда у них есть такое их изображение, которое это все поощряет. Но бывает и так, что напишешь картину, а она выбьет кого-то из колеи, обнажит его тайный стыд или войдет в противоречие с тем, как он сам себя видит, растревожит его, предречет будущее, заманит в путы… Я это к тому, что, возможно, я напишу картину, которая прогремит на весь мир, и ты будешь злиться на то, что вне картины тебя и нет.

– Но ведь ты этого не сделаешь? – спросила она.

– Кто знает, что я сделаю? Ты осознаешь, что стал настоящим художником, когда даже смерть человека, которого ты любишь больше всего на свете, становится для тебя еще одним поводом взяться за кисть, еще одним способом добраться до глубины.

У Сони шевельнулась нарциссическая надежда, что ее в самом деле запечатлят; художник, конечно же, выбирает в спутницы жизни только женщин с необычным лицом. Она подумала о своем деде, художнике, который увлекался оккультизмом, и о бабушке, на которую Соня была похожа. Яркая жизнь деда, трагедия его исчезновения привели к тому, что две его дочери, мать Сони и тетя Мехер, не смогли примириться с обычным серым существованием.

Илан наклонился, нашел свой фотоаппарат у кровати и сфотографировал ее.

– Ты не волнуйся, – сказал он, – видны лишь длинные черные волосы и один обсидиановый глаз.

Широко распахнув свои, он посмотрел ей прямо в зрачок.

– А у тебя глаза серые, – заметила она.

– Темно-серые, но окольцованы янтарем, видишь?

Он раскрыл их пошире, и они округлились, как у совы.

– Да.

– Я горд своими глазами. И я художник. Не означает ли это, что я ослепну?

– С какой стати?

– Да ни с какой, – кивнул он. – Но, может, нам стоит встать и съесть для счастья клубничного джема?

* * *

Неделю спустя она снова приняла его приглашение, и у них вошло в привычку встречаться каждые выходные; каждый раз, встречаясь, они делали одно и то же. Садились в машину, ехали, восхищаясь открывающимся ландшафтом, проголодавшиеся, в японский ресторан, где им больше не требовалось выбирать еду. Официант сам приносил им всякие яства: бульон, пахший минеральными добавками, нежнейший, едва схватившийся заварной крем с ароматом хризантем, яркую икру, взрывавшуюся на зубах морем, маринованные осенние коренья. Посетителей, кроме них, почти всегда не было, но время от времени приезжала пожилая дама в длинной норковой шубе – такой черной, что отливала серебром, создавая впечатление не тепла, а холода, – и ей помогали войти шофер и средних лет сиделка в светло-голубой парке. Однажды в дамской комнате сиделка сказала Соне, что она из Малави и живет в горах, в особняке, где пять человек прислуги, все из Малави. Когда Соня рассказала об этом Илану, он сказал: «Я должен нарисовать их портреты: все, хозяйка и прислуга, стоят в ряд на фоне Китовой горы».

После ужина они возвращались в дом Илана, погудев у двух вазонов с нескладным снежным суфле, которое трепетало и взлетало клоками, присоединяясь к еще более бесформенным комьям, срывавшимся с сосен и елок. Каждый раз, проезжая мимо вазонов, Илан надавливал на автомобильный клаксон, известить дом, что хозяин скоро прибудет.

– Ужасно помпезный дом, – говорил он. – Мой прадед построил его на деньги, заработанные на морских перевозках. Был слух, что он привез сюда служанку и она покончила с собой, чтобы избавиться от его домогательств. Кто знает, может, потому свет здесь такой тревожный. Свет помнит. Я использую его в живописи.

– Можно мне как-нибудь посмотреть на твои картины? – спросила Соня, вспомнив «Жену диктатора», упоминание о которой нашла в библиотеке, но не стала признаваться Илану, что наводила о нем справки.

– Нет. Они не закончены. Я должен их защищать.

– Тогда скажи мне: то, что ты пишешь, – это как рассказ путешественника?

– Нет, не скажу, иначе моя картина потеряет свою жизненную энергию. Но ты знай, что картина, которую я пишу, она хороша. И когда мне пишется, у меня слюна что святая вода, а уши горят, как от перца. Но если я утрачу свой дар или картина моя утратит свою сокровенную тайну, я приму ответные меры. А ведь ты мне нравишься, и я хочу, чтобы ты была здесь, мне хочется взять твой сосок в рот!

