Kitabı oxu: «Русская демонология. Мертвецы о железных зубах, змеи-прелестники и кикимора кабацкая», səhifə 3

Вот твоя рожа, а вот женина кожа

Страшная баня «на болоте рублена, по сырому бору катана, на лютых зверях вожена, на проклятом месте ставлена». В ней, черной и сырой, нет икон, при входе туда снимают крест – иначе банный убьет. По ночам там парится банная нежить, из грязной воды и последа народившаяся, да черти и мертвецы с ближнего погоста. Представьте – курная баня на сваях, точь-в-точь изба-домовина Бабы-Яги, стоящая у реки или на задах: идти до нее ночным садом, где поджидающая мертвецкого пара нежить отирается, а потом еще и шарахаться в банной тьме. Скрючишься в три погибели, волосы распустишь, уж и сама на обдериху похожа – и все ждешь, как бы кто не ошпарил кипятком, не прыгнул на спину, чтобы в кровь изодрать… Проворонишь урочный час, тотчас зашипит-заскрежещет под полком черный котище, да и званые черти тут как тут – вон в окошко стучатся.

Русская баня служила местом избавления от нечистоты телесной и духовной, ей приписывали чудодейственные, лечебные свойства, к тому же она являлась неотъемлемой частью родильной, свадебной и похоронной обрядности [121. С. 30]. Оттого-то в ней, связанной с культом предков, и обретались покойники и духи… В ночной бане можно не только увидеть черта, но и научиться колдовству, прыгнув в пасть огненного зверя, и погадать на жениха. Да, большинство страшных гаданий связаны с баней – пограничным локусом, где осуществляется связь с иным миром: полночью, в зеркале, отчаянным гадальщицам показывается нечистый в облике суженого. Залюбуешься на жениха, не успеешь зачураться – черт выйдет из зеркала и задушит.

Как и в нежилой избе, в бане легко нарваться на чертей и мертвецов, парящих в ночи свои косточки¹⁴. «У моего двоюродного брата в бане черти мылись <…> Он из клуба шел, услышал, что гремит в бане что-то, заглянул, а там такие волосатые с хвостами» [31. С. 116]. Оттого-то ночью туда и носа совать не стоит – нечисть растерзает.

«Один бесстрашный тоже в баню пошел, да долго оттуда нейдет. Пошли к дверям звать его, а его не пускают. Стали в дверь стучать, а ему только больнее от этого. Зовут его, а он и говорит: “Вот, – говорит, – мне сейчас гроб делают”. И слышат снаружи, что в бане пилят и стругают, и топором стучат. Он кричит: “Вот теперь, – говорит, – заколачивают”. И слышно, как гвозди вбивают. Утром вошли, а он мертвый в гробу среди бани» [234. С. 230–231].

На Святки, в дни страшные и нечистые, в бане веселится еще более кровожадная публика, всевозможные святочные демоны. В рассказе из Калужской губернии упоминаются святочницы, которые «колупают» сунувшихся в баню девок. «Вырвались девки кое-как из бани, побежали, а святочницы за ними, рвут куски мяса, то у одной, то у другой…» [214. С. 123] – но от них удалось избавиться, рассыпав на пути нечисти бусы.

И все же постоянный обитатель бани – еще страшней.

Банный хозяин, нечистый дух банник, баенный, встречается в русской и белорусской традициях. Банный черт – злющая нежить, и, в самом деле, по злобе своей он куда ближе к черту, чем к духу места. Иногда происходит отождествление домового и банника, поскольку баня воспроизводит устройство дома, и в ней мы сталкиваемся с отдельной реализацией образа домашнего духа, предка-родоначальника, включенного в семейную обрядность, – правда, сниженной. «Да, там уж домовой хозяйничает в бане-то, это уж после двенадцати часов ночи» [161. С. 88]. В некоторых областях парятся дома, в просторной печи, но и там не скрыться от козней банника: «Раз женщина в деревне Иванкине вечером залезла в печку попариться, а в избе никого не было. Банный пришел и так крепко приколотил заслонки, что потом еле отодрали. Женщину выволокли из печки чуть живую» [218. С. 291].

