Kitabı oxu: «Идеальный член общества, или Записки с передовой»

33

У нас с тобой в алфавите тридцать три буквы. Не больше, не меньше. Тридцать три свинцовых литеры в наборной кассе — бери любую, ставь в строку, зажимай в верстатке. Какие наберёшь, те и отпечатаются. В судьбе или на бумаге — не важно.

Одни набирают: «Люблю тебя, скучаю». Три слова. Одиннадцать букв. Мягкие, тёплые, как хлеб из печки.

Другие выкладывают: «Прошу привлечь к ответственности гражданина N по факту...» Безжизненный канцелярит.

Третьи набирают одно и то же месяцами: «Жду». Снова. И снова. И снова. Одно слово. Три буквы. В нём «Ж» жужжит, как шмель, «Д» стоит уверенно, как дом, «У» — удивляется, что ты так долго не идёшь.

Тридцать три буквы.

И бесконечное количество миров, которые можно из них построить. Или разрушить.

Я не святая. Я тоже складывала буквы в слова, от которых людям было больно. Врала. Уходила. Молчала, когда надо было говорить. Говорила, когда надо было молчать.

Но сейчас я пишу эти заметки. Они выросли из нашего секстинга. Мы писали друг другу, пока в твоём блиндаже была связь. Слова заменяли пальцы. Предложения — язык. Абзацы — движения бёдер. Длинное тире — дыхание.

А потом связь прервалась.

И в моём горле застряли тысячи слов. На кончиках пальцев — тысячи ненабранных символов. Они зависли, как пассажиры на перроне, когда поезд объявили, а он не пришёл: не выплюнуть, не проглотить.

Но рельсы не разобраны, табло ещё не погасло. И касса открыта.

P.S. Все совпадения с реальными людьми и событиями случайны. Автор не имела в виду никого конкретного, за исключением тех, кого имела.

Войдите, открыто!

Когда вечером в дверь постучали, я удивилась — курьеры всегда звонят в домофон, да и не заказывала я ничего.

Тем более военную полицию.

Но она пришла. Она всегда приходит без приглашения.

Стучали тяжело, уверенно. Так стучат люди, у которых есть право стучать. Не просьба — приказ, замаскированный под вежливость. Собака, которую мы ещё не купили, не залаяла, потому что её не было. Была только я, мои испуганные дети и этот стук, от которого вибрировала дверная коробка.

Вопреки своему обычаю жить нараспашку, я посмотрела в глазок и спросила: «Кто?»

— Военная полиция, откройте, — и назвали твоё имя.

Полное, красивое, симметричное и зеркально отражённое от моего. Мы шутили с тобой, что наши отцы не долго думали, как нас назвать. И что мы тоже не будем долго думать: дочку назовём Леркой, а сына — Женькой. Лерка и Женька.

— Откройте! — вернул меня в реальность голос по ту сторону двери.

Я не открывала. Вместо этого позвонила тебе, и твой ровный глубокий голос меня успокоил и запутал одновременно. Чтобы хоть немного распутаться, я догадалась позвонить адвокату. Получила телефон дежурного прокурора и инструкцию: хочешь — открывай, не хочешь — не открывай. Без постановления полиция не имеет права входить. Только по приглашению.

Постановления с их стороны не было, приглашения с моей — и подавно.

Но гости стучали ещё и ещё. С перерывами. Сначала настойчиво, потом с угрозой и обещанием вызвать полицию, потом почти просительно — мол, ну откройте, мы же всё равно не уйдём.

Я не открывала. Потому что чувствовала: как только я открою, ты перестанешь быть моим. Ты станешь тем, кого ищут. Тем, кого я не знаю.

Я ждала, что ясность придёт с твоей стороны. Что ты скажешь что-то, после чего всё встанет на свои места. Что ты объяснишь, почему военная полиция ищет военного врача, который лечил раненых. Объяснишь так, что я поверю.

Но ты молчал.

А количество потусторонних сил за дверью увеличивалось.

Через час я устала. Не испугалась. Не сдалась. Просто устала от этого дабстэпа, который я не заказывала. И за 65-ваттную колонку прятаться было уже поздно — тётя Валя давно пожелала всем малышам «Спокойной ночи!». К тому же кофе остыл.

Я подошла к двери и с полминуты не могла её открыть — крутила замки, дёргала ручку, и с обратной стороны, вероятно, казалось, что моя дверь заперта как у Шефа из «Бриллиантовой руки». Оказалось — всё это время дверь была открыта. Как моя вера в людей.

— Ищите, — дала я команду псам.

Непрошеные гости переглянулись. Видимо привыкли к слезам, к «а что случилось», «он хороший, вы ошиблись». А тут — «фас».

— Мы разыскиваем... — начали чеканить вояки.

— Я знаю, кого вы разыскиваете, — перебила я. — Вы разыскиваете мужчину, которого я сама разыскивала всю жизнь.

— Беглого преступника, — переложил на свой казённый язык кто-то из сине-зелёного квартета.

Вдох сломался где-то на полпути и застрял в груди осколком.

Правда вообще всегда прошивает, как пуля — сначала не чувствуешь, только удар, а потом накрывает жаром и холодом одновременно.

Когда дыхание нормализовалось, я рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, потом почти в голос. Не потому что смешно. Потому что если не смеяться — придётся кричать. Кричать, что я же видела! Я видела эту статью в интернете, но отмахнулась от неё как от досадного недоразумения, решив, что полное совпадение ФИО — это просто совпадение!

— Знаете что, — сказала я, просмеявшись и вытирая глаза, — вы не там ищете. Поищите в табакерке.

— В какой табакерке? — не понял прыщавый.

— В той самой, откуда чёртик выскакивает, — пояснила я терпеливо, как объясняют детям, почему нельзя есть жёлтый снег. — Ну, знаете, такая коробочка с сюрпризом. Нажимаешь — и выпрыгивает. Вот у Жени член точно так же выскакивал из трусов. Всегда неожиданно. Всегда к месту. Всегда идеальный. У меня фотографии есть. Могу распечатать для ориентировки. Повесите на доску «Их разыскивает полиция» — будет самый популярный стенд в отделении.

Прыщавый покраснел так, что его прыщи стали незаметны на общем фоне. От смущения или от злости — я не разобрала, но оснований для допроса не было, поэтому гости начали обуваться.

— Если объявится, позвоните, — вместо «до свидания» дежурно выдохнул усатый.

— Если объявится, я ему сначала отсосу, а потом, может быть, позвоню. Но не вам. Маме его позвоню. Сказать, что сын — мудак, но я всё равно его люблю.

Мне пригрозили статьей за укрывательство дезертира, но я уже закрывала за ними дверь. На этот раз — на замок.

Я прислонилась к стене и медленно сползла. Дети стояли в коридоре. Средненький смотрел на меня с той взрослой тревогой, которая появляется у детей слишком рано, когда они понимают: мама не справляется, мама сейчас упадёт, и поднимать её придётся ему.

— Откройте окна, — попросила я. — иначе мы задохнёмся сегодня.

Мы проветривали квартиру очень долго. Очень. Открывали все окна — у нас их семь, по числу дней в неделе, по числу нот в музыке, по числу кругов ада, которые я прошла в тот вечер. Хотя на улице было холодно. Хотя дети мёрзли, кутаясь в пледы. Хотя сквозняк выдувал не только этот убийственный запах грязных ног, но и последнее тепло, последние иллюзии и надежды на то, что всё это — ошибка, недоразумение, дурной сон, миф.

«Миф» — это был твой позывной. Я криво и горько улыбнулась. Как улыбается женщина, которая только что узнала: её личный Миф оказался не богом, а всего лишь актёром, блестяще отыгравшим роль. И вместо того чтобы злиться, она почти аплодирует. Потому что спектакль был хорош. Очень хорош.

Настолько, что хочется выйти на сцену, пожать руку и сказать: «Браво, сукин сын, браво! Я поверила».