По утрам Соня листала альбомы по искусству – до тех пор пока Илан не удалялся в каретный сарай, где была у него мастерская, после чего ей рекомендовалось уйти. Над одной репродукцией, на которой были изображены веселые люди на экскурсии в Альпах, она замерла. Черная тень шла поперек холста, а Соня, бывавшая в доме матери в Гималаях, знала, что именно так сменяются в горах ночь и дневной свет – полосами и исполинскими тенями, которые горы отбрасывают на горы. И чем дольше вглядывалась она в картину, которая на первый взгляд представляла просто приятную сценку на природе, тем больше видела в ней иное – претензию на естественность. Каждая из фигурок, казалось, была озадачена тем, чтобы создать некое буколическое впечатление. Там была не ненастоящая жизнь. Происходило что-то еще, непонятное, внушавшее страх5.

– Не жутковато ли? – выговорила она, и Илан подошел взглянуть, о чем речь.

После чего переместился к дивану, лег на спину, и его лицо изменилось.

– Соня, – сказал он, – не могла бы ты перестать на это смотреть? Зачем ты показала мне эту картину? Испортила настроение.

– Ничего я тебе не показывала, ты сам подошел.

Он посмотрел на нее в упор и сказал с вызовом:

– Показала! Ты открыла альбом на этой странице и спросила: «Не жутковато ли?»

– Но почему это испортило тебе настроение?

Может быть, потому, ответила она себе, что картина, по сути, изображавшая счастье, оставляла человека с ощущением, что он одинок.

В последующие два месяца Соня познала беспечное удовольствие ходить голой под чьим-то пристальным взглядом, усвоила, что, чем больше ты занимаешься сексом, тем больше этого хочешь, и поняла, что просыпаться во время секса и в процессе почти засыпать – восхитительно. Познала она и прелесть косвенной близости – когда тянешься к чужой тарелке, чтобы взять с нее ломтик суши или клементинки, отбросив приличия, и позволяешь себе напевать, фальшиво и беззаботно, пусть другие слушают и смеются. И еще она испытала самое глубокое удовольствие из всех: когда есть человек рядом, с которым можно поговорить, засыпая или вдруг посреди ночи проснувшись, – что заставило ее вспомнить высокую жесткую кровать, которую она делила с Миной Фой, когда в детстве приезжала в Аллахабад. Они подсовывали москитную сетку под тонкий ватный матрас, обходя его со всех сторон, но один москит непременно-таки проникал внутрь, и как только они в безопасности расслаблялись, вертолетиком прилетал. «Пшел вон, поганец!» – приговаривала Мина Фой, наряженная в свою ночнушку с розочками, которая в те дни еще могла считаться бесстыдной, и когда пыталась прихлопнуть мошку ладонями, от нее сладко пахло кокосовым маслом для волос.

Во многих отношениях Соня чувствовала себя так, словно снова стала ребенком, причем игривей, чем когда-то бывало. Она думала, именно это люди имеют в виду, когда говорят, что в любви человек внешне взрослый, и относятся к нему все с уважением, но в глубине души он все равно что ребенок, раскованный и веселый. Когда же ты одинок, ты внутри ощущаешь себя серьезным, сдержанным взрослым, но обращаются с тобой все, как с ребенком. Если же ты всю жизнь одинок и зависим финансово – снова вспомнила она Мину Фой, – то проходишь как слабоумный.

Именно Мина Фой первой шепнула ей, что, бывает, мужчина на вид вполне себе и мужчина, а на самом деле – волчище.

– Пусть ты еще совсем молода, говорю тебе это, чтобы ты была осторожна и осмотрительна.

Именно Мина Фой подбодрила Соню:

– Поезжай и удачи тебе, моя дорогая. Не становись мной.

Глава 5

Однажды на рассвете, когда температура воздуха вдруг поднялась, Соня, которая ночевала у Илана, услышала, как снег за окном разрыхляется в пену и оседает, как падает с деревьев капель, как капли просачиваются сквозь мох в землю, и вышла на утреннюю прогулку пораньше. Она надеялась не оставить никаких компрометирующих следов. Илан еще спал, и она быстренько сделала крюк к его мастерской в каретном сарае, которая, как оказалось, была закрыта на железный засов, запертый, в свою очередь, висячим замком. Где Илан хранит ключ? Она заглянула в окно, но там внутри стоял холст на подрамнике. Соня обошла сарай с другой стороны, и там в окне тоже что-то загораживало обзор, но она приметила, что повыше, в углу, есть щель. Сходила к садовой пристройке, взяла там деревянный ящик, и когда взобралась на него, привстав на цыпочки, чтобы дотянуться до щелки высотой не больше глаза – стук сердца подсказывал ей: «поскорей, поскорей!» – в тот же миг чей-то глаз взглянул в ее глаз так прытко, что, подумалось ей, там, в сарае, заперт живой человек. Глаз был распахнут от нетерпения. И тут прозвучал голос, как будто запертый проговорил у нее в голове: Счастье – оно для других.

