Kitabı oxu: «Русская демонология. Мертвецы о железных зубах, змеи-прелестники и кикимора кабацкая», səhifə 4
Колудница-болудница, съешь меня!
На том краю поля чернеет лес. Ветер не шевелит колосья, тишина и душь, воздух плавится, дрожит от жара – и небо чудится неестественно глубоким, мертвенно-синим, как васильки – глазки полудницы. Солнце давит, кружит голову. И средь всей этой тиши и смерти медленно, плавно шествует образ полуденного ужаса, воплощения красного, страшного полдня – полудница. Тут же и тревожное блоковское: «Она мчится во ржи». Она – раскаленный ветер…
Полдень, как и полночь – неблагое, нечистое время, скорее безвременье [254. С. 65]. В народной традиции очень сильны представления о «нечистых часах», «злой минуте», «страшных днях», когда границы миров истончаются. Это, например, Святки, когда по земле разгуливает нечисть, – опасный, переходный временной промежуток. Полдень не менее страшен. Еще в античности возникает образ уснувшего в аркадийских лесах Пана, который, если разбудить его в полдень, насылает на виновника невыносимый панический ужас среди солнца и зелени – его-то мы и чувствуем, застав полдень в лесу или поле.
Полудница выступает и как персонификация этого страшного времени (хотя, вопреки названию, появляется и в сумерках, и ночью), и как полевой дух, оберегающий жито и наказывающий за неподобающее поведение в поле. Быть может, во втором случае мы имеем дело с женской реализацией образа полевика, полевого духа [196. С. 147]. Представления о солярных женских духах широко распространены в Европе, полудница хорошо знакома всем западным славянам.
В восточнославянской традиции образ полудницы в основном известен русским, на северо-западе и в Сибири, и то довольно расплывчат: она приближается к бегающим во ржи русалкам – очевидно, из-за связи с вегетацией злаков, – и прочим неявственным демонам, персонификациям «нечистого» времени: ночнице, полуночнице18. Вспомним прекрасное представление о кикиморе или сковороднице, которая с огромной сковородкой в руках поджидает неслухов в гороховом поле, чтобы их изжарить… «Верят, что во ржи, овсе и других хлебах живет сковородница, которая по времени похищает детей и, изжарив их на сковороде, с которой никогда не расстается, съедает» [164. С. 229]. Страшная росомаха – тот же полевой ужас: «Еще росомахи были – людей ест. Колька в поле был, боронил. Она идет к ним. Он лошадь распряг, вскочил и сломя голову еле ускакал. Она уж терзать хотела…» [166. С. 27].
В соседних традициях также возникает образ полевой хозяйки, тесно связанный с образом полудницы – это плачущая по ночам пакся ава у мордвы и полозни́ча, вуншорика у коми-пермяков и коми-зырян, с ней связан тот же набор мотивов, в том числе расправы над людьми. «Говорили, на каленую сковороду посадит и поджарит» [66. С. 47].
Среди местных наименований полудницы можно встретить такие как жареница, кудельница, удельница, сковородница, ржаная задериха, ржица: «Полудница есть та же Ржица. Ржицею называется потому, что живет во ржи; а полудницею – ходит во ржи в полдень» [87. С. 188]. Образ блуждающей во ржи полудницы отсылает нас к общему образу женского духа, входящего «в широкий круг персонажей солярного цикла, сохраняющих свою древнейшую функцию обеспечения плодородия, связанных с деторождением, урожаем и с полдневным жаром» [Цит. по: 287. С. 500], поскольку, являясь персонажем, обитающим в пределах не только пространственной, но и временной межи, она распространяет свое влияние и на удел человеческий [287. С. 416]. Можно сказать, что полудница больше темпоральный персонаж, но упоминание ее в связи с конкретным локусом поля столь же справедливо. Полудницу видят на межах: «Полудница во ржи, покажи рубежи, куда хошь побежи» [85. С. 17], но полем она не ограничивается – и спокойно выходит в деревню, отыскивая тех, кто не поспешил укрыться от зноя. «Они [полудницы] в полдень выходили, все старались закрыть двери, ставни в полдень. Они детей уносили» [162. С. 65].