Выглядит банник как страшный старик [225. С. 87], «мужчина черный, лохматый» [164. С. 275] – он нагой, либо мохнатый, с длинными когтями, в грязи и прилипших листьях от веников. У него «голова большая, борода зеленая» [165. С. 84], «сам он весь из шерсти, лица, рук, ног нет» [31. С. 116]. Для банных духов характерны зооморфные облики, самый частый – кошка, но при этом чудовищный банник, у которого вместо рук и ног «лапы с ужасными когтями», в быличке представляется то «огромною лягушицей», то собакой [164. С. 277]. Подобно домовому, банник обитает за печкой – каменкой, или под полком.

Основной пласт рассказов посвящен тому, как в бане пугает. «Один мужик пошел с бабой в баню. Вдруг кто-то застукотал на вышки. Они спугались и пошли на вышку благословясь, а там никого нет. Они спустились и опять стали мытце. Вдруг закричало нерусским голосом: “Уходите скорея, а то заем!” Мужик да баба побежали домой голы» [287. С. 30]. Сердитый банник страшно хрипит, воет из-под каменки, швыряется камнями, плещется кипятком, напускает угар, запаривает до полусмерти тех, кто нарушает главный запрет – не ходить в баню после захода солнца, в полночь или после третьего пара, когда черти моются. Нечистый придушит, а скажут – запарился. «Банник зол, истязует и замучивает до смерти, особенно по ночам на праздники и в Святки» [164. С. 274]. Из уважения к хозяину в бане старались не шуметь и лишний раз не гневить его: «В бане с бабы, которая бранила и посылала своих детей к черту, байнушко сорвал кожу с ног до головы» [87. С. 194].

Немудрено, что с банником и обдерихой связаны самые мрачные сюжеты: про содранную кожу, запиханный под печку освежеванный труп и чаны, полные крови. «Пришли – вот ён в этом жолобу втиснутый ляжить. Целый жолоб крови. И няживой» [164. С. 279]. Вот уж в самом деле кровавая баня… Бывает, пойдет человек в баню, парится-парится, а когда придут ломать дверь, то обнаружится, что мясо уж лежит в каменке, а кожа на каменке [59. С. 23], или от нарушителя остается только «шкура» на печи, которую повесил сушиться банник [165. С. 81–82].

Причем в чувстве юмора ему не откажешь, свежует банник жертв с шутками-прибаутками.

«Муж с женой в баню пошли. Только муж помылся да и хочет идти, жену кличет, а та не хочет: легла на полок парится. Вдруг у окна черт закричал по-павлиньему. Муж-то выбежал и вспомнил вдруг про жену, бежит назад, а уж его не пускает нечистый-то. Одну женину шкуру ему в окошко кинул. “Вот, – говорит, – твоя рожа, а вот – женина кожа!”» [234. С. 230], или: «Пришел [мужик] в баню, донага разделся, плеснул воды на каменку, а ему голос говорит: “Давай жарчая – обдирать будет ловчая”. Ой, как мужик тот побежал из бани, а то не успел бы: нечистая сила его и уморила» [59. С. 23].

Чтобы хоть как-то умилостивить банника и избежать скорбной участи, при входе и на выходе из бани ему кланялись и благодарили за баньку, оставляли воды на донышке, веник и кусок мыла, а также закапывали или резали у входа в баню черную курицу [287. С. 36] – идеальное подношение любому нечистому.

Банник, как и все домашние духи, участвует в девичьих гаданиях. Когтистой лапой ударит по заду – к худу, погладит шерстяной ладонью – к добру. Но у него непременно нужно попроситься, нельзя гадать без разрешения банного хозяина: «Дедушка-банничок, можно у тя погадать?» [59. С. 22] – спрашивают девицы, входя в баню. В одной бывальщине он наказывает незадачливую гадальщицу и вместо золотых колечек пребольно насаживает ей на пальцы кольца железные – рукой не пошевелить [216. С. 130]. Так-то нечисть по пустякам беспокоить!

Помимо прочего, есть любопытное представление, что банник, как и положено всем чертям, владеет нечистыми сокровищами: неразменным рублем, который можно обменять на черного кота, и даже шапкой-невидимкой. «В Тройчине Кадниковского уезда есть поверье, что если кто желает быть невидимым, тот должен во время Христовой заутрени прийти в баню и найти там банника, который в это время обыкновенно спит, снять с него шапку и бежать с ней как можно скорее в церковь. Если успеешь добежать до церкви прежде, чем банник проснется, то будешь обладать шапкой-невидимкой, иначе же банник догонит и убьет» [217. С. 353].