Соня соскочила на землю и побежала вернуть ящик на место. Она нарушила запрет. Ее заметил глаз в студии. Кто был тот, для кого нет счастья? Склонив голову, за ней наблюдал ворон. Окна дома, казалось, тоже наблюдали за ней. Она задалась вопросом, нет ли здесь камер видеонаблюдения, о которых Илан не сообщил. Что, если он не спит и смотрит на улицу?

И, так и есть, он не спал и стоял у окна.

– Где ты была? – спросил он.

– Гуляла.

Она притворилась, что сморкается. Ее сердце забилось громче. Она чувствовала на себе взгляд Илана.

– Это неправда.

– Почему этому не быть правдой?

– Не лги мне.

– Не буду.

Но от Сони разило ее ложью. Она боялась своей лжи. Она ненавидела свою ложь. Ее лицо, виноватое, как у нашкодившей собачонки, выдавало ее. Зачем она полезла шпионить? Илан ей доверял. Она обманула его доверие. Она что, боится его тайны? Кто он такой? Чей глаз сцепился там с ее глазом?

После паузы Илан поднял на нее непроницаемый взгляд:

– У нас нет будущего, кроме секса. Если ты не заметила, все наши разговоры – это полная чепуха.

– Правда? Почему ты так думаешь?

Соню затрясло, и не только от стыда, но и от запредельного ужаса, который страшней стыда, так, будто ей сообщили, что, по сути, она никогда больше ни с кем не сможет поговорить.

– Кто знает? Разные страны, разное воспитание, разный возраст.

Но затем его настроение изменилось.

– Мне нужно набраться энергии для работы.

Он изобразил Гарри Белафонте и спел песенку ямайских докеров, которые грузят бананы. Рассказал Соне, что его семья владела торговыми судами, перевозившими фрукты. Одно из судов называлось «Просперо». Иногда доставлялись и другие товары, например лимонное мыло, запаса которого хватит не на одну жизнь, выкупленное дедом по доброте у красивой вдовы одного мыловара. В обмен невесть на какие услуги.

– Так вот почему от тебя всегда пахнет лимоном!

– И от тебя тоже, когда ты моешься моим мылом.

– Оно чудесное.

– Да, милая, и ты чудесная тоже.

* * *

– Кто этот человек и что он тут делает? – спросила Мари.

– Он пишет картины. Говорит, у него здесь творческая фантазия чище, потому что снежный свет такой ясный и фокусировка четкая.

– Зачем он охотится на тебя, если должен сосредоточиться на своей работе?

– Он не охотится.

– Я этому не верю.

– Почему?

– Я доверяю скромным, тем, кто не берет нахрапом.

Отсюда, надо полагать, следовало, что Мари не считала Соню неотразимой, хотя то, что на нее так наседают, волнующе указывало на неотразимость. Или даже на то, что это истинная любовь, ведь истинная любовь может нагрянуть так же стремительно, как мимолетный взгляд, брошенный через комнату. Так же явно, как запах лимонного мыла наводит на мысль о мягком климате.

– Он собирается пригласить меня в Нью-Йорк, – сказала она. – У него там квартира.

– И все-таки я не понимаю, кто этот человек и почему он здесь в разгар зимы. Что-то не сходится. Где его семья?

– Он не ладит с семьей.

– Или, может, его семья с ним не ладит, – предположила Мари и, сопя, ушла на занятие группы «Следи за весом», где ее удостоили двух золотых звезд за то, что она сбросила два килограмма.

Армандо сказал:

– Не слушай Мари. Кто вправе подвергать сомнению чужие желания? Даже одна счастливая ночь лучше, чем никакого счастья совсем.

Это сказал тот самый Армандо Фриц Балтазар, который мечтал стать священником, который один из всех ста пятидесяти студентов, отсыпавшихся по воскресным утрам, вставал ни свет ни заря, надевал костюм с галстуком и ехал в церковь в автофургоне, который колледж специально для этого выделил. Соня стала часто встречать Ласло и Армандо вместе. Армандо всегда шел впереди, Ласло за ним. Армандо всегда что-то говорил, а Ласло нерешительно, вопросительно улыбался. Армандо и высказывался за Ласло, будто знал его мысли: «Ласло понравится мятный чай», «Ласло боится темноты».

* * *

Однажды вечером, когда они собирались на ужин, Илан помедлил и посмотрел на Соню.

– Пойдем, – сказал он, ведя ее за руку в комнату, вдоль стен которой стояли шкафы, и открыл один, битком набитый роскошной одеждой. Вытащил оттуда вечернее платье. – Надень-ка, это может быть впору. Либо станешь кем-то, с кем стоит знаться, либо нет.