Внешний облик полудницы подразумевает ту же дихотомию, что и облик русалки. В некоторых северо-западных и центральных областях она появляется как прекрасная девушка, одетая во все белое: «Вижу: такая идет по полю снаряженная, на голове у нее, грит, такой венец, а платье сзади волокется метра полтора, белое на ней» [32. С. 32], однако цветом иного мира в ее случае может быть и красный, стайка полудниц показывается как «девки в красных сарафанах» [161. С. 74]. На Русском Севере и в Сибири полудница описывается как жуткая, черная, лохматая женщина или старуха: «Девки таки черны, долговолосы, лицо черно, одеты немножко, в руках что-то было» [162. С. 65], в единичных вариантах она предстает невероятным глазастым чудовищем, как древнегреческий Аргус: «Она вся в глазах, чуешь, эта полуденица. Боялися. А все глаза везде: на голове кругом глаза. Она во ржи сидит» [161. С. 74], копной сена со множеством глаз [141. С. 154]. Отмечается ее высокий рост: «Сама большая, как ржаной суслон» [31. С. 30].
В арсенале у полудницы есть зловещие пыточные атрибуты: железный крюк, серп и коса – голову с плеч, сковорода – укрыть от солнца урожай или, напротив, прижечь его (а то и поджарить заплутавших детей), и даже загадочные «резиновые клещики», отсылающие, вероятно, к мотиву изымания плода [162. С. 155]. «Кудельницей робят сполохали. Все говорили, что во ржи есть кудельница, не ходите, ребята, в рожь. Подьте в рожь, там кудельница захватит резиновыми клещиками» [162. С. 65].
Если в баню нельзя ходить в полночь, то в поле – в полдень. Полудница наказывает тех, кто работает в полдень или ложится отдыхать на меже. В лучшем случае она насылает солнечный удар, «берет за голову и начинает вертеть, пока не натрудит шею до жгучей боли» [153. С. 68], пугает и гоняется за человеком по меже. В худшем – душит, щекотит: «Жали. Было это страдой. Время-то: солнце уж склонится вот эк уж, с поля уходи – полудницы. Полудницы тут угонят, защекотят, порешат человека. И вот, говорят, одна женка на Пудьюгах у нас жала. Жала да поглядела – никого нету. “Дай еще снопа нажну: рано”. Снопа не дожала, прилетела полудница, ее и схватила щекотить. И вот она насмерть. Вот хоть тебя или меня до тех пор, пока до смерти не дощекотит. А вниз повались – отступится» [166. С. 27], ломает руки и ноги [72. С. 75], засекает косой или серпом: «Она как человек, с косой ходила и всех, кто стоит, косила. Того, кто на землю упадет, она не тронет, нет, а кто стоит, того насмерть закосит, засекет» [162. С. 65–66].
Полудница заманивает, уводит детей в высокую рожь, где они теряются, как в лесу. «Девочка пошла-пошла и заблудилась. Это, говорит, ее полудница увела» [161. С. 74]. До недавнего времени полудницей вполне успешно пугали лазающих в огород детей, как и ягой бабой, чьи ужасающие свойства переносятся на нее [85. С. 71]. Стоило только обрядиться в плащ, лохматую шапку и злобно поковылять в огородной дымке, чтобы ребенок получил травму. У-у, полудница съест! Убегающих в поле детей тоже пугают полудницей. «По ржам, по хлебу ходила полудница-то. Тожо пугали: “Ага, полудница-то, она полудница! Как схватит!”» [31. С. 29]. По сути, в поздней традиции изначальный облик полудницы блекнет: в сибирских поверьях она и вовсе становится детским пугалом, «всклокоченной старухой в лохмотьях с клюкой» [78. С. 258], обитающей в лесу, поле и огороде.
Избавление от козней полудницы заключается в уже знакомой нам по бывальщине про овинника и обдериху «повести льна» – лучшем средстве защиты от нечистой силы, применительно к полуднице такой мотив чаще встречается в западной традиции. Принято считать, что долгий, пространный процесс описания «жизненного пути» какого-либо растения, его роста, обработки, производства одежды, спасает от нечисти благодаря магии «спресованного времени» [254. С. 75], он же используется в заговорах, в календарных обрядовых песнях. Поэтому лучше подождать, пока полуденный жар схлынет, чтобы не дрожать, высматривая на краю поля черную, костлявую бабу с серпом…
И ступить под мрачную лесную сень.
Сходитесь, лешие, большие и малые
Лес – дикий, темный, царапающий небо – представлялся по-настоящему чужим, нечеловеческим пространством, местом встречи с нечистой силой. Пойдешь по грибы, по ягоды – и окажешься во мховой тишине, где не слышно петушиного пения, только голые ели сплелись над головой, а вокруг – ведьмины круги мухоморов.