Кузьку гну, в шайку кладу

Женский банный дух, обдериха, банница, встречается в севернорусской традиции. По имени нетрудно догадаться об основном обдерихином занятии – в кровь исцарапывать моющихся в бане людей, сдирать с них кожу: «Пришли люди к бане, зашли в нее и увидели на полу вместо людей две человеческие кожи лежат. Значит, мать с дочерью чем-то обидели баенку, и она с них шкуру-то и сняла» [161. С. 113].

В соседних традициях, граничащих с русской на Севере, имеются схожие представления о банных духах – это, например, банник пывсянса или банная бабушка гурэнька у коми-зырян, с которой также связаны мотивы людоедства, сдирания кожи и похищения детей. «В бане сидит банная бабушка, она всей баней руководит. Сама она страшная, вся черная и лохматая. Сидит в углу, в бане, глаза красные, как угли горят. Нельзя в баню ночью ходить, насмерть загрызет» [68. С. 36].

Из родильной крови и грязи возникает обдериха. Заводится она в бане после того, как там родится ребенок, причем обдерих может быть несколько: «Сколько вымыто, как родились, столько и обдерих» [162. С. 38]. Вероятно, это объясняется тем, что в образах банника и обдерихи сохраняются отголоски образа мифологического покровителя, связанного с родами и родовспоможением.

Обдериха на диво страшна – у нее и «зубы-то длинны, глаза-то широки» [162. С. 58], «во лбу один глаз» [84. С. 36], кое-где даже проглядывает сходство с обликом водяницы: «На полке баба сидит, зеленоватая такая вся, и волосья чешет, длинные да зеленые» [161. С. 109]. Отмечается ее иномирная растрепанность, волосатость: «Черная женщина с растрепанными волосами пугает в черной бане» [161. С. 113], «сидит девка волосата», «космата баба» и проч. [166. С. 12]. Чаще она является людям в зверином обличье: «Обдерихи волосаты, только в бане покажутся собакой или кошкой» [166. С. 14]. Черная кошка, как вы могли заметить, излюбленный облик домашней нежити. И впрямь, чем как не кошачьими когтями драть кожу?.. В этом они с овинником солидарны.

Обдериха жестоко наказывает тех, кто пришел в баню в неурочный час и не попросил разрешения у банной хозяйки.

«У нас женщина пошла в баню мыться одна и не попросилась. Так и выбежала из бани без волос. Обдериха все волосы-то выдрала. Одна баба баню топила, и говорит ей кто-то: “Топи жарко, я твою кожу сушить буду”. А она не видела, кто говорил. Все помылись, только молодка нет. Все не хотела идти, а потом послушалась старшихи пошла мыться. И слышит: “Вот теперь твое тело будет бело”. И кожу-то содрала и на пол бросила. А парень пошел посмотреть, что так долго, а там кожа виснет, а тело мертво на камнище. И нет никого» [161. С. 108].

Особенно она не любит тех, кто похваляется бесстрашием и нарочно идет мыться в третий пар, с нечистой силой. «У нас жонка одна шустрая говорит: “Пойду одна в байну на третью смену, когда обдерихи моюца”. И пошла. И час нету, и другой нету. А пошли за ею, а она под пол в шилья загнана, а кожа на каменке виснет. Обдериха ободрала» [112. С. 84]. То же происходит и с мужиком, который решил «с обдерихами драться», утром пришли, а «он мертвехонек: к полку его приковали, так еле отодрали» [166. С. 24].