Когда она надела платье из зеленого муара, которое высоко закрывало шею, но спускалось к основанию позвоночника, оставляя руки и спину открытыми, Илан обрядился в халат оттенком темнее, бронзовато-зеленый, и подвел ее к зеркалу на лестничной площадке:

– Вот сейчас ты увидишь!

С разницей в возрасте в тридцать два года, разодетые таким образом, они, однако, выглядели совершенно под стать друг другу; глаза их блестели, как и темные волосы, гладко расчесанные на пробор; оба с орлиными носами и высокими скулами, оба немалого роста, они смотрелись значительно и загадочно. Соня сказала:

– Сейчас я стала красивей, чем когда мы познакомились: мы похожи на раджу и рани Индаура с фотографии Мана Рэя.

– Да уж, тебе стоит держаться меня.

Он снял их в зеркале своим маленьким фотоаппаратом.

* * *

В воскресенье Соня вымыла голову и воспользовалась дорожным феном, который был воткнут в розетку рядом со статуей какого-то вроде жреца, привезенной с Малекулы, в прихожей. Почему фен оказался под боком у этого импозантного создания, осталось загадкой, и она отнесла его на место.

Тут раздался крик Илана:

– Соня! У меня мокрые волосы, у меня мокрые волосы! Я сейчас простужусь. Где фен? Я не могу найти фен. Соня, иди сюда и найди его! Ты им пользовалась? Куда ты его дела?

– Он в ванной.

– Я замерзаю! Я сейчас простужусь! Зачем ты его убрала?

– Потому что он был в прихожей.

– Немедля сходи за ним, – сказал он, подпрыгивая, – и верни туда, где нашла! У меня мокрые волосы. Я заболею. Я уже заболеваю!

– Но все сушат волосы в ванной…

– Не спорь со мной, ты, тупица! – Он кинулся в спальню и забрался в постель с мокрыми волосами. – Не пойду с тобой ужинать.

Соня подошла к двери. Он лежал, накрыв голову простыней и подушкой, и упрямо молчал. И чем дольше он так лежал, свернувшись калачиком в позе обиженного ребенка, тем сильней накрывало Соню мучительным чувством вины при виде взрослого, которому так худо, что он спрятался под простыней. Он лежал, а она сидела рядом на стуле, раздумывая, уйти ей или остаться.

– Послушай, мне жаль. Никогда больше не строну его с места.

Она погладила его по спине. Он не отодвинулся. Он был тот, кто спас ее от тишины Герштейн-Чен-хаус. И она продолжила растирать ему спину – сначала спиральными движениями, затем мягкими сгребающими, такими, как аллахабадская айя сметает пыль, медленно и равномерно, по всей поверхности.

В конце концов, очень нескоро – солнце за это время скрылось за горы, и все вокруг резко погрузилось в темноту, в пепельную трагедию, ни одна лампа в доме не зажжена, и ни звука не раздавалось, – глаза Илана появились из-под подушки, а в глазах опасливая тоска. Потом, тоже не сразу, он встал. Постарелый, не энергичный больше и не красивый. Побежденный, с несчастным видом взирающий на свои ступни. Так и глядя на них, он сказал:

– Сейчас я в порядке, но больше так не делай.

– Не буду, – сказала Соня.

– Я ненавижу свои ноги. – И умоляюще посмотрел на Соню.

– У них есть характер! – сказала она. Ступни были большими и узловатыми.

– И своего носа я тоже стыжусь.

* * *

К концу февраля дни стали длиннее, и в первый день марта, наблюдая за стаей ворон, низко летевших сквозь морось, чтобы согнать ястреба с ветки канадской ели, Илан заметил необычное зрелище: машина взбиралась на холм и парковалась между двумя непомерно большими вазонами. Он узнал владельца ресторана «Плавучий мир», вернувшегося из отлучки в Японию. Именно у него Илан приобрел свои киотские ширмы, расписанные тушью, приготовленной из сажи и китового жира. Годы жизни в холмистых окрестностях Киото убедили его знакомца в том, что сельская местность Вермонта и сельская местность Японии совместимы и взаимозаменяемы. Здесь, как и там, опушенные снегом горы; поэты-отшельники; растущие из скал скрюченные сосны; тишина в брачном союзе с тенью; тень, родственная скудному зимнему свету – скелету, остову света, намеку на свет, рассеянному по выцветшим половицам, вечернему свету, рыжему, как лисица, которая завитком сверкнула стремглав в белом фарфоровом боку на буфете. И здесь за дровяной печкой тоже стрекочет сверчок.

Но Илан не стал знакомить Соню со своим другом.

– Быстрей, – торопил он, велев ей подняться наверх и спрятаться под кровать. Под кроватью валялись комки пыли и мертвая оса. Что, если она вдруг чихнет?

