Kitabı oxu: «Русская демонология. Мертвецы о железных зубах, змеи-прелестники и кикимора кабацкая», səhifə 5

Шел, нашел, потерял

Весьма противоречива, как и его облик, натура лешего. В народном сознании он – неумолимая, имморальная сила природы – в равной степени предстает то добрым, то злым. Иногда он строгий, но справедливый лесной дух, оберегающий лес и наказывающий человека лишь за неподобающее, неуважительное к нему отношение – так, мужикам, ворующим лес, он переставляет колеса на телеге [164. С. 107]. От него зависит удача охотника-промысловика и пастуха, выгоняющего коров на опушку леса, ведь он покровитель не только лесного, но и домашнего зверя: вероятно, в образе лешего-пастуха сохранились представления о скотьем боге Велесе [121. С. 280]. Леший водит стада лесных зверей: «Видит вокруг огня целое стадо волков, а над ними – лесной хозяин» [164. С. 108], распоряжается ими по своему усмотрению – посылает навстречу «знающему» охотнику или даже проигрывает другим лешим [164. С. 107]. Властвует он и над другими духами: в фольклоре встречаются упоминания об иерархии леших – у них есть лесной царь, атаман, которому подчиняются «меньшие» лесовые и прочая лесная мелочь. В бывальщине «ихний наибольший» защищает охотника, которому докучает меньшой лесовик [233. С. 196].

Подобно домовому и водяному, леший выступает воплощением судьбы: к нему обращаются, чтобы узнать будущее. В одном рассказе леший выходит из лесу зимой, на Святки, хотя в это время он обычно не появляется, и отвечает на вопросы мужика. «Леший говорит – будет или нет, так до трех раз. За третьим разом леший захохочет и, сказавши: “Ах, дурак, все одно слово помнит!” – уйдет в лес» [85. С. 52].

Ничто человеческое ему не чуждо: леший любит выпить в кабаке и поиграть в карты [234. С. 227], но вообще «леший по природе зол» [273. С. 139] и нет для него большего удовольствия, чем поиздеваться, покуражиться над человеком или даже завести в чащу и погубить. «Сам-то леший людей не убивает, а вот подстроить, чтобы человек в тване [болоте] утоп или чтоб его деревом придавило, так на это он горазд» [32. С. 90].

Леший «обходит» человека, заставляет его плутать по лесу, скрадывает дорогу, заводит в глухомань и трясину. Плутание-пугание в лесах и на болотах описывается безличными глагольными формами: водит, блудит, пугает, млится и т. д. Эти явления могут приписываться персонажам с низкой степенью субъектности, воплощенным лишь в звуке, действии и часто не имеющим конкретного, явного облика, либо же складываться в отдельный собирательный образ – например, блуд: термин, применимый ко всем сбивающим человека с дороги существам. В этом случае не совсем корректно обвинять во всем лешего, и без него есть любители завести в болото одинокого путника: в тех же сюжетах о заманивании фигурируют черти, заложные покойники, блуждающие огни.

Леший «шутит», усаживаясь в телегу или на лошадь – да так, что она не в силах сдвинуться с места: «Дядя Иван рассказывал, что леший к нему на лошадь сел, а лошадь не идет. Дядя поматюгал его, он и исчез» [163. С. 81]. Или заводит в чащу, оборачиваясь знакомым или путником, предлагающим довести до дома. Идешь: темно, ели шумят, а знакомец-то как нехорошо скалится…

«У нас на погосте-то раньше кабак был. Дак шел мужик пьяный, сам на себя дорогой забранился. Ему навстречу мужик шел, говорит: “Пошли доведу”. Все вел по дорожкам. Говорит ему: “Иди за мной”. А мужик-то думает: “Куды он ведет?” Помолился (одну всего молитву знал, ту и прочитал), перекрестился, тот и закричал: “А-а! Догадался!” Сразу вскочил на вершины, на елки и пошел. А у самого глаза такие черные, рога большие. Километров за пять завел. Мужик еле вышел» [59. С. 27].