Опасны банные духи и для роженицы. Роды и сорокодневная изоляция женщины проходили в бане: роженице – существу нечистому, находящемуся в лиминальном состоянии [108. С. 461] – следовало удалиться в нежилое пространство, где она, невероятно уязвимая, могла стать добычей нечисти. Стоит только оставить «сырую бабу» одну, как к ней тут же полезут черти. «Пока молодая вождяхалась, баба решила хлеб поставить. Садит она хлеба, глядит в окно: в баню востроносые шапки заходят, ноги волосатые. Около молодухи вертятся, все к ней ладятся. Бабка когда пришла, дверь отворила – и пропало все» [31. С. 130–131]. В одной быличке женщине удается спастись от одноглазой банницы, сложив ноги крест-накрест [84. С. 36], но обыкновенно оставленных без присмотра роженицу и ребенка обдериха губит: «Пришла она [мать] рожать в баню с баушкой. Родила двойню. Баушка утром и говорит: “Посиди, я домой схожу, пошлю к тебе девчошку или мужа”. Сидит она, заходят две женщины, одна с веником и тазом, другая просто так. Одна другой говорит: “Давай ребятишек унесем!” Другая говорит: “Запарим!” Спорят и спорят, и нет между ними согласия. Пришла в это время девчошка ее, они и исчезли» [122. С. 41]. А еще чаще – похищает и подменивает дитя! «В бане нельзя одних оставлять маленького ребенка или беременную женщину. Их сменяют духи» [161. С. 107].

Сюжеты о подмене детей характерны в основном для западной и восточнославянской традиций. Похитив человеческое дитя, нечистая сила оставляет вместо него подменыша, обменыша – собственного неказистого чертенка или предмет, принимающий облик живого ребенка. Проще всего подменить новорожденного, некрещеного, а потому банная нечисть, присутствующая при родах, часто фигурирует в рассказах об обмене. Подкинутый чертенок очень уродлив, у него тонкие, кривые руки и ноги, непомерно большая голова, «как череп у рыбы длинный» [121. С. 54], он невероятно прожорлив, но не растет и годами лежит в люльке. «Кричит днем-ночью, перестала расти, ноги как палки, а голова большущая, все кричит есть и в зыбке валяется. Стало ей шестнадцать лет, а она ничего не выросла и все лежит в зыбке» [240. С. 76].

Чтобы разоблачить обменыша, его бросают на пол или рубят топором. С него тут же слетают наведенные чары – страшный двойник обращается голиком или чурочкой¹⁵. Так, в одной бывальщине солдат сообщил родителям, что они «в зыбке черта качают», а затем «взял топор да как саданет по ребенку, смотрят, а там горелое полено» [Там же].

Если за женихом нужно идти на кладбище, то за невестой, проклятой и обмененной, в баню. Там она, воспитанная обдерихой, и подкарауливает суженого, который должен накинуть на нее крест и жениться – это популярный сюжет «Невеста из бани».

«Раз говорят, кто из байны камень вынесет на похвас [на спор]. Один пошел, сунул руку в каменку, а там его схватило. Говорит ему:

– Возьми меня замуж – отпущу, а не возьмешь – спокою не дам.

Пришел на другой день в байну, говорит:

– Выходи, кто тут есть.

А ему:

– Сходи к матери, да возьми крест, да пояс, да рубаху принеси.

Он взял, накинул на нее крест, така красавица получилась. Свадьбу сыграли, пошли к ейным родителям. Там мати качает ребенка в зыбке. Она пришла:

– Здравствуй, мама.

Та говорит:

– Кака я тебе мама, я двадцать лет качаю.

Она родила ее да в байны оставила ребенка, а его обменили. Девушка говорит:

– Дай-ка ребеноцка.

Сама взяла его да колонула об стол, а ето голик оказался. Таких детей называют “обменены”» [162. С. 35–36].

Несмотря на свирепый нрав, обдериха, подобно овиннику, прячет от нечистой силы и мертвецов гостя, который попросился переночевать в бане – ведь она как-никак родовой дух, и гостеприимство ей не чуждо.

«Дядя Егор пошел мыться. Попросился: “Баенка пуста, хорошенька, хозяюшка, пусти ночевать”. Вошел. Вдруг слышит – одна обдериха говорит другой:

– Пойдем на свадьбу.

– Нет, у меня наследник [гость] есть.

– Давай его задерем.

– Нет: он у меня попросился.

Та обдериха ушла, а та осталась. Дядя Егор вышел и говорит:

– Спасибо, хозяюшка, за парну баенку» [166. С. 26].

Другой пример – страшная бывальщина «Девки и кости», где девица насилу спасается от кавалеров с кладбища, поскольку выясняется, что «зубы у их железны, а в сапогах кости», и бежит в баню. «Кости догоняют, съесть хотят. Забежала она в байню, заплакала, замолилася: “Обдериха-матушка, спрячь меня”. Обдериха ее и спрятала, камышкум прикрыла, паром запарила. Кости в байню вбежали, ан нет ничего. Тут петух запел, они и рассыпались» [232. С. 277]¹⁶.