Когда гость ушел, Илан появился со смехом.

– А под кроватью, случайно, никто не прячется?

У него был фотоаппарат, и он сделал снимок.

Соня заплакала.

– С чего вдруг?

– Почему ты спрятал меня под кроватью?

– Не знаю, – с изумленным видом сказал он. – Мне казалось, ты захочешь спрятаться.

– Почему ты решил, что я захочу спрятаться?

– Я не решал. Это было инстинктивное желание защитить наше личное счастье. Стоит только впустить других, как начинаются неприятности.

Соня не перестала плакать.

– Ты выставляешь меня плохим парнем. Я не плохой парень. Что я сделал? Можешь уйти, если ты несчастна. Я тебя не держу.

Он резал свою марихуану.

– Нет, ты права, – передумал он позже, так, словно его озарило. Притянул ее к себе и пощекотал под подбородком. – Наверное, нервничаю из-за того, что уезжаю.

– Уезжаешь?

– Да.

– Когда?

– Через два дня.

– Через два? Почему же ты не сказал мне раньше?

– Не знаю. Боялся, наверно, что буду скучать по тебе.

– Ты недостаточно меня знаешь, чтобы скучать. Мы знакомы совсем недавно.

– О, я могу скучать по кому-то уже через день. Давай потом встретимся где-нибудь.

– Где?

– Да где угодно – дай мне подумать. Портофино! – выкрикнул он в восторге от этой идеи. – Туда ездят все кинозвезды. Каждый должен съездить в Италию – и знаешь почему? Потому что там понимаешь, что вся религия основана на человеке-художнике, иначе ее бы не было.

– У меня нет визы для поездки в Европу, – сказала она. Через несколько дней колледж Хьюитт приступит к работе, и Соне предстояло доучиться последний семестр. – Мне нужно найти работу и сменить студенческую визу на рабочую – но это практически невозможно.

Проблема с рабочей визой занимала ее сильней всего. Если она хочет остаться в Штатах, как найти поручителя? И если она вернется в Индию, захлопнется ли за ней дверь, чтобы никогда не открыться?

– Понятно… – Физиономия у него вытянулась. – Мне следует думать о своей картине, а я вместо того думаю о твоей визе. В этом-то и проблема. Берешь бездомную кошку, и потом вся твоя жизнь в том, что ты о ней беспокоишься.

– Наверно, мне стоит подать заявление в аспирантуру по писательскому мастерству. – Соня вовсе не была уверена в том, что стоит, – потому, надо полагать, что в целом не обладала достаточной уверенностью в себе. – Но я сомневаюсь, хорош ли рассказ, который я для этого написала.

– О чем он?

– О мальчике, который превращается в обезьяну.

– А-а-а, только не надо этой ориенталистской чуши! Не принижай свою страну, иначе люди и впрямь станут думать, что Индия – это опасно. Индийцы, может, не протестанты, но и не обезьяны.

На следующий день она принесла ему свой рассказ. Он прочел половину, хмурясь, отложил его и заявил:

– Скажу честно, мне это не нравится. И знай: то, что я тебе это в лоб говорю, признак моего к тебе уважения. В твоем рассказе нет ощущения подлинности.

– Ты ведь сам говорил, что сюрреализм – это реализм в Мексике.

– Я сказал, что в Мексике нет такого понятия, как сюрреализм. Это Великий индийский фокус с веревкой6. То, что западные люди рассказывают о вас, вы рассказываете о себе. Но почему бы тебе не написать о своей тете? О той, которая, как ты говорила, еще живет со своими родителями, и они ей не разрешают звонить по телефону.

– Ты имеешь в виду ее брак по договоренности?

– Нет! Это еще хуже. Не дай бог про договорные браки.

– Тогда – о ее разводе?

– Да, вот так лучше. Ты разумная, я это заметил, – и не роняй себя. И знаешь что, – продолжил он, помолчав, – я, пожалуй, тебе помогу. – Набрал номер и сказал в трубку: – Лала, у меня есть подружка. Она иностранная студентка, которой после окончания колледжа нужна работа. Может, ты сумеешь пристроить ее в свою галерею? Она не из этих, ты знаешь, балованных богатеев третьего мира, именно поэтому я ее и ценю.

Илан дал Соне адрес и номер телефона.