Лешему ничего не стоит «отвести глаза» – человек будет пробираться по бурелому, ползти по болоту, идти рядом с провалом, но ему покажется, что с лукавым товарищем он идет по ровной дороге или сидит в теплой избе. Стоит невзначай помянуть имя божье и перекреститься – все пропадет, он окажется по пояс в болоте, на краю обрыва или на верхушке дерева, а вместо рюмки водки в руках будет еловая шишка – как ни вспомнить «В гостях у соседа» Короля и Шута. «Прадед невестки сидит дома. Выпивает. Пришел к нему мужик, приглашает к себе в гости. Пошли они. Дом у него двухэтажный, вина разные. Стал мужик угощать деда, дед возьми да и перекрестись – а в руках у него вместо кружки с вином шишка стала!» [166. С. 41]. Здесь же можно привести сюжеты о старике, которого леший зовет на крестины лешачонка. Новоявленный кум спокойно сидит в гостях и наблюдает за крестильной суетой, но едва он произносит «Господи!», как обнаруживает себя в одиночестве на вершине утеса [165. С. 44].

«Шутит» леший и над собирающими грибы-ягоды, с ягодных мест уводит туда, где голоса человечьего не слышно, и заставляет часами бродить вокруг одного и того же пня. Если вы поняли, что заблудились и без лешего здесь не обошлось, необходимо вывернуть наизнанку одежду, переобуть обувь с одной ноги на другую, тем самым символически уподобляясь обитателю другого мира, и дорога, скрытая лешим, тотчас появится. «Не могу домой дороги найти. Потом села, разоблаклася, косу расплела, крест сняла, рубаху сняла, на леву сторону вывернула, перевернула раз, опять на право перевернула. Рубаху надела, юбку надела, крест надела. Молитву сотворила. Теперь, думаю, пойду. Неужто еще куда приведет. Попадешь так на нечистый след и станет водить» [212. С. 400]. Самоотождествление с нечистой силой еще никогда не подводило – тут пригодится любимая поговорка лешего, иногда слышная в чащобе: «Смекнула я тогда, что это леший меня водит, и тогда-то вспомнила, что мама мне говорила. Перевернула куртку и платок на левую сторону, сапоги переобула с ноги на ногу и проговаривала: “Шел, нашел и потерял”. Тут из леса и вышла» [161. С. 58]. Тогда упустивший добычу леший захохочет: «Ха-ха-ха! Знали, что делать!» [212. С. 398].

Ну и зачем лешие заводят в чащу? Покуражиться, потешиться – понятно, но случается, что они щекочут людей до смерти: «Дедушка-щекотун высо-о-кой по лесу идет, а встретишь – защекочет до смерти» [163. С. 73]. Есть отрывочные и редкие упоминания, что лешие, как и положено лесным чудовищам, промышляют людоедством. «Щекоча человека, они начинают его грызть за бока и загрызают совсем. Другие уверяют, что они едят людей, и потому работа между ними распределяется за добыванием человеческого мяса» [115. С. 21–22]. В одной бывальщине черные страшные лешие ловят девицу, чтобы съесть ее: «Да разболокают [раздевают] девушку, хотят ее кипятить, да ись» [112. С. 85–86]²⁰. Примечательно, что в специфической гуцульской традиции возникает еще один лесной хищник: чугайстер, лисов дид — благосклонный к человеку дух, поедающий опасных мавок. «Вин ловет, пэчэ та йист» [133. С. 259]. А это уже каннибализм!..

Но даже вне людоедских нарративов опасность потеряться и пропасть велика. В одном рассказе нуарный леший проникает в девичьи сны и грозится не сдержаться, увести в чащу.

«Пошла однажды девушка одна, ну, наша неночка, тоже в Бабьи за грибами. Есть там тако озерко, небольшо да темно. Набрала грибов-то и обратно направилась. Вдруг видит, по другой-то стороне озерка, человек идет в плаще полностью обернут, обвязан. И как будто не идет, а летит, и травка да кусты под ним не шевелютца, не мнутца, как по воздуху идет. Да так взглянул он на нее, как будто сквозь смотрел, а не видел. Пришла домой, спать легла, сон ей привиделся, что стоит опять человек этот и говорит: “Не ходи больше в лес тот, леший я, уведу да и не выведу”. А потом и исчез. Утром-то она вся горяча проснулась» [161. С. 37–38].

Сведения о том, что нужно делать при встрече с лешим и как уберечься от него, разнятся. С одной стороны, леший, если мы все-таки почитаем его за черта, обязан бояться божьего слова и креста – от лесной нечисти помогает молитва: «Ой, манило, манило! Ой, мы ехали с похорон. Мы сноху хороняли в Притыке. Поехали с похорон – за нами маниха гналася. <…> Вот мама у нас начала молитву читать свою какую-то. По лошаде хлестала крестом: как будто крестила лошадь. И вдруг отстала от нас» [59. С. 37]. С другой стороны, если леший отличен от черта, молиться бесполезно: «Они (черти) боятся Бога-то, а лешой ет не боитца» [36. С. 11], лучше как следует обматерить его и выстрелить медной пуговицей: «Свинец вольного не берет, а медь взяла» [162. С. 51]. Как бы то ни было, убить его можно. В одной сказке-бывальщине солдат выспрашивает лешего о его погибели и тот, простодушный, как на духу выдает ему тайну: «Если попадетца под ноги игла – как ступим на иглу, так и помрем» [36. С. 51–53] – неудивительно, что солдат тут же воспользовался этим и избавился от лешего, повадившегося ходить в дом.

Кстати, о лесных домах! На Русском Севере были распространены охотничьи, промысловые домики в глуши, где мог остановиться любой желающий – такие места считались пристанищем нечистой силы. «В лесную избушку пришел парень. Устал, лег на лавку и видит – женщина в красном платке извивается, лезет в дымник, волосы распущены…» [166. С. 36]. Того, кто без разрешения останется на постой в избушке, которую облюбовал леший, он будет всю ночь мучить и пугать. Как стемнеет, начнет стучать в окна-двери и выть, ходить вокруг дома, а то и ввалится внутрь – огромная, бледная тень… «Просятся. А если не попросишься, даже выживает, пугает: дверь открывается, дымник отваливается, камник падает, о стены трутся едомяхи» [166. С. 34]. Если охотник не испугался «силы лесной» и ведет себя неучтиво, леший может выволочь его за ноги или пригрозит задавить: «Прежде чем идти в лесную избу ночевать, надо спросить разрешения у хозяина, хоть бы мысленно. Один мужик остался ночевать в лесной избушке, охотником был, да принес с собой транзисторный приемник. “Слушай, Солозерский леший, я тебе музыку принес”. И лег спать. А ночью леший стал его мучить: “Уноси радио или задушу тебя здесь”. Так и пришлось ему в середине ночи идти искать другую избу» [212. С. 407].

Леший наказывает за любое посягательство на свои владения, мстит за срубленное лешачье дерево: «Дядя Андрей срубил жилье лесного (вековую елку), и не рад был; над ним долго гилился леший и провожал его до деревни, а на другой год овин сжег у него» [87. С. 194]. Особенно он не терпит, когда кто-то переходит его след – о пропавших и заплутавших в чаще говорят, что они перешли след лешего. «А ее вольний водил. Она на дедушкин след ступила. Водил за левую руку, так положено. До чего доводил – оборвалась вся…» [162. С. 35]. Еще хуже – лечь спать или развести огонь на лесной тропе. «А в лесу есть тропы чертовы. Мой зять рассказывал. Он охотник был. Ночевали в лесу с товарищем. Надо ночевать. Расклали огонь. Да. И около полуночи ветер страшный задул. Так страшно задул, что лес чуть ли не к земле пригибает. И ихний огонь как схватил, как выше лесу выбросил головешки. И сказал мне товарищ: “Неладно мы расклали огонь: на чертовой тропе”. Расклали в другом месте. Ночевали – и все в порядке» [59. С. 34]. Тропу леший прокладывает где угодно, бывает, что по неведению и дом строят на его тропе, тогда уж в доме «млится», там заводится нечисть [59. С. 35].