Недаром В. О. Ключевский отмечал, что русский человек никогда не любил леса, «безотчетная робость овладевала им, когда он вступал под его сумрачную сень; сонная, дремучая тишина леса пугала его». По В. Я. Проппу же лес – простор для всякого рода инициаций, вход в царство мертвых, где вас раздерут по кусочкам, испекут в печи и соберут заново.
В сказочной традиции глубоко в лесу, в мертвецкой избушке на курьих лапах живет Баба-Яга, из лесу выходят ночные твари и людоеды… Не будешь слушаться – придет из лесу бабай и унесет! А в традиции несказочной по лесу шляются черти, качаются на деревьях лесовки, бледные русалки-щекотихи и прочие нечистые мертвецы, но самый главный лесной страх – леший. Из-под ног пропадет тропа – вроде только что шел по лесной дорожке, а сейчас бредешь по бурелому, грибы из кузовка сыпятся. И солнце-то уж село… Кое-как выйдешь на залитую неживым светом поляну, а уж там он на пне посиживает, ковыряет лапоть, грозится: «Свети, светило!» Эдакий врубелевский Пан – кривая береза; месяц, встающий за черным лесом, и сам он, неявный и будто бы тающий в сумерках.
Леший-хозяин, владыка леса, явление сугубо восточнославянское. На западе и юге славянского мира ситуация меняется. В лесу бродят самые разные персонажи – у западных славян это borowiec и błąd (пол.), ведущие генезис от заложных покойников, и разные лесные бабы; у южных – шумска майка (серб.), горска майка (болг.), вилы-самодивы, дикие лесные люди, мертвецы и вампиры [207. С. 35–36], но схожего с лешим образа нет. У нас же леший-хозяин получает особый статус в севернорусской традиции – в глухих северных лесах лешие на каждом шагу, и многообразие связанных с ними нарративов поражает.
В фольклоре русскоустьинцев19 имеется схожий с лешим персонаж – сендушный (от сендуха – тундра), дух-хозяин тундры.
«Если человек заблудился, погибнет ли сойдет с ума, говорят, что его сендушный взял в работники или сторожа, а если женщина заблудится, значит, взял в жены или няньки. Сендушный креста боится, а карты любит. Знатоки были, с ним знались. Дают сендушному карты, спирт и просят песца им дать поболе. Вот тот им в пасти песца и наметает. Ездит сендушный на собаках, сам большой, здоровый. <…> Только вот кто знается с сендушным, на том свете к сатане пойдет» [269. С. 217].
У лешего много имен, все не перечислишь. В его номинациях отражается и место обитания – лесовой, лесной (рус.); и статус «хозяина» – лесной царь (рус.), квартальный (костром.) или господин Шишкин (карел.); его «нечистость» – ёлс [черт] (костром.), дикенький (нижегород.). Подчеркиваются его свойства, внешний вид, звуковые характеристики – и тогда он вольный, волосатик, гаркун (сев. рус.) и проч. [132. С. 104–105].
Согласно этиологическим легендам книжного происхождения, леший пал с небес, как и все восставшие против Бога ангелы – кто куда упал, тот там и остался. По другой версии – это неумытое Евино дитя, спрятанное в лесу [57. С. 208]. По третьей – человек, которого «отец и мать прокляли по лесам ходить» [158. С. 21], или заложный покойник. Этим обусловлены рассказы, где человека водит по лесу умерший знакомый. «Конюх ходил по лесу, и вдруг ему старик показался, свой, деревенский, но который уже помер, и сказал: “Пойдем”. И стал водить по лесу. Долго водил, всю одежду оборвал, а кормил ягодами. А потом старик пропал, а конюх в деревне очутился. Поворожили, видно, его родные» [212. С. 399].