– Немедленно отправляйся к Лале, пока она еще помнит этот наш разговор. Она слегка чокнутая, но ты внимания на это не обращай. Воспользуйся пребыванием в Нью-Йорке и поднатаскайся, наберись знаний. Помнишь, я разозлился, когда ты, разглядывая «Горы» Бальтюса, спросила: «Не жутковато ли?» Я разозлился, потому что знаю, как это сделано. Этот Бальтюс был фальшивый герой войны, фальшивый граф, у него фальшивое имя и жена, которая то ли из самурайского рода, а то ли нет, – и все, что он наговаривал о своей работе, была лживая выдумка. Бесстыдная ложь придавала искусству подлинности, а подлинное искусство делало ложь достоверной. Все думают, тайна – это когда маленькие девочки показывают свои трусики, но тайна совсем в другом. Ты понимаешь, о чем я? Ври по-крупному, дорогая, чтобы прикрыть правду, а если брешешь по пустякам, то раскроют и посадят в тюрьму.

Уезжая на следующий день, он был весел. У двери стоял чемодан.

– Слушай, да ты сладкая, – сказал он, поцеловав ее, и поцеловал еще раз. – Зачем я тебе понадобился? Что тебе от меня нужно? Все женщины хотят присвоить меня, заполучить, обладать мной. – Он лизнул ее в шею быстрым, легким лизком.

Илан запер входную дверь. Подъехало такси, которое он вызвал; он уселся в машину и, отъезжая, рьяно махал в окно. Достал фотоаппарат, сфотографировал, как Соня стоит там, и был таков.

Но всего через пару минут такси вернулось. Илан выскочил из машины.

– Дорогая, ты ж моя дорогая! – сказал он, притиснув ее к себе, но затем снова уехал.

К вечеру Соня изрядно изнемогла. Все ждала и ждала звонка. Казалось бы, невозможно соскучиться по кому-то в столь краткий срок – но нет, оказалось, возможно. Она ждала, и по мере того, как дни складывались в недели, ожидание достало до тошноты, однако же к телефону в общаге Герштейн-Чен-хаус ее так и не звали.

Она попыталась переписать свой рассказ про мальчика, который забрался на дерево, а его приняли за святого отшельника из-за досужих фразочек, которые с равным успехом можно было истолковать и как глупость, и как просветление: «Пустота есть форма, а форма есть пустота». Илан прав. Похоже, чепуха в самом деле.

* * *

Как ни удивительно, владелица художественной галереи Леони Лелуп по прозвищу «Лала» ответила на телефонный звонок и предложила встретиться лично. Надеясь что-то разведать про то, где сейчас Илан, Соня отправилась в Нью-Йорк утренним автобусом компании «Питер Пэн», который грузно катил мимо лиловых сугробов, мимо черных, отливающих серебром рек, мимо промокших лесов, мимо алых и охряных кустов. Серое небо отражалось в талой воде, стоявшей в канавах и в бороздах полей, ощетиненных прошлогодней стерней. Соня представила, как погружает перо для письма тушью в черный цветок акварельного облака, плывущего по мокрому небу. Желание сделать это пронзило ее так остро, что она сама удивилась.

Они проехали маленькие городки, мотель с закрытыми ставнями и фанерной фигурой индийца у входа, закусочную «Вок-н-ролл», прачечную «Садси» и автозаправку «Мобил». Когда пять часов спустя она вышла из автобуса на нью-йоркском автовокзале, какой-то тип, торчавший там, где высаживались пассажиры, прошипел ей: «Такси? Такси?»

Она сказала: «Спасибо», приняв его за таксиста, зазывающего пассажиров. Он взял у нее сумку и быстро зашагал прочь. Она побежала за ним. Они прошли по авеню и свернули в боковую улочку.

– Куда вы идете? – забеспокоилась Соня.

– К такси, – буркнул он и поспешил дальше.

Соня, запыхавшись, старалась за ним поспеть. Остановился он у такси, припаркованного рядом с мусорными баками, вывезенными из недр небоскреба. Распахнул дверцу и протянул ей сумку со словами:

– С вас сорок долларов.

– Но за что? – удивилась Соня.

– За то, что я, – он ткнул себя в грудь, – это я, и со мной не шутят.

Она так и не поняла, кем, он сказал, он себя считает, и ей стало до невозможности стыдно оттого, что она позволила себя обмануть в ту самую минуту, как ступила на землю Нью-Йорка, а Мари ведь предупреждала, что надо быть начеку. Таксист, который устроил себе передых и остановился перекусить у обочины, оказался из Пакистана.

– Зачем ты дала ему деньги? Зачем ты дала ему сумку? Надо быть осторожной с такими людьми. Почему ты не была осторожна? Тебе следует быть осторожной! – доедая, приговаривал он.

Ограбленная и униженная, Соня упустила первый случай познакомиться с городом, рассмотреть толпы прохожих в центре: женщин в деловых костюмах и кроссовках, тележки с халяльными обедами, туристов, парня с протестным щитом «Аборт убивает детей!» Упустила и первое знакомство с Верхним Ист-Сайдом – высокая мода, рестораны устрашающего богатства. К полудню она вошла в мраморный вестибюль дома, расположенного неподалеку от музея Метрополитен, и лифтом, отделанным полированным дубом и латунью, поднялась в гостиную, увешанную яркими абстрактными картинами и уставленную скульптурами.