Не нужно бояться попасть из огня да в полымя. Если ночью к вам привяжутся мертвецы, вы знаете, куда бежать. Но если даже пространство дома заселено наводящими ужас духами, то что ждет одинокого путника за околицей села?..

Глава II
В чистом поле, во темных лесах
Бесы полуденные, черти лесовые

Холодеет месяц. А Полевик уж в поле шагает.

А. Н. Толстой. Полевик

А было время – и лешие были, и лес был такой, что только в нем лешим и жить…

С. А. Клычков. Чертухинский балакирь

Из ворот в ворота, в чистое поле

В заговорах, растворяя границы человеческого, из обжитого пространства мы выходим в иномирный локус – чистое поле. Недаром в артхаусных ужасах нас так страшит гладкое золотое полотно – в зарослях кукурузы или пшеницы уж наверняка сокрылось что-то ночное, дикое.

Подобно темному лесу, поле – обманчиво широкое, вольное – временное или постоянное пристанище нечистой силы. Бродит по нему на соломенных ногах полевик-межевик, в сумерках прокатится огненным колесом, из-за копны сверкнет красными глазами. В полдень, когда все утихает, изнемогая от жары, по полю с косой или серпом рыщет страшная полудница – ищет, кого бы замучить, уморочить в жите. В русальную неделю во ржи прячутся-играют русалки, заманивают в высокую траву детей. Ночью… Ай, да и днем куда ни пойди – везде наткнешься на мертвеца, идущего с погоста, ибо «по полудни ходят умершие нечистой смертью» [196. С. 151]: уж как погонится, так до самого дома гнать будет. Слоняться в поле без дела не стоит – и здесь нежити довольно. Да к тому же в опасной близости лес…

Огненный полевик, он же полевой, межевой, житный дед, – персонифицированный пекельный жар полудня, хозяин поля. Образ его, как и многих демонических персонажей, весьма неточен, обрывочен и почти позабыт. Должно быть, здесь сыграла роль его вторичность. Чем дальше на север, тем чаще поле смыкается с лесом, а полевик отождествляется с лешим. Если лешему, ростом с травинку, дозволено в нем появляться – пасти скот, озоровать во ржи, – то чем он тогда не полевик?.. Справедливо мнение, что выжженное поле, бывшее некогда лесом, продолжало находиться во власти лешего, покуда в нем не завелся собственный полевой дух, но последний вскоре растворился в мифологической традиции, слившись с лешим [121. С. 249].

Оттого рассказы о живущем в лесу полевом могут показаться нелогичными, но это лишь доказывает его тесную с лешим связь. «Дедушко-полевушко живет в лесу, песни поет <…> Дедушко-полевушко всяким может показаться: и молоденьким, и старым, даже знакомым человеком. Этот-от женщину в лесу водил» [162. С. 64]. Живет он не один: ему, как и лешему, полагается хозяйка, «в лесу есть полевой и есть красавица хозяйка полевая» [162. С. 64].

В основном образ полевика сближается с образом лешего-пастуха, берегущего скотину, но требующего плату за свои услуги. «Полевой хозяин есть, он скотину берегет. Бобер Иваныч, пастух, лошадей пас, его вчастую видел. Полевой хозяин один в поле, и на кажном поле есть хозяин. Напугать напугает, да не трогает» [162. С. 64]. Выпуская в поле скотину, стоит попросить защиты у лесового-полевого: «Полевой батюшко, полевая матушка, с полевым малым детушком, примите скотинушку, напоите, накормите» [162. С. 64]. За относ полевой охотно возвращает пропавшую скотину, но он же ее и удерживает: о заплутавшей корове говорят, что ее «не пускают полевой и полевая» [162. С. 78]. Полевой может завести, погубить корову. «Как напустят полевого, колдуньё, на животную – и стрясется. И стеряется. Ломает как медведь… <…> В Демянках-та корова была завалена в луже. <…> От это полевой ее и сломал…» [260. С. 270].