В лесу лешего можно встретить в любое время, все-таки это его вотчина, но чаще всего, как и вся нечистая сила, он появляется в полдень, полночь, страшные закатные и предрассветные часы, ясные месячные ночи. «Вот иду ночью, темно. А на болоте мужик ходит» [Там же]. Рассказывают о нехороших местах, где часто «млится» и водит леший. «Леший живет в лесах, в чащобе – у него там свои места. В этих местах человеку лучше не бывать: млить начинает» [163. С. 74]. Бродит он и по лесным болотам, в некоторых областях наряду с лешим упоминается и смежный образ «болотного хозяина» – еще одной модификации лесного духа: «Кто такой болотник? Да это ж брат лешего! Они рядом живут – болота ж в лесу. Но он намного злее лешего; угрюмый. Он в прибрежнике сидит, в елани да за кочками прячется…» [32. С. 100]. На Воздвиженье (27 сентября) в лес не ходят, опасаясь змей и беснующихся перед зимней спячкой леших. Есть мнение, что леший проваливается сквозь землю на Ерофеев день (17 октября) и просыпается лишь по весне, когда оживает лес, однако в той же степени распространены представления, что леший обретается в лесу и поздней осенью, и зимой [287. С. 291].
Есть кого бояться в зимнем лесу…
Оттого я сед, что чертов дед
Пытаться обрисовать облик лешего – все равно что описывать неописуемых лавкрафтовских чудовищ. И даже не потому, что леший насквозь хтоничен и воплощает первобытный хаос, стихию природы, но лишь оттого, что от области к области, от традиции к традиции он будет представляться совершенно по-разному. Это нормально, «у нежити своего обличия нет, она ходит в личинах» [77. С. 389], и в народной культуре, наряду с множественными описаниями, будет существовать представление о неопределенности облика нечистой силы. «И в образе солдата встретится, в образе человека, человека с копытами, священника, в образе ребенка может встретиться…» [162. С. 52]. Но мы все-таки попробуем представить типичного лешего.
Излюбленный его облик – старый дед:
«Лешаго видали, как в ночное время ездили. Он месячные ночи больно любит. Сидит старик старый на пеньке, лапти поковыриват, да на месяц поглядыват. Как месяц за тучку забежит, темно ему, знаш, – он поднимет голову-то, да глухо таково: “Свети, светило”, говорит» [234. С. 227].
Часто прикидывается он знакомым, вдруг встретившимся в чащобе, – вот только на ногах у него не валенки, а «копыта конские» [59. С. 26]. «Зашел в лес, где-то брякает колокол, сел дед на пенек и решил закурить трубочку. Из лесу выходит сосед Ксенофонт: “Ну что, Егорыч, посидим, покурим”. Сел, ногу на ногу, и дед увидел у него раздвоенные бычьи копыта…» [31. С. 57].
Один из самых частых признаков лесного хозяина – исполинский рост. Здесь леший выступает как бы персонификацией самого леса [121. С. 253]. Представьте живую корабельную сосну, бредущую в чаще, – это и есть леший, на сей раз показавшийся вровень с деревьями. «Один мужик не верил, что леший есть. <…> А леший-то ему и показался. Огромный, говорит, мужик, раза в три-четыре больше меня, захохотал и деревья стал вырывать с корнем» [212. С. 399]. В одной из быличек призванный колдуном гигант-леший кладет руку на вершину лиственницы, на которой позже и повис колдун-похвальбушка [273. С. 143], а в другой стоит над рекой и обозревает свои угодья – этакое чудище, «одна нога на берегу, другая на другом» [162. С. 32]. Оттого-то мужик, плывущий по лесной реке, удивляется открывшемуся снизу дивному виду и восклицает: «На эти бы нишша, да красные штанишша» [233. С. 72], обрадованный комплиментом леший хохочет, хлопая в ладоши, и нагоняет мужику богатый улов. Правда, рост все же величина непостоянная и меняется в зависимости от места его проявления в этом мире: леший то вырастает выше леса стоячего, то становится вровень с самой малой травинкой. «Полем ехал – ницё, а в лес заехал – ёму мерещится, будто человек с им рядом идет: то ростом с ель, то как травиночка» [59. С. 33].