– Сай Твомбли, Говард Ходжкин, Джозеф Альберс, Барбара Хепуорт, Клементе, Франкенталер, Баския, – перечисляла Лала, присматриваясь к Соне, проверяя, знакомы ли ей эти имена. Некоторые, да, были знакомы. – Ага!

Лала окинула Соню проницательным взглядом, который прошелся вверх от носков туфель к лицу. У самой Лалы грива ниспадала каскадом седых локонов; она была в шерстяной юбке-трапеции длиной ниже колен и жакете, который выглядел эксцентрично. Ухватив Соню за локоть, она подвела ее к окну и отставила на расстояние вытянутой руки, рассматривая так, словно решала, покупать или не покупать. Взявшись за подбородок, повертела Сониной головой, так и эдак.

– Вижу, – сказала она. – У Илана глаз наметанный. Что ж, это правда, администратор художественной галереи должен обладать привлекательностью. Или же, напротив, уродством, в той степени, чтобы привлечь коллекционера.

– У меня нет известий о нем с тех пор, как он уехал.

Женщина, особо на нее посмотрев, сказала почти ласково, хотя не склонна была к доброте, за исключением тех случаев, когда пыталась слукавить:

– Илан – человек непростой, но, похоже, он пытался помочь.

Галерея ее располагалась в Сохо, но она пыталась окультурить еще и пространство береговой линии Бруклина, район, когда-то застроенный складами и фабриками, нынче заброшенными. Художники, жившие там, под эстакадой Манхэттенского моста, назвали этот район Дамбо, дабы отпугнуть инвесторов7, но Лала делала ставку на то, что инвесторы как-нибудь да найдутся.

– Я часто бываю в Индии, – сказала она. – Вы знакомы с моими друзьями Баббли и Ронни Мирчандани? Они строят музей текстиля в Мумбаи. Нет? Они возили меня в Хампи, Ладакх и на остров Грейт-Никобар на своем самолете. На скольких языках вы говорите? – спросила она Соню.

– Английский. Хинди. По-немецки немного.

– Мне не нравятся немцы, а немцам не нравлюсь я. Значит, французского у вас нет?

Соня набралась храбрости возразить:

– Испанский полезней в Штатах, не так ли?

Лала вздохнула.

– Французский – язык салонов, и если его не знать, не сможешь поддержать разговор, который на другом языке невозможен. У этого есть традиция. Изысканность не дается даром. И если не дана от рождения, то требует значительных усилий. Что ж, – вздохнула она, – я возьму вас. Мой офис займется оформлением вашей временной визы, но денег будет немного, вы меня понимаете? Это одолжение другу. Однако учтите, что в таком виде в галерею нельзя, по вам будут судить о нас. Постарайтесь одеваться со вкусом. Ни в коем случае не джинсы, никогда, даже дома в выходной. – Она вышла в другое помещение, надо полагать, гардеробную, и принесла оттуда ворох одежды. – Попробуйте это. Вызывающе-яркий оранжевый должен хорошо прийтись к вашей коже… Послушайте, я все знаю, моя дорогая. Я знаю, почему Илан прислал вас. – Сложила губы в улыбочку, похожую скорей на гримасу. – Не стоит вам притворяться.

Соня почувствовала нечто обратное стыду, который прятала от себя с того дня, как владелец «Плавучего мира» явился с визитом и Илан велел ей спрятаться под кровать.

Вернувшись ночью в Вермонт, она варила на кухне чачарони, когда ворвался Армандо и затопал, чтобы стряхнуть грязь с ботинок.

– Я не могу найти Ласло.

– Да его здесь и не бывает.

– Его вообще больше нигде нет.

Соня последовала за Армандо в комнату Ласло на втором этаже, и когда на стук никто не ответил, они вышибли дверь и обнаружили Ласло на кровати. Он лежал, вскинув вверх прямые руки и ноги, совершенно окоченевший, с широко открытыми глазами. Его вещи были аккуратно упакованы в картонную коробку, которая стояла рядом с кроватью. Каждый раз, когда они осторожно дотрагивались до него, он визжал.