Еще один связанный с тропой популярный сюжет – лешая свадьба. В ночи, в вихре, женятся леший с лешухой, и горе тем, кто окажется на пути свадебного поезда чертей: «Легли, значит, спать на этом на новом месте. Вот только легли – кто поет! Поет “малинушка-калинушка…”, песню. То по-соловьиному свистит <…> Ну а потом ближе и ближе, все ближе. Старики давай отходить от дороги-то. Потом – раз! – пронеслась тройка вороных. Просвистело, аж ветер продул» [165. С. 27–28]. В основном свадьба выдает себя распеванием песен в ночной чаще, крещеному человеку петь в лесу и в голову не придет: «Пошла я в лес за реку, вдруг слышу, кто-то песни поет, красивы таки песни, про Дунай. Все захохотало, зашумело, и нет никого. Это свадьба у чертей и лешачих…» [162. С. 47].

Понеси тебя леший

Все мы помним завораживающую романтическую балладу Гете, где больному ребенку чудится, как его увлекает прельщенный детской красотой лесной дух «в темной короне», «с хвостом». В западноевропейской традиции детей заманивают в свое царство феи и эльфы, ведь Erlkonig, окрещенный В. А. Жуковским как «лесной царь», на самом деле король эльфов. Но у восточных славян похищением девиц и детей среди прочих занимается леший, тоже царь лесной. В мифологическом смысле похищение «эквивалентно смерти» [121. С. 292] – это временное или постоянное пребывание в ином мире, неминуемая смена статуса, и все зависит от того, удастся ли отмолить унесенную красавицу или она навек останется хозяйкой лесного дома.

Уносит леший детей, кого родители в сердцах послали к нему. «Лешакаться», посылать к черту – хуже мата, ведь леший не дремлет и, подгадав злую минуту, тотчас явится за посуленным. «Отец пахал, приехал домой обедать, дети зашумели. А он им: “Унеси тя леший!” Из-под окна дедушко-от лесной и увел сына» [31. С. 74]. Случаются и курьезы, как в сказочном сюжете, где раздосадованный поп шлет к лешему урожай репы, и тот приходит-таки за ним [225. С. 543–544], или когда черти и леший дерутся за право обладать обруганной коровой. «Они делили корову, которую утром баба проганивала в поле и говорила: “Лешой бы тебя унес, – говорит, – черти бы порвали!” Лешой говорит: “Мне сулена корова”. А черти говорят: “Нам”, – и подняли драчу» [36. С. 11]. И все же истории, которые рассказывают о проклятых и утащенных нечистой силой, печальны и тревожны.

Помимо детей леший с удовольствием крадет молодых женщин [25. С. 49]. Нечисть он нежная, любвеобильная, и со страстями своими совладать не в силах, если девица ему приглянулась – непременно утащит. «Один леший влюбился в бабу, и от любви так измаялся, что не мог делать ничего, и женился на ней» [87. С. 194]. Редко, поскольку эта функция для лешего не первостепенна, он предстает в облике мифологического любовника, навещающего женщину, т. е. здесь происходит смешение с образом огненного змея.

«К моей соседке лесной ходил. По улице шар катится быстро и свистит и к ней в избу заворачивает. Раз пробежал, другой. А она к Тихоновне пошла, та и сказала:

– Ты возьми соль и в двенадцать часов сделай кресты из соли на дороге и сказать [скажи]: “Как соль солона, горька, чтоб ему солоно, горько было, а мне, рабе Божьей, ничего не нужно”.

Сделала она так и вдруг слышит – опять бежит. Вдруг как засвистит да захохочет. Раз пробежал, второй, третий. А на третий раз, видно, всю соль собрал и бросил ее о штакетник – как горох застучал! И больше не бегал» [59. С. 57].

Примечателен рассказ, где лесной хозяин в зверином обличье «помечает» понравившуюся девушку, тем самым символически присваивая себе и уводя в иной мир: после встречи с ним она повредилась в уме и сгинула.

«Мать моя рассказывала про это. Пошли они с девками в лес по грибы. Грибов набрали – не унесть. А с ними девка была, Палага Малюгина. Страсть красива была девка. <…> Вот набрали девки грибов и сбираются домой идти. Вдруг медведь из чащобы к ним валит. Девки-то разбежались кто куда, а Палага упала наземь, лицом в землю уткнулась и лежит ни жива ни мертва. А медведь возле ней окоротился, лапы на брюхи скрестил и стоит, будто любуется. Да как жахнет-то лапищей по Палагиному заду. Вроде погладил. Поглядел, поглядел, да и обратно в лес убег. Девки-то Палагу подняли, а та будто и не видит ничего, побелела. Девки ее быстрей к знахарке, к бабке Фекле Завьяловой. Уж та ее отливала да отшептывала. “Эт, грит, девка, тебя леший приметил, ты вишь краше других ему глянулась. От он тебя и огладил”. Прошло сколько-то времени, ток Палага сохнуть стала. От красы ее былой и следа не стало. Высохла, ровно жердь. А на том месте, где ее медведь жахнул, пятно у ней вскочило, да точь-в-точь лапа медвежья. В хуторе ее и прозвали “Медведева невеста”. Замуж ее никто не взял, так она и тронулась умом-то. А потом и вовсе в лес сбежала» [30. С. 272–273].

Рассказывают, как леший приехал сватать посуленную ему девушку и увез с собой в лес. Позднее та ночью, на единую минуту, приходит попрощаться с родителями, оставляет нательный крест и говорит, что житье у нее хорошее, только молиться нельзя [287. С. 288]. В некоторых вариантах охотник отыскивает унесенную лешим девушку в норе, где она сидит «вся ободранная» [234. С. 227], или в лесной избушке, где та горюет над трупом подстреленного лешего [180. С. 86], и выводит на свет божий, не забывая жениться на проклятой девице. Так, в одной сказке-бывальщине леший, в благодарность за услугу, сам отдает мужику в жены украденную во младенчестве поповну, которую он хранил при себе двадцать лет [233. С. 227]. Но чаще леший утаскивает невесту себе, в быличках отмечается, что «жонка у лешего была русска, тоже уведена, уташшона» [225. С. 505]. «В деревне мать прокляла дочку: “Леший тя унеси”. И дочка ушла и ушла. И жила с вольним. Она много годов жила. Каждый год рожала чертей. Говорит, рожу, сразу и убегут. Везде он ее водил, где только ни водил» [162. С. 32–33]. Ничего не поделаешь, в довесок к жене приходится утаскивать и бабку-повитуху: принимать роды, нянчить лешачонка. Жалостливая жена, уже пообвыкшаяся со своей печальной долей, учит томящуюся в неволе бабку, как вернуться домой – и обычно леший, наградив сполна, возвращает ее «на Русь»²¹.

На гостей в доме лешего действует общее правило для всех попавших в иной мир. Утащенным в мрачные глубины подземного царства, курганы фей или лесную чащу нельзя вкушать то, что предлагает хозяин. Так, похищенная жена лешего учит мальчика: «Он когда придет, будет чоствовать тебя едой, а ты не ешь» [225. С. 578] – и леший уносит пленника, не отведавшего нечистой еды, назад. При этом сам он похваляется, что крадет пищу из оставленных без благословения посудин.

Унесенных, заблудившихся в лесу леший не обижает – водит за руку, угощает сладостями и вином, укладывает спать в своем доме. «Кормят их там, угощают, калачи, как стружки, вином их поят. Как конфеты да сахар перекрестят – кал от лосей оказывается. <…> Вот ведь чем кормят! Придет вся исцарапана. Приходит домой дак долго болеет. А спят-то там, на мягкой постели, а перекрестишься – дак коренья. Спать-то там, говорят, мягко-мягко, а проснешься – коренья…» [166. С. 36]. Вместе с лешим посуленные ему дети ходят по ярмаркам и свадьбам, где, незримые для людей, едят неблагословленную, «гостевую» пищу. Вернувшийся парень рассказывал, как они с лесовым по свадьбам кормились: «Где-де свадьба, пьют, мы с дядей-то пойдем, оне матюкаются все, мы-де всю хорошую пищу-то съедим. А им наплюем, они плевотину-то нашу едят» [31. С. 85].