В рассказах подробно описывается нечеловеческая, страшная физиономия лешего. Лицо у него «белое как береста, большие, тусклые, свинцового цвета глаза» [273. С. 140], и брови не сверху, а внизу под глазами [163. С. 73]. Упоминается, что кровь лешего темная, а не светлая, как у людей: он синеобразен [190. С. 191]. При помощи рогов, копыт и когтей подчеркивается его инакость – вот он, русский Пан, полулюд-полукозел! Леший «некрасивый, черный, с рогами, когтями и хвостом; ростом выше лесин» [87. С. 188], от лесных людей у него – мшистые, зеленые волосы и глаза, а от черта – крылья и хвост [115. С. 20], остроголовость и мохнатость [77. С. 390]. Иной раз красоты его человеку не вынести, одна баба как взглянула на лешего, «так тут же и умерла, и не взвизгнула» [164. С. 81]. Кто знает, каким он ей показался…
Для лешего, как и для прочих сверхъестественных существ, характерна архаическая нагота, недаром же ему намекают на красные штаны! «Волосы [у лешего] распущенные, и шерстка, и хвост собачий, и одежды нету» [165. С. 19]. Но вместе с тем щеголь-леший появляется в белой, красной, зеленой одежде – цветах иного мира. Одет он не как честные христиане: левая пола кафтана запахнута на правую, левый лапоть – на правой ноге, правый – на левой. Подпоясан леший красным кушаком, «идет весь черный, красным кушаком опоясан» [162. С. 30] – это его основная примета, выдающая в случайном попутчике лешего, хотя распоясанность как признак нечистой силы для него также характерна. Далее мы неоднократно убедимся, что нечисть часто предпочитает странный, неуместный в безлюдной глуши профессиональный наряд: черную шинель, у которой пуговицы «блестят-блестят, как чертов глаз!» [144. С. 197], или вообще форму проводника поезда [212. С. 399]. Так что в быличках любой странно одетый незнакомец, встретившийся на лесной тропе, практически всегда идентифицируется как леший или сродный с ним мифологический персонаж [285. С. 173].
Перекидывается леший деревом: корягой, пнем, старой сосной, обросшей мхом не с той стороны. От этого, быть может, и подавляющая древоподобность лешего в массовой культуре, прижившийся фэнтезийный образ древесного пастыря. Указания на это есть, в одной быличке вышедший из чащи леший «весь еловый, и руки, и борода» [162. С. 48]. Ходит он диким зверем, медведем или волком – так, в образе белого демонического волка он пасет волчьи стада [121. С. 255], нечистой птицей – сорокой-вороной, или даже заплутавшим в лесу теленком или поросенком, которого так и хочется поймать…
Еще один его облик – вихрь, гнущий вековые ели. «Он выше домов, а за ним ветер по деревне идет» [162. С. 47]. Вихрем проносится леший по селу и уносит проклятого ребенка, чтобы тот, неприкаянная душа, отныне невидимо следовал за ним. Считается, что поваленные бурей деревья – следы буйства лешего. Встречаются рассказы, где мужик кидает в вихрь нож – зная, что в нем нечисть кружится! – и после раненый леший приходит к нему с просьбой вытащить нож: сам он этого сделать не может. «На сенокосе были. Ветер подул. Сели обедать – всю еду ветер выдул, а мужик нож в вихрь бросил: “На тебе, леший!” В ногу угодил. Нет ножа. Искали-искали – не нашли. А он, леший, пришел как мужиком: “На, вытащи нож из ноги”. Стал креститься и с молитвами вытащил» [59. С. 37].
Чтобы увидеть-таки невидимого, вихрем летящего лешего, советуют наклониться и смотреть между ног. «Шла женщина домой через лес, и в месте, где, говорят, леший водится, ветер задул. Она любопытная была, слышала от стариков, что если между ног посмотреть, то лешего увидишь. Она так и сделала и увидела, но ничего не помнит, так как тот ее перебросил через голову, и она еле домой дошла» [59. С. 36].
Незримый леший, слившийся с чащобной темнотой, обнаруживает себя лишь звуком, но его присутствие чуют собаки, особенно собаки-двоеглазки, с белыми пятнами над глазами – второй парой глаз они видят нечистую силу [273. С. 143]. Леший громко хохочет, хлопает в ладоши, передразнивает эхо, воет и орет на разные голоса, заунывно поет – и дикая лешачиная песня тянется над лесом. «И вот там лешего слышали – не видел никто, а только слышали – кричал он, выл, ухал» [163. С. 70]. Потому-то в лесу и нельзя шуметь, свистеть – леший тотчас откликнется жутким свистом, ведь он сам любитель посвистеть, попеть соловьем [165. С. 27].
Исчезая, разоблаченный леший страшно хохочет. «Тут все захохотало, загремело, по всему лесу да раздалось» [162. С. 48]. Демонический хохот – отличительная черта нечистой силы, смехом завершается пребывание духа в мире людей, потому как в ином мире не смеются [121. С. 304]. Спору нет, никому не пожелаешь услышать в ночном лесу рев и хохот вздумавшего подшутить лешего, но увидеть его – еще страшнее.