В другом рассказе дедко полевой напоминает хлопающего в ладоши лешего и в то же время овинника, который по ночам бродит в поле вокруг овина. «Однажды вечером мы топили подовин. Вдруг ветер подул, дедко полевой в ладоши захлопал громко, громко. Я за печкой на соломе спала, кричу маме: “Кто там хлопает?” Подбежала к маме, смотрю, а мама стоит и крестится…» [162. С. 64].

Показывается полевой мужиком или старым дедом. «А был он, как мужчина, только такой седой» [162. С. 64]. Как и леший, он принимает облик вихря, – «вихорь в летние дни часто гуляет по пожням» [196. С. 146], – к тому же и того и другого видят одетыми в белое. «Пропали коровы – я и пошла их искать. Вдруг витёр такой хватил с поля! Господи, думаю, что это? Как оглянулась на поле, и вижу: стоит кто-то, весь в белом, да так и дует, да свищет. Я испугалась и про коров забыла, убежала скорей домой. Алена говорит: “Коли в белом видела, значит, полевой это”» [153. С. 67]. Полевики «похожи на лешего и покрыты лохматой шерстью» [164. С. 227], иногда полевого описывают как длинноногого, быстрого как вихрь мужика, тело у него черное, как земля, и волосы – трава [Там же], борода у него из колосьев [196. С. 146]. Его облик соотносится с типичным описанием черта: «На голове у него рожки, глаза навыкате, хвост» [162. С. 155], шерсть – огненная. Не такую ли огненность мы наблюдали у овинника?.. Тем более что по ночам полевик катится по полю огненным шаром, бросается под ноги коню – пугает. Перемещается он так скоро, что чудится в ночном поле промелькнувшей искрой, а потому ночью в полях видны блуждающие огоньки – это бегают друг за другом полевики [164. С. 224].

Занят полевик почтенными нежичьими делами: оберегает урожай, из густой травы наблюдает за работающими в поле, при случае «на межах проказит» [77. С. 390]. Некоторым преувеличением кажется его «сатанинское желание вредить человеку», но полевик действительно может выступать в качестве злого духа [196. С. 146]. Он наводит ужас своим свистом и хохотом, может закружить и заблудить в поле, наслать удар или напустить лихорадку, переехать спящего на меже человека.

«Никогда не надо спать на межах: сейчас переедет полевик, так что и не встанешь. <…> Один мужик лег таким образом на межу, да, к счастью, не мог заснуть и лежал не спавши. Вдруг слышит конский топот – смотрит, а на него несется верхом здоровенный малый на сером коне, лишь руками размахивает. Едва мужик успел увернуться с межи от него, а он шибко проскакал мимо и только вскричал: “Хорошо, что успел соскочить, а то навеки бы тут остался!”» [164. С. 227].

Появляющиеся в полях заломы – с недобрым умыслом скрученные, сломанные колосья – приписывают не только злокозненным ведьмам, но и полевику. «Их путает кто-то, видно, хозяин полевой» [162. С. 83].

В русской традиции домовые и полевые духи возникают в общеевропейском сюжете ATU 113 «Король кошек умер»¹⁷, связанном с мотивом смерти или изгнания «старшего» мифологического персонажа [5].

«Мужичок ехал из районного центра, а дорога в гору. Значит, он с саней-то слез, идет, покуривает и слышит. “Дяденька, передай окутихе – остожиха умерла”. Он шапку приподнял, чтоб лучше слышать, и опять голос: “Дяденька, передай окутихе, что остожиха умерла”. Огляделся – никого нет вокруг. Пришел домой, сели ужинать, он жене и рассказывал. Мне, – говорит, – сегодня послышалось: “Дяденька, передай окутихе – остожиха умерла”. И вдруг слышит: кто-то тихо, тоненько заплакал, а потом дверью хлопнуло – кто-то ушел. Потом в деревне рассказали им. Говорят: “У вас жила окутиха в кути [женский угол в избе, место перед печкой], а остожиха – это у стога”» [59. С. 20].

Вероятно, дело в том, что способствующий плодородию домашний дух присваивает себе «функции растворившегося в традиции, особенно в севернорусской, полевого духа» [121. С. 201], и по сути полевой здесь – еще одна ипостась духа домашнего. Оттого-то «домовой лешему ворог, а полевой знается и с домовым и с лешим» [77. С. 390].

Но не он один блуждает в полуденном поле.