Украденная людская еда – полбеды, но если же вы все-таки отведали гостинцев лешего, велик шанс, что вы наелись шишек и мха вместо хлеба, а то и чего похуже, ведь всякое вещество, перенесенное из «того» мира в «этот», оборачивается своей полной противоположностью [121. С. 316]. «На Ложкиной горе есть сосна, так принесло туда какую-то девушку… Ее сняли, так она как дура была, испугалася. Говорит: “Я не голодная”. – “А чем тебя кормили?” – “А шаньгами, говорит, кормили”. А у нее полный подол ***** конских» [89. С. 84]. То же самое происходит и с одеждой: пленники лешего возвращаются «ободранными», нагими, ведь раздетость – один из основных признаков лиминальных людей, оказавшихся между мирами, это отсутствие всякого статуса.

Вернуть уведенного можно разными способами: либо отмолить его самостоятельно, либо обратиться к знающему человеку. В первом случае в ход идут различные заклинания: «Леший, леший, какую взял, такую и нам приставь» [31. С. 78]. Есть мнения, что проклятые, покуда их «леший носит», пребывают в постоянном кружении, и леший-вихрь уносит их далеко-далеко от места, где похитил, потому-то людей обнаруживают вдали от дома. «Старую деву леший таскал три дня. Притащил обратно домой – у нее вся одежда изодрана, бок левый ободран и рука вытянута. Она говорила, что летала с каким-то человеком» [163. С. 80]. Впрочем, если упорно вызванивать и отмаливать похищенных, леший начинает жаловаться, что они «прокисли», и срывать на них злость, покуда не бросит, измученных и издавленных, в лесу или у дома. «Три старичка молились за нее Богу-то. Разгаркали ее, в больницу повезли. Она как окаменела вся. Нес ее, говорит, над огнем: “Брошу”. А она держалась рукой-то. Потом над водой: “Брошу”. Потом над лесом: “Брошу”. А потом под крышу-то и воткнул. Вот у ней та рука-то и онемела, какой держалась-то» [59. С. 31].

Чтобы зазря не раздражать лешего и получить обратно проклятого в лучшем виде, магический специалист говорит с ним на «его языке» и требует вернуть похищенное.

«Вся волость пошла искать Ульяху. Наконец, стали колдовать. Слова дали. Рыцит колдун на заре:

– Нет ли девки у тебя?

– Есть, да не получишь.

На другу зорю опять как сзади слова дават:

– Кака у тебя девка? Вот такая? – говорит колдун (рисует ее наружность).

– Есть.

Колдун говорит:

– Чтоб была представлена и недосажена.

– Иди домой! – сказал леший девке.

Девка и пошла той дорогой, какой леший указал» [121. С. 306–307].

Побывавшие в ином мире возвращаются оттуда в новом качестве, как инициированные, прошедшие некую трансформацию. Не в силах вынести страшного потрясения, они умирают: «Стала мать ходить к колдунам. Наколдовали. Так он ее пнул, и она сколько катилась от него катком. Выкатилась в поле. Домой пришла. Но скоро померла» [162. С. 33] – или напрочь забывают людскую речь, не носят одежду. Утащенный лешим мальчик был «покрыт кожей, толстой как кора, от одежды остался только ворот» [189. С. 8], а девушка вся покрылась мхом, клочки одежды к телу приросли [83. С. 81]. Если похищенные лешим и не сходят с ума от перенесенного, то все равно заново учатся человеческим обычаям или открывают в себе способности к колдовству. «У нас, бывало, парня носил он, лесной бутто, долго, и он ворожить научился» [25. С. 53].

Наконец нежить не только крадет, но и баюкает детей, оставленных в поле без присмотра. Услышав детский плач, леший выходит из лесу и качает позабытое дитя в люльке, припевая нечто издевательское в духе: «Бай-бай, дитятко! Бай-бай, милое! Матушко забыло, а батюшка оставил!» [224. С. 278], или даже угрожает: «Ха-ха! Матка забыла, а татка не взял, а я возьму!» [161. С. 63]. Находчивая женщина просит отдать ребенка и ласково называет лешего «куманьком», чем он остается доволен и исчезает, прихлопывая в ладоши: «Ха-ха, ха-ха, ха-ха, ха! Шел, да шел, да кумушку нашел» [224. С. 279].

Морали здесь не будет, но подобные рассказы об унесенных нечистой силой – чудесный пример того, как важно соблюдать культуру общения.