К Герштейн-Чен-хаус прибыла машина скорой помощи, и через два дня стало известно, что родители Ласло прилетели и забрали его домой, в Софию. Когда Армандо позвонил туда по номеру, который он раздобыл благодаря тому, что, работая в отделе связи с выпускниками, имел доступ к личным делам студентов, ему ответили по-болгарски, и связь прервалась. Он попробовал еще раз, с тем же результатом. Бравада Армандо несколько подувяла, в его характере появились оттенки. За несколько дней до начала семестра он пришел в библиотеку, чтобы посидеть с Соней. «Я его единственный друг», – все твердил и твердил он. Она слушала и думала о страстной фотографии, которую видела у кровати Армандо, о самом Армандо. «Это снял Ласло», – сказал он.

Соня вспомнила: Армандо говорит, Ласло слушает; Армандо шагает впереди, Ласло за ним; один становится больше, другой меньше. Но, конечно, это вряд ли имело такое уж отношение к тому, что пошло враскосяк с Ласло.

Как-то раз Соня на микроавтобусе колледжа съездила в город, купила там телефонную карточку и поздно вечером позвонила по номеру в Мексике, который Илан оставил ей, когда уезжал, хотя и сказал: «Ты дождись, я сам тебе позвоню. Я там почти не бываю, и никто не говорит по-английски».

Она позвонила, но никто не ответил. Она позвонила еще раз. Когда она позвонила в третий, ответила женщина, которая яростно закричала что-то по-испански, а затем бросила трубку так, будто Соня ее разбудила. Она подумала, что, возможно, ошиблась номером, но лишний раз беспокоить не стала. Неделю спустя она позвонила еще раз, пораньше. Никак не верилось, что можно спать с человеком, сердце к сердцу, уткнувшись носом ему в шею, проводить вместе утра, глядя в окно на падающие снежинки, делиться с ним всякими историями, и вдруг этот человек исчезает и напрочь выкидывает тебя из головы!

На звонок никто не ответил, и тогда Соня позвонила родителям, представляя себе гостиную в Дели, где родители сидят в разных концах дивана, Мама сосредоточена на чтении, а отец время от времени искательно поглядывает на мать, как лучом вращающегося маяка касается ее взглядом мужчины, которого интересует женщина, ему незнакомая, взглядом мужчины свободного, не состоящего в браке, с оттенком изумления, – а потом встает, включает на полный звук телевизор и раздражается тем, что Мама как читала себе, так и продолжает читать.

А повар их, Чандубхай, в это время обычно спит, сложившись вдвое на кухонном столе, потому что родители следуют протоколу и ждут восьми часов вечера, когда наконец допустимо крикнуть ему, и тогда он выпрямится во весь рост, зажжет газ с помощью свернутого трубочкой обрывка клетчатой вощеной бумаги, в которой доставляют из лавки хлеб ломтиками, и подогреет то, что приготовил заранее, так что овощи все раскисли. На дальней горелке греется его собственный ужин из риса и дала8, который он после того, как покончат с трапезой Мама и Папа, съест, сидя под лампочкой на полу и подложив под миску сегодняшнюю дневную газету, уже прочитанную Мамой и Папой. После ужина газета отправится в кипу старых газет.

Однако трубку никто не брал. Телефон звонил и звонил.

1.Роти, чапати – индийский хлеб из пшеничной муки, вроде тонкого лаваша. (Здесь и далее – прим. перев.)
2.Парата – слоистая лепешка, порой с начинкой.
3.Речь об эссе «Похвала тени» (1934) японского писателя Дзюнъитиро Танидзаки (1886–1965).
4.Луис Баррага́н (1902–1988) – самый влиятельный мексиканский архитектор XX века.
5.Речь о картине «Горы» (1937) французского художника Бальтазара Клоссовски де Рола (1908–2001), работавшего под псевдонимом «Бальтюс».
6.Индийский фокус с веревкой – это «магический» трюк, о котором много писали в XIX–XX вв. Факир подбрасывает веревку, она вытягивается вертикально, и по ней взбирается, как по шесту, мальчик-помощник, покуда не исчезает из глаз. Факир сердится, трясет ножом, сам лезет наверх, тоже исчезает. Невидимые, они ссорятся наверху, и факир по частям сбрасывает тело помощника на землю. Потом он спускается, и мальчик оживает.
7.Аббревиатура DUMBO – Down Under the Manhattan Bridge Overpass (Под путепроводом Манхэттенского моста) созвучна английскому слову dumb – тупой.
8.Дал – сушеные дробленые бобовые, которые не требуют замачивания перед приготовлением.

Pulsuz fraqment bitdi.

4,8
17 qiymət
10,94 ₼
Yaş həddi:
18+
Litresdə buraxılış tarixi:
06 oktyabr 2026
Tərcümə tarixi:
2026
Yazılma tarixi:
2025
Həcm:
772 səh. 4 illustrasiyalar
ISBN:
978-5-17-177866-8
Müəllif hüququ sahibi:
Corpus (АСТ)
Yükləmə formatı: