Kitabı oxu: «Зимняя почта»

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Степанова С., Перкова А., Багрий О., Сычева М., Шинигамова Д., Платнер Л., Левицки Е., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

⁂

Саша Степанова. Сахарный дом

1

Сейчас уже невозможно вспомнить, кто из нас придумал это первым: ты (второй этаж, книжные шкафы с черненными в глянц торцами и предмет моей бесконечной зависти – печатная машинка «Ундервуд») или я (первый этаж с дореволюционной печью, таинственный замурованный ход в гостиной, все вокруг такое старое, старое, старое), вот только именно с тобой мы столкнулись, стоило мне впервые выйти в незнакомый двор. Срочно нужно было рассказать кому-нибудь, зачем мы приехали, а ты как раз тащил мусорное ведро и сказал: «Привет», и я тоже сказала: «Привет», потому что ты выглядел как человек, которому можно доверять. Я уселась на заснеженную лавку и выложила, что моя бабушка пропала и все ее ищут, теперь мы, наверное, тоже будем ее искать, а пока разбирали чемоданы, кто-то трижды постучал в дверь, правда, снаружи никого не было – мы не открывали, только смотрели в глазок. Тут ты вспомнил мою бабушку и то, как она кормила голубей. Раньше ты очень ее боялся и пробегал мимо, не здороваясь, потому что вместо рук у нее были птичьи лапы, а в дверь здесь стучат всем и постоянно, правильно сделала, что не открыла.

Сверху напомнили о мусорном ведре, и мы, конечно, пошли опустошать его вместе.

Вечером ты заглянул ко мне и принес печатную машинку. Мы выключили весь свет, кроме гирлянды на елке и торшера. Я не могла решить, что бы такого написать, и напечатала одним пальцем: «Бабушка пропала два дня назад. Все говорят, что она могла забыть свой адрес и ходит сейчас по городу одна, а ведь декабрь. Надеюсь, ее кто-нибудь приютил. Она пьет чай в чужом доме и никого не узнает». Снова повалил снег, ветер стонал в дымоходе, наши родители искали бабушку, а мы сидели молча.

– Почему ты решил, что у бабушки вместо рук птичьи лапы? – спросила я.

– Я их видел, – ответил ты. – Здесь никто не знал, что у нее есть семья.

– Мы живем далеко, у нас даже время другое… – начала оправдываться я, и тут в дверь постучали.

– Не надо, не открывай.

Мне как раз не хотелось. Мы посидели еще немного, а потом кто-то – то ли ты, то ли я – предложил посмотреть бабушкины фотографии, чтобы узнать, руки у нее или лапы. Сначала мы листали толстую тетрадь, в которую бабушка записывала молитвы, потом отыскали пыльный альбом. Вот бабушка и ее младшая сестра, которая умерла в пятнадцать лет; бабушка и ее родители – они тоже умерли; совсем маленькая бабушка с куклой, и нигде, ни на одном снимке не было видно ее рук.

– Она любила голубей. Каждый день кормила их хлебом в нашей галерейке, – сказал ты. – Я видел лапы, как тебя сейчас.

Мне срочно нужно было побыть одной. Я попросила об этом, и кто-то – то ли я, то ли ты – убрал фотографии обратно в шкаф.

2

Бабушкин дом на улице Студеной потемнел от сырости, другие – в Холодном переулке – выглядели не лучше. К празднику все «Заповедные кварталы» украсили серебряными гирляндами, и я бродила между ними, будто потерянная в ледяной сказке. Думала о бабушке, которую никогда не видела, и о том, как она жила здесь совсем одна. Чтобы согреться, нужно было включать электрический камин. Оставлять камин наедине со мной в деревянном доме родители боялись, поэтому чаще всего я гостила у соседей и время от времени забегала в теплый католический храм, открытый в бывшей усадебной конюшне. Выяснила, что бабушкин дом – флигель особняка Щелокова, окна которого тоже выходили в наш двор. Некоторые были забиты фанерой, но в крайнем по вечерам зажигали свет. Сам двор, отгороженный от улицы кирпичной оградой с воротами, отличался гигантским дубом – самым старым в городе, о чем сообщала охранная табличка. Здесь запрещалось рубить, копать и, похоже, чистить снег – выбираться из двора приходилось по протоптанной тропинке. Сахарный дом. Купец Щелоков торговал сахаром. В подъезде жили коты, на мощных деревянных ступенях ютились их миски, возле храма золотился подсветкой вертеп. Глядя на него, я сцепляла в замок озябшие пальцы и беззвучно шевелила губами, пока очередная группа туристов не оттесняла меня в сторону.

Родители возвращались, в ответ на все вопросы качали головами, распаковывали готовую еду и сразу утыкались в телефоны. Бабушкина фотография с подписью «Помогите найти! Нуждается в медицинской помощи!» висела прямо на кирпичном столбе под старым дубом. Галерейку – небольшое открытое пространство с колоннами на первом этаже дома – замело до самых перил, из снега виднелись только шипы, которые кто-то установил здесь от птиц. Из галерейки я тебя и увидела – ты заходил во двор, как обычно, одетый во все черное, и я помахала варежкой: незнакомый старик, что стоял на другой стороне улицы, помахал мне в ответ.

Тогда мы и решили, что должны разыскать ее сами.

Лучше всего об этом думалось в сквере на Короленко – по вечерам там собирались люди, играла музыка, разноцветные лучи били в ледяную беседку, и она становилась то синей, то зеленой, то алой. Пахло еловыми лапами и чаем из самовара, на деревянных прилавках были разложены сувениры – ароматные свечи, наклейки в виде плиточек фальконье, елочные игрушки… И никто из тех, кто приезжал сюда за подарками, даже не подозревал, что мы с тобой живем неподалеку, живем в том самом доме, мимо которого они проходят с экскурсиями.

– Идем, – сказал ты и взял меня за руку.

Пропустив мужчину с самоваром, мы юркнули в музей-усадьбу. По скрипучим ступеням прокрались в комнату с печью – в соседней читали лекцию, а здесь был как будто дореволюционный кабинет с книжным шкафом и конторкой. Над столом – пейзажи и несколько портретов без подписей. На один из них ты и указал.

– Это же она? Вроде похожа. Я сам не понял, пока не увидел фотографии.

Похожа – слабо сказано. Можно подумать, срисованная с объявления «Помогите найти!», только укутанная в шаль, со сложенными на коленях руками, и пальцы – что-то было у нее с пальцами, они скрючились и слиплись. Похоже на птичьи лапы, если смотреть издалека.

– Есть новости про бабушку, Лиз?

Это подошла Ольга. Она работала в «Заповедных кварталах», а мы частенько сюда забегали. Я помотала головой:

– Не-а. Откуда у вас тот портрет?

Ольга нахмурилась, вспоминая.

– Все, что здесь есть, получено в дар от жителей города. А купчиха… Купчиху тоже передал кто-то из местных. Начало XX века, художник не установлен. Сейчас даже точнее скажу – это был нашего самоварщика сосед. Чердак разбирал, ну и нашел ее.

Мы выскочили обратно в сквер. Дымком уже тянуло на всю улицу.

– Точно, на чердаке, – подтвердил самоварщик. – Так вы должны его знать, у него за домом голубятня.

– Я помню, где это, бежим!

– Для чего нам портрет, если мы ищем бабушку? – спросила я, задыхаясь, пока ты тащил меня закоулками к косым сараям.

– Он нужен! – выкрикнул ты. – Я просто чувствую! Твоя бабушка любила голубей!

В темноте сараи казались черными. Не знаю, как раньше, но сейчас голубями здесь и не пахло – они бы шевелились, гадили, издавали звуки. Я с тоской посматривала на окна соседнего дома с наличниками, пока ты изучал сараи, подсвечивая себе фонариком телефона.

– Были голуби, точно. – Я взглянула туда, куда ты указывал, и различила в снегу слипшиеся грязные перья. Луч фонарика метнулся вверх – на деревянной двери сарая виднелась накорябанная краской четверка.

Мне тоже нашлось что тебе показать.

– В самом верху наличника, видишь?

Спрятанные в деревянных кружевах, там целовались клювами два резных голубя.

– Квартира номер четыре. – От волнения твой голос стал низким. – Уверен, что это как раз его окна.

Первый этаж дома ушел в землю, и «его окна» стали полуподвальными. Отыскав нужную дверь с мятым почтовым ящиком, мы постучали и прислушались. Некоторое время ничего не происходило, а потом зашаркало, скрипнуло, щелкнуло – из дверной щели высунулся тот самый старик, которого я недавно видела возле нашего двора.

– Это вы! Вы помахали мне, помните?

– Чушь городишь, – буркнул он и, быстро оглядев улицу за нашими спинами, втянул нас внутрь.

Сразу за дверью начиналась комната, а кухни не было вообще – стол, электрическая плитка и маленький холодильник ютились в углу рядом с кроватью. Бабушкина квартира больше не казалась мне старой. «Нищета», – шепнул ты, и я поняла, что дело как раз в этом. Нищета. Крепко пахло птичником, я сразу заметила голубя – он был всего один, топтался на рожковой люстре под потолком. Обычный сизый, никакой не породистый.

Пока я зевала по сторонам, ты сказал:

– Вы подарили музею портрет купчихи. Кто она такая?

– Ясно кто – Щелокова, хозяйка. – Отвечая, старик суетился у плитки – снял крышку с небольшой кастрюльки, пошевелил половником. – Суп будете?

Мы слаженно отказались, а он утвердился на табурете перед тарелкой лапши. Отчего-то не покидала мысль, что суп – голубиный.

– Моя бабушка тоже Щелокова? – догадалась я. – Вы видели ее фотографию, она пропала.

– Седьмая вода на киселе, – кивнул он и захлюпал супом. Мы беспомощно переглянулись.

– Может, вы знаете, куда она могла пойти?..

Старик отложил ложку и вытянул руку в ватнике. Голубь, будто только того и ждал, захлопал крыльями и уселся к нему на рукав. Тут я заметила, что пальцы у старика корявые, как у купчихи с портрета.

– Артрит, – пояснил он в ответ на мой взгляд. – Наследственное. В Верхний Новгород она ушла, больше некуда.

– В Верхний Новгород? – повторила я недоверчиво.

– Птицы бывают там по нескольку раз на дню. Улетают и возвращаются, сами того не замечая. А вот люди…

– Нет никакого Верхнего Новгорода, – перебил ты всезнайским тоном. – Есть только Нижний и Великий.

– Нет так нет, – согласился старик и снова ложкой застучал. Вот зачем ты только влез? Больше он нам ничего не расскажет.

– Как туда попасть? – выкрикнула я. Голубь, будто учуяв мое отчаяние, перебрался по рукаву повыше. – Я скажу родителям, они разберутся!

– Все мы там будем. – Дед смотрел на меня из-под косматых бровей пристально и не моргая. – Одни раньше, другие позже. Щелоковы, думаешь, просто так поблизости усадьбу прикупили? На Короленко Верхний Новгород и есть. Делов-то было – следить, чтобы никто случайно туда не ушел. Случайно туда не особо и уйдешь, однако в некоторые дни образуется, так сказать, щель… Такая, что сразу не поймешь, в Нижнем ты или уже в Верхнем. А пока сообразишь, обратного пути не станет.

– Так вот что это было, – сказал ты, и я испугалась твоего лица.

3

Именно тогда впервые зазвучало слово «расселение». Откуда-то взявшись раз, оно потянулось от жильца к жильцу, зашипело в коридорах, рассорило и встревожило. Было это ровно год назад, именно перед Новым годом – думать о расселении в праздники совершенно не хотелось. Кто первым принес этот слух, было уже не выяснить, однако сомнениям он не подвергался. Жизнь в объекте культурного наследия, тем более аварийном, вообще предполагала некую конечность: либо все здесь само рухнет, либо выделят какую-никакую квартиру. Разумеется, не в центре. Школа? Прости, но школу тоже придется менять.

В перспективе школу было жаль. Но опять же не сейчас, не в последний учебный день перед длинными зимними каникулами, когда можно спать до обеда, а потом включать комп и вообще не выходить на улицу, разве что за энергетиками до «Спара» или раскидать снег во дворе, чтобы матери было где парковаться. Вся эта детская история с новогодним настроением отвалилась еще лет в десять. Католики из храма по соседству вовсю готовились к Рождеству, но даже кэролы, которые оттуда доносились, не помогали. Елку родители наряжали сами, гирлянды во дворе появлялись благодаря тому, что улицу Студеную причислили к проекту «Заповедные кварталы» и назначили одним из центров городского туризма. Расселяли тоже не просто так – жилыми эти дома больше не станут. Наверное, по этому поводу полагалось что-то почувствовать, но какая вообще разница, где жить?..

День еще был такой темный, снежный. Под ногами снег быстро превращался в грязь, дорога от школы обычно занимала немного, но сейчас отчего-то захотелось прогуляться до Короленко – ага, все-таки будешь скучать… Улица непривычно пуста, справа и слева топорщатся голые тополя, деревянные домишки вдоль дороги светятся огнями, как жилые, хотя давно уже заброшены. В переулке, задрав головы, стояли люди – здесь почти что на каждом доме можно найти стрит-арт. Раньше это казалось обыденным, неинтересным, а сейчас промелькнула мысль присоединиться и тоже поднять голову, хоть раз посмотреть не вниз, а вверх. Но они не дождались, скрылись.

Издалека звучала «Рождественская оратория» Сен-Санса. И вот уже не нужно никуда спешить, а только стоять и смотреть, как с иссиня-черного неба плавно опускается снег, как движутся тени и свет гирлянд отражается в мокром асфальте. Внезапно подумалось о Боге – отчаянно захотелось, чтобы Он был. Следом накатил страх отсутствия людей. Но нет, все эти дома больше не пусты – вот дрогнула, отдергиваясь, цветастая занавеска. Чьи-то тонкие руки одну за другой зажигают свечи. По кабинету ходит туда-сюда длинный человек с книгой, цокают по мостовой копыта, хрипит пластинка. Мелодия набирает силу, крепнет, и пальцам становится холодно – сам не заметил, как подошел совсем близко и коснулся оконного стекла. Там, в комнате, девушка играла с котенком – то опускала ленту совсем низко, то вздергивала ее вверх, и котенок подпрыгивал, хватая лапами воздух. Неожиданно она обернулась. Губы шевельнулись: «Холодно…» Захотелось отдать ей шарф: толстый, теплый, одному даже слишком… Нужно просто постучать в дверь – отчетливое знание, которому неоткуда было взяться. И вот она, дверь, – рядом.

Сверху комьями осыпался снег: запорошил волосы, набился под воротник и мгновенно растаял. На треугольный фронтон отовсюду слетались голуби – зачем их здесь столько?.. Руку стиснула сухая рука. Старушечий голос скрипнул:

– Ну все, насмотрелся, сосед?

И вокруг вспыхнули фонари.

4

– Верхний Новгород, – глухо напомнил наш собеседник. – Главное, не стучать в двери. Впустят – назад не вернешься. Вот вам провожатый, лучшего у меня нет.

Он дернул плечом, и голубь перелетел на мое. Я замерла, чтобы случайно не вспугнуть его и не потревожить.

– Ищите, заглядывайте во все окна. Как увидите – приманите вещью из нашего мира. Любая теплая подойдет. Они все там мерзнут. Возьмите вон. Смелее.

Пока я мялась, ты уже подошел к комоду и рассматривал огромные несуразные варежки. Выглядели они так, будто тот, кто их вязал, делал это впервые. Только я открыла рот, чтобы вежливо отказаться, как ты уже сунул варежки в карман.

– Ее подарок. Она обязательно вас узнает.

В дверях я заметила, как старик перекрестил воздух за нашими спинами.

Едва почуяв свободу, голубь сорвался с моего плеча и сделал то, что сделала бы любая птица: он улетел.

– Верхний Новгород, – вздохнул ты. – Выше не придумаешь. Может, вернемся и попросим еще одного провожатого?

– Он же сказал, что другого нет, – напомнила я. – Поиски зашли в тупик. И вообще все это ерунда какая-то. Пойдем домой, а? Родители, наверное, уже волнуются.

– Ты слышишь?..

Я слышала шум машин, еще слышала, как скрипят промерзшие ветки, в сквере на Короленко кричали дети, а женский голос выводил неразличимые слова – то выше, то ниже, то совсем затихая… Ты повернулся ко мне – и ты был напуган.

– Музыка. Та самая, Лиз.

И только ты это сказал, стихли звуки. Снег раскатисто скрипел под нашими ботинками, когда мы подходили к старому дому – я знала, что он пуст, что его, как и остальные, украсили огнями, просто чтобы он не выглядел таким безнадежно заброшенным. Но сейчас сквозь изморозь на окнах пробивался тусклый свет. Ты заглянул первым. Заглянул – и остался стоять, как примерзший, пока ледяные узоры под твоими ладонями превращались в капли.

Комната напоминала кукольный дом – такая же темная и тесная, только в центре, куда падал свет керосиновой лампы, девушка играла с котенком. То вскидывала ленту, то опускала, и котенок потешно прыгал, отпрокидывался, прыгал снова. Я бы не увидела ее босых ног, дрожащих пальцев, дерганых, вынужденных взмахов ленты, но ты показывал мне все это. Ты смотрел на нее не отрываясь, хмурил брови и вдруг рванул к двери.

Я повисла у тебя на локте. Ты стряхнул меня и снова занес руку.

– Нам нельзя, нельзя! – услышала я свой тонкий, сдавленный писк. – Пожалуйста, не надо! Да ей нормально, она уже привыкла!

– Привыкла?.. – Твои слова кололись. – Ты правда думаешь, что это нормально?

– Здесь все ненормально, – прошептала я в надежде помириться. Ты молча стянул с шеи шарф и неуверенно просунул его в петлю дверной ручки.

Мы отошли всего лишь на несколько шагов, а шарф уже исчез.

К следующему дому пришлось пробираться через сугробы. Я приложила ладони к стеклу, чтобы оттаял кружок, в который можно заглянуть, и увидела мальчишку. Он сидел возле камелька и рвал книгу. Когда очередная страница занималась огнем, мальчишка вспоминал про игрушечную машину и принимался катать ее вокруг себя. Бумага прогорала быстро, костер едва тлел, книга становилась все тоньше. Сам он напоминал мерзкого Дениса из началки – тот ухитрялся доставать всех, включая старшеклассников. Всякий раз, когда мы сталкиваемся в коридоре, он называет меня…

Очнись, очнись! Никакая это не школа. Я в несуществующем Верхнем Новгороде. Сжимаю в руках снуд, который сняла, сама того не заметив. Мой любимый снуд в нескольких оттенках шоколада. Если его расправить, сойдет мальчишке за свитер.

– Лиза. Оставь.

На самом деле я и собиралась оставить, вот только почему-то обнаружила себя перед дверью, а ты поглаживал мои сжатые в кулак пальцы.

– Просто положи его здесь, вот так.

– Мне!

Хлопнула оконная рама. Тощая рука с растопыренными пальцами высунулась наружу, вопль повторился:

– Мне! Отдайте это мне!

– Сюда! – взвизгнули из дома напротив. – Нам нужнее, здесь дети!

– Бабушки среди них нет, – ответила я на твой невысказанный вопрос. – Ее мы сразу узнаем, руки как лапы, помнишь?

– Мне!

– Нам!

– Сюда!

А эти напоминали корявые ветки. Они тянулись уже отовсюду: такие же нечеловеческие, бесконечные. Кто-то стащил с меня шапку, чуть не лишив волос. Ты боролся за куртку, но десятки рук вытряхнули тебя из одежды, подняли ее в воздух и прямо на наших глазах разодрали надвое. Варежки, полученные от старика, вывалились из карманов и, описав две неровные дуги, стали хоть и непарной, но легкой добычей. Вцепившись в свой пуховик, я пригнулась и поползла. Меня толкали, щипали и дергали со всех сторон. Ноги выскользнули из сапог – сапоги тут же втянуло в открытую форточку на третьем этаже. Наконец в коридоре из движущихся пальцев показался просвет. Склонив свою глупую башку, оттуда вопросительно посматривал голубь.

Я поддала ходу. Выкатилась на пустой перекресток, ты растянулся рядом. Взъерошенный, с покрасневшими щеками, смотрел на меня, и глаза твои были пусты. На наши волосы тихо опускался снег. Взбесившаяся улица Короленко присмирела. Замершие и темные, дома ничем не выдавали своих обитателей. Остались только потревоженные нашим бегством сугробы.

– Возьми мои. – Ты схватился за ботинок, чтобы разуться, но я удержала твою руку.

Угловой дом по ту сторону перекрестка сиял. За высокими витринами первого этажа горели люстры. Я присмотрелась: да это же перевернутые елки с растопыренными лапами! Висят, прикрепленные к потолку, и на каждой ветке – небольшой столик с канделябром. Там были еще какие-то… Люди? Тени? Разглядеть получше мешали огромные меховые шапки на их головах. Существа расхаживали по еловым лапам, как по лестницам. Какого же они размера?.. Внутри явно было натоплено: свет дрожал, казалось, его отбрасывало пламя огромного камина, слышался звон бокалов и стук приборов, а я стояла в одних промокших носках и не чувствовала пальцев.

– У них есть то, что нам нужно, – опередил меня ты.

Точно – шубы. Рыжие, черные, палевые. Теплющие! Шубы покачивались на вешалке прямо у входа, кажется, всего-то приоткрыть на щелочку и стащить ту, что висит с краю… Хотя бы одну на двоих! Ты подумал о том же – и уже дергал дверь за ручку. Я подбежала, чтобы помочь. Сразу стало понятно, что усилия напрасны. Дверь была заперта, от стекла тянуло жаром, будто обитатели решили спечься, присвоить все существующее в мире тепло. Мне и правда казалось, что тепла не осталось нигде, кроме этого зала. И еще – что, если постучать, нам откроют.

Ты уселся на широкий карниз под окном и решительно стянул ботинки.

– Забирай, тебе нужнее. Отыщи свою бабушку, а я дождусь вас здесь.

– Нет. – В горле будто застрял ком снега. Ледышки царапали гортань. Ты подтянул колени к груди, обнял их руками и опустил голову.

– Не переживай за меня, окно довольно теплое. Найдешь ее, и мы вернемся домой втроем.

– А если…

– А если нет, то вдвоем. Помнишь, что говорил дед? Никуда не лезь, только смотри, и дорога назад останется открытой.

Я сунула ноги в твои ботинки и с силой затянула шнурки. Поспешно, чтобы не передумать, зашагала прочь, но перед тем, как свернуть на Студеную, не выдержала и обернулась. Отсюда, издалека, полукруглое окно странного ресторана выглядело жерлом огромной печи. Над кирпичной трубой разносились искры. Ты по-прежнему сидел на карнизе, и налетевший ветер заметал тебя снегом.

5

– Так себе, конечно, провожатый, – тихо сказала я вслух, чтобы немного себя приободрить. – Когда вернемся, поставлю ему одну звездочку и напишу отрицательный отзыв.

Голубь снова куда-то подевался. Улица выглядела так, будто все жильцы одновременно умерли: окна многоэтажек темные, вокруг ни одной привычной вывески, ни звука, кроме тех, что издавала я сама. Новый год наоборот – антипраздник, когда не осталось никого, кому нужны были бы даты, а значит, каждый день одно и то же число одного и того же месяца, возможно, все уже случилось, просто некому сказать об этом.

– Ба! – крикнула я, разгоняя тишину. – Бабушка-а!

Эхо прыгнуло между стенами и растаяло.

– Ба, здесь страшно! Пойдем домой!

«О-ой!» – украло эхо.

– Пойдем домой, – повторила я тише и вынула руку из кармана. С трудом разжала замерзшие пальцы – на ладони лежали ключи.

А что, если бабушка и пошла домой? Ведь в Верхнем Новгороде у нее есть дом – наш дом!

«Хр, хр, хр-хр-хр», – ускорилось вместе со мной.

Я бежала целую вечность. Мимо проносились одни и те же здания. Казалось, их копируют и вставляют, улица тянется, тянется – и не закончится никогда. Верхний Новгород не хотел, чтобы я добралась до дома. Под ботинком хрустнул одинокий елочный шар. Следующий я перескочила, заметив в последний момент, и провалилась в сугроб.

Ветер усиливался. За пару секунд, пока я пыталась выбраться, вокруг намело уже по пояс. В сгустившейся мгле что-то легонько коснулось лица. Щурясь от летящих в лицо снежинок, я попыталась разглядеть, что это было. Ветка? Наш вековой дуб – вот же он, совсем рядом! Кто-то украсил дуб игрушками, и теперь они трепыхались, бились друг о друга и не падали только чудом. Под шапками снега одна из ветвей склонилась так низко, что можно было попробовать за нее ухватиться.

– Сюда, – уговаривала я. Тянула руки, но ветер снова и снова лишал меня опоры. – Пожалуйста, еще немного!

Можно подумать, дуб меня услышал. Ветка опустилась к самому носу и замерла, покачиваясь. Сверху сидел сизый горе-провожатый. Как только мне удалось закрепиться и выдернуть ногу из снежной топи, он перелетел в галерейку.

Точнее, попытался. Бедолага хотел пристроиться на перила, но шипы от птиц кололи лапы, и голубь снова и снова хлопал крыльями, тщетно подыскивая свободное место.

– Сейчас, подожди!

Как назло, вокруг не нашлось ничего, чем можно было бы погнуть шипы, так что я сняла с себя куртку и растянула ее по перилам. Голубь наконец перестал суетиться и уселся на ткань, поджав лапы. Кажется, он был мне благодарен.

– Только никуда не уходи, – попросила я его и приблизилась к двери. Мне не нужно стучать, чтобы войти. Это мой дом.

Домофон не издал ни звука, но отщелкнулся. Из подъезда привычно потянуло сыростью и кошками. На полу затертая плитка – говорят, сохранилась та самая. Лестничные балясины с лепниной в пыли и паутине. Может, я просто возвращаюсь с прогулки? Родители скажут, что с бабушкой все в порядке – она нашлась, немного побудет в больнице, завтра мы ее навестим. Встретим Новый год вместе, ты же не против? Я не против – мне здесь нравится: так много снега, а утром первого января мы проснемся затемно и пойдем кататься на тюбинге в овраг. Там такой высоченный склон – многие боятся, а мне, наоборот, весело. Я просто возвращаюсь с прогулки. Родители скажут…

Квартира была пуста. Я тихонько заперла дверь, щелкнула выключателем – света нет, нужно высушить носки и ботинки, в кухне точно должны быть спички.

К счастью, спички оказались на месте. Слегка отсыревшие, но все еще пригодные, они, как обычно, лежали за газовой трубой. Я подпалила одну. Грела руки, пока огонек не добрался до пальцев, с единственной мыслью: придется растопить печь. Ту самую, что давно превратилась в декорацию, в удобную полочку для икон и рецептов на лекарства, в таблетницу, буфет и красный угол одновременно. Печь в бабушкиной спальне, которая так тебе нравилась, «жалко, что не получится ее растопить».

Я тащу несколько сморщенных газет, остаток рулона обоев, настенный календарь за 1999 год, пучки засушенных трав и толстую поваренную книгу. Я не трогаю фотокарточки, рецепты на лекарства, книги получше, тетради с молитвами, написанными от руки, – молитвы изложены своими, то есть бабушкиными словами. Затем открываю заслонку, потому что, как только ты увидел эту печь, сразу подергал заслонку туда-сюда и вынес вердикт: работает. Комкаю газеты и, как только занимается пламя, раскладываю напротив очага свои сырые носки и расшнурованные ботинки. Бумагу приходится подбрасывать постоянно, травы идут туда же, в комнате пахнет баней. Сама я напоминаю себе того пацана, что замерзал в деревянном доме, и надеюсь, что мой снуд ему пригодился. Тем более, книги у него наверняка закончились.

Снег метет так, что окон почти не видно. Я думаю о тебе и о том, смогу ли вернуться.

Когда огонь принимается за толстый край рулона обоев, в дверь стучат. Трижды.

6

– Лиз, это я, открой!

Ты?.. Как знала, что не нужно было жечь травы – дурман полный. Ты не мог здесь оказаться. Босиком и без куртки через такую метель?.. Но твой голос бодр и напорист, в точности такой, как по утрам, когда ты заходил узнать, есть ли новости о бабушке, хотя мог бы написать или позвонить.

Тук. Тук-тук.

– Лиза, да я это, открывай, холодно же! Я подумал, что разделяться было плохой идеей. Совсем плохой. Я волновался за тебя!

Бабушкина тетрадь с молитвами хрустит под пальцами. «Папа приходил 30 декабря. Мама приходила после. Ленуська приходила перед Рождеством трижды. Боже, дай мне сил не слушать голоса мертвых».

Это не ты! Кто-то другой говорит со мной вместо тебя.

Боже, дай мне сил не слушать голоса мертвых.

Боже, дай мне сил не слушать голоса мертвых.

– Милая, ты дома?

Родители вернулись.

Внутрь хлынуло тепло – это же мама, папа и горячая еда из доставки. Сейчас они войдут, включат электрокамин, и печь эта дурацкая больше не понадобится…

– Лизок, мы ключи забыли. Открой, пожалуйста!

– Иду, мам!

Я вскочила с ковра и как была, босиком, выскочила в прихожую. Пока искала ключи, выронила тетрадку, которую, оказывается, прихватила с собой.

«Боже, дай мне сил не слушать голоса мертвых. Дай сил помогать живым».

– Лиз, ну ты чего там копаешься? Мы замерзли!

Шваркнув спиной по обоям, я уселась на пол в углу, между стеной и шкафом. Вцепилась в тетрадь и листнула вперед в надежде отыскать ответ, хотя бы крошечную подсказку. Бабушка писала: «Ленуська все время плачет и просит согреться, маленькая моя. Завтра отнесу ей свитер, только бы хватило сил не открывать дверь. Все внутри дрожит, когда слышу ее голосок. Господи, если будет на то Твоя воля, защити. Обогрей».

– Защити, – прошептала я, зажмурившись так, что стало больно глазам. – Обогрей.

– Только бы хватило духу не открывать дверь, – монотонно звучал бабушкин голос. – Пока хожу в клятый Верхний Новгород и возвращаюсь обратно, есть у заблудившихся надежда, а не станет меня, кто их назад проведет? Все этих праздников ждут с радостью, а я со страхом. Каждый год думаю – кто еще, Господи? Раньше хотя бы дома пустыми стояли, никому мы были не нужны, а теперь куда ни глянь – люди, люди. Красиво стало, чего там. Только мне страх один. Девчонку вернула – та и понять не успела, что заблудилась. Два студента еще – хоть по-нашему ни слова, а бежали за мной только так, и уговаривать не пришлось. Писательница еще ходила, сама не знала зачем, – тоже Верхний Новгород утащил, еле успела выдернуть. А тут гляди-ка – расселение. Я, Господи, думаешь, пожить не хочу? Чтобы ванная, свет и сортир теплый? Но нельзя мне отсюда, Господи. Нельзя. Ты только дай сил не слушать голоса мертвых.

Я осознала реальность бабушкиного голоса одновременно с тем, как хрустнул, отпираясь, замок. Дверь приоткрылась, и бабушка, стряхнув с ботинок снег, прошла в комнату. Перед глазами мелькнули ее бледные пальцы, скрюченные наподобие птичьей лапы.

– А этот чуть жив, но дышит еще, дышит. Что же делать? Не осталось ничего, совсем не осталось… Последнее, выходит, раздала.

Окрыленная, я выросла в дверях. Звонко выкрикнула:

– Ба, это я, Лиза!

Погруженная в бормотание, бабушка по-прежнему смотрела в приоткрытый шкаф – поверх ее плеча я видела пустые полки. Затем обернулась, глянула прямо на меня и сквозь меня:

– Ветер, что ли? Да, ветер…

Скрылась в соседней комнате, и вскоре я услышала хлопок входной двери.

Она ушла. Просто ушла!

Кажется, я оставила квартиру незапертой, но неважно, все было неважно. Куртка, сдернутая с перил галерейки, треснула от рывка, спину холодило, зато метель улеглась – на чистом снегу отпечатались следы. Выскочив со двора, я увидела чуть впереди туманную бабушкину фигуру. Она двигалась совсем медленно, едва переставляя ноги, но мне приходилось бежать изо всех сил, просто чтобы не упустить ее из виду.

Поэтому я опоздала. Бабушка уже склонилась над тобой. Ты был почти незаметен под снегом и, должно быть, упал, потому что больше не сидел на карнизе, а свернулся возле стены в той же позе, в какой я тебя оставила.

Я потрогала тебя за руку. Рука оказалась ледяной.

– Все, все теплое раздала, – причитала бабушка, разгребая вокруг тебя снег.

А потом выпрямила спину, запрокинула голову. Прокричала:

– Ленуська! Маленькая моя!

Из темного провала, в глубине которого таилась улица Короленко, показалась девушка. Она шла по сугробам, будто ничего не весила, – скользила поверху босыми ногами, а вокруг ее шеи был обвязан шарф, который ты ей отдал.

– Он мне помог, – сказала бабушкина сестра, – я возвращаю ему тепло.

– И я возвращаю тепло, хоть мне и жалко, – шмыгнул носом пацан, которого я не заметила раньше. Подсунул тебе под голову мой снуд, ловко слепил снежок и зашвырнул во тьму: – Э, соседи! Никто, что ли, больше чужого тепла не хапнул?

– Так я не для себя, Минька, – дрожащим голосом заметила женщина в ночной сорочке. – Для доченьки моей.

Приближаться она не стала – протянула руку над кустами, сугробами и тропинкой, аккуратно поставила в снег мои сапоги, сгинула.

– Погрелись, и хватит, – тоненько вздохнули за моим плечом. Ты оказался укрыт лоскутьями того, что недавно было твоей курткой.

Наконец справа и слева вылетели и шлепнулись, ударившись о стену, подаренные дедом варежки. Я схватила их и осмотрела – грязные, кривые, нелепые, но те самые, понимаешь? Те самые!

– Ба. Я знаю, что ты меня не знаешь.

Стоя на коленях, бабушка старательно укутывала тебя шарфом. Больные руки плохо ее слушались.

– Еще я знаю, что дело вовсе не в том, что мы живем далеко и у нас другое время. Я слышала разговоры, но не понимала, а теперь поняла. Мама боялась заболеть, как ты. Или что я заболею, как ты. Я и правда не очень хочу, чтобы у меня… – Пальцы, в которых я протягивала варежки, скрючились от холода, но при желании я могла их разогнуть. – А хотя знаешь, мне все равно. Я возвращаю тебе тепло.

– Лиза, – позвал ты.

– Лиза? – переспросила бабушка.

– Она здесь, – подтвердила я и с разбегу впечаталась в ваши распахнутые руки.

Мы стояли так втроем – в тепле, которое рождалось внутри и не заканчивалось, пока ты не напомнил, что неплохо бы обменяться обувью.

– Пока я ждал, – говорил ты, пытаясь напялить то, что осталось от куртки, – из этого крематория так никто и не вышел. Я наблюдал за ними. Сначала мне казалось, что они пируют и просто наплевали на остальных, но потом я понял, что все не так. Взгляни сама!

Я присмотрелась, однако не увидела ничего нового – существа в меховых шапках все так же бродили по еловым лапам под гул новогоднего застолья. Вот только сами эти звуки…

– Зациклены, да. Никто ничего не празднует. Звук записан и проигрывается по кругу. Они наказаны пеклом точно так же, как те, кто здесь, наказаны вечным холодом. Нужно открыть эту дверь.

– Забудь, – уперлась я, – нам пора домой. Хватит, хватит вмешиваться в чужую жизнь!

– Смерть, – тихо подсказала бабушка.

За углом, то выглядывая, то прячась, переминалась с ноги на ногу босая Ленуська. Из-под ее локтя высовывалась голова мальчишки по имени Минька. Ты посмотрел на них, отрезал:

– Нет, – и постучал в дверь.

– Мы обязательно встретимся, – сказала бабушка.

7

– Понимаете, Лиза способная девочка. Но ей, очевидно, нужна помощь…

К слову, мне не нужна была помощь, пока классная не отобрала мои черновики. Прочитанное впечатлило ее настолько, что сейчас она беседовала с родителями за запертой дверью, возле которой я и отиралась.

– Она пишет страшные вещи! Мертвецы, двери… Верхний Новгород… А ваша бабушка?..

– Бабушку все еще не нашли, – сухо сказал папа.

– Соболезную. Девочка переживает утрату. Выдумала себе друга, который якобы везде с ней ходит. Все это нормально для ребенка ее возраста – как говорится, хорошо, что не на улице. Но ей бы…

– Ей бы что? – перебила мама, и я прямо представила ее вздернутую бровь.

– Поговорить с психологом. Просто поговорить! У нас как раз новый школьный психолог – опытнейший специалист, тридцать лет стажа. Я попрошу ее, чтобы взяла Лизу, так сказать, экстренно.

– Спасибо. С наступающим!

Я едва успела отпрыгнуть и сделать вид, что все это время пялилась в окно на заснеженный двор. Родители вышли из класса – мама держала в руках несколько листков с набранным текстом.

– Ну, все услышала?

Я кивнула.

– Прочесть-то дашь?

Кивнула снова. Мама прижала меня к себе:

– Вы просто поговорите.

Я забралась на заднее сиденье папиной машины, пристегнула ремень и проводила взглядом надпись на школьном дворе: «Вселенная не будет разбираться, кто у кого списывал. Вселенная поставит оценку на двоих».

Это не моя школа, но вот уже год я сюда хожу. И если ты застрял в Верхнем Новгороде, то я – безнадежно – в Нижнем. Не понимаю, как такое возможно: мне подменили жизнь, а я никому не могу этого доказать. Они забыли. Время от времени мне начинало казаться, что я тоже должна забыть – может, и правда ничего этого не было? Но я помню, как пришла в класс, где училась, как мне говорили, всегда, и знакомилась со всеми заново. Доставала учебники, понятия не имея, откуда они у меня, путалась в школьных коридорах, пыталась понять, дружу ли я здесь с кем-то, – оказалось, нет… В телефоне нашелся чат этого класса с перепиской за прошлый год, а в соцсетях – редкие фотографии с одноклассниками. Мы жили теперь в Сахарном доме. Не моя комната хранила мои вещи, родители ожидали расселения, в квартире на втором этаже обитала милая, но совершенно бездетная пара – коллекционеры печатных машинок.

Я даже подумывала, что сошла с ума, правда, рассказывать обо всем этом школьному психологу было бы опрометчиво.

В последний учебный день перед новогодними каникулами я плелась в школу, ворочая в голове воспоминания о том, как ровно год назад дожидалась тебя в галерейке. Мы решили, что сможем найти бабушку сами, и отправились в Верхний Новгород. Если бы мы только знали…

– Лиза? – А вот и классная. Вечно выглядит так, будто опаздывает, хотя до начала занятий еще полчаса. – Доброе утро. Загляни, пожалуйста, в сто третий кабинет. Да, сегодня можешь пропустить первый урок.

Я пришла пораньше вовсе не ради школьного психолога, а чтобы забиться в угол и перечитать текст – вдруг получится вспомнить что-нибудь еще? – однако послушно оставила вещи в гардеробе и свернула в административное крыло, пустое и гулкое, только между окном и лестницей грустила наряженная елка. За окном мелкими мошками мельтешил снег. Я приоткрыла дверь. Вдохнула, выдохнула:

– Можно войти?

– Да, пожалуйста, – сказала бабушка.

Бабушка. Я помнила ее по листовкам, помнила по фотографиям, особенно – по встрече в Верхнем Новгороде.

И теперь обогнула стол, присела на край стула рядом с ней, не понимая, узнала она меня или нет, шутка это – или нет. Но бабушка как ни в чем не бывало положила передо мной опросник и ручку. Взамен я достала из рюкзака потрепанные листки с рассказом и протянула ей.

И пока рисовала галочки напротив вопросов о том, доверяю ли друзьям и страдаю ли от учебных перегрузок, она читала. А когда отложила последний лист – накрыла мою руку своей, скрюченной, как птичья лапка.

– Я говорила, что мы встретимся. Надо же, совсем забыла… Вот, значит, как нас с тобой наказали. Поставили оценку на двоих. Идем, скорее!

Вместо того чтобы выйти на улицу, бабушка пригнулась и юркнула под ветки школьной елки. Я отбросила мысль, что не помещусь, поползла следом – и легко выпрямилась в полный рост. Внутри елки было тепло, подошвы сменки липли к смоле. Я мельком увидела свое испуганное отражение в огромном шаре, задела хрустальную сосульку, едва не запуталась в серпантине. Навстречу попадались стулья, шкафы и буфеты, щелкунчики, избушки размером с сундук и золоченые шишки. Слышалось пение хора, с каждым моим шагом звук становился все отчетливее – когда мне показалось, что, я вот-вот увижу поющих, мои вытянутые ладони уперлись в стену.

– Это наш замурованный ход в гостиной, – подсказала бабушка. – Я не смогу войти. Просто впусти меня.

Я открыла глаза. Тускло светились елочная гирлянда и торшер. На смятой кровати валялась тетрадка, в которую бабушка записывала молитвы, рядом – печатная машинка «Ундервуд» с заправленным листком бумаги: «Бабушка пропала два дня назад…»

Ты говорил:

– Здесь никто не знал, что у нее есть семья.

– Мы живем далеко, у нас даже время другое… – начала оправдываться я, и тут в дверь постучали.

– Не надо, не открывай.

В католическом храме распевали рождественский кэрол, двор тонул в огнях. Вековой дуб замер под снегом. Наши родители искали бабушку, а она все это время была здесь, рядом.

Я подмигнула голубю, который топтался за окном, и отперла дверь.

Марина Сычева. Потерянная сестра

Поет за окном вьюга, один за другим бросает снежные заряды в густой мрак. Снег бьется, вихрится, внезапно опадает, и, если долго вглядываться в его бешеную пляску, кто знает, кого ты увидишь во вьюжной круговерти?

Вьюга не страшна, даже прекрасна, когда наблюдаешь ее исступленный танец из окна теплой комнаты, под тихое потрескивание дров в камине. Тем же, кого она хватает за руки, настойчиво увлекая за собой в мерцающую снегом мглу, остается только посочувствовать.

И вздохнуть: вернутся ли?

Эта история произошла в суровом краю, где зима настолько холодная и долгая, что солнце покидает людей на несколько месяцев, уступая место ночи. Там вьюга – не редкий гость и повод скоротать вечер в уютной комнате, а полноправная хозяйка.

Юля плечом толкнула примерзшую дверь – сильно, до боли: злость требовала подпитки – и вывалилась из подъезда. В лицо тут же плеснуло колючей снежной крошкой, словно призывая вернуться в мягкое тепло квартиры.

Ну уж нет!

Юля зарылась подбородком в шарф, заправила русые прядки под шапку, натянула капюшон. Сунула руки поглубже в карманы и шагнула в наметенное за пару часов белое море. О тропинках сегодня нечего было и думать, но до Насти Юля доберется и с завязанными глазами. Во-о-он дом подруги, сияет окнами, всего-то и пройти двор, а потом наискось через стадион.

Нечестно! Почему каждый раз, как в жизни намечается что-то интересное, на Юлину шею тут же вешают сестру?

Ма, я к Насте с ночевкой, можно?

А Майка как же? Мне на смену собираться через час. Одну ее не оставишь… С собой возьмешь?

Юля зло фыркнула в неприятно влажный от ее дыхания шарф: сестре десять. Чего это ее нельзя одну оставить? Юля в десять лет уже и кашу сама варила, и омлет делала. Сестру из сада забирала. Посуду мыла. А Майка в десять лет не может полдня дома одна посидеть? И так ходит за Юлькой хвостиком: то ей тени дай, то прическу сделай, – а тут сестру еще и к Насте с ночевкой бери…

Ай! Коленка влетела во что-то твердое, и Юля едва не кувыркнулась в сугроб. Какого?.. Встряхнувшись, она немного стянула капюшон: нужно понять, куда ее занесло, пока не занесло по самую макушку. Юля нервно хохотнула неуклюжему каламбуру и первым делом задрала голову вверх. Круглобокая луна как раз выплыла из-за тяжелых туч. Большущая! Стало светлее, но не особо виднее. Снежная крошка мельтешила в воздухе, съедая пространство.

Так, ограда. Запнулась Юля об ограду. Значит, двор пересекла, просто немного скосила в сторону. Юля повертелась, отыскивая глазами вереницу горящих окон и яично-желтый фонарь у подъезда.

Вот он, Настин дом, прямо по курсу!

Мело как будто бы сильнее. Ладно хоть рюкзак прикрывал спину от ветра. Юля наклонила голову, пряча нос от колючих льдинок, и бойко бросилась штурмовать запорошенную снегом тропинку. Пару раз оступилась: нога съехала в сугроб, утонула в снежном море по колено. В ботинке стало сыро и холодно. Уже дойти бы до дома, снять лишнее и согреться чаем.

Настька тоже хороша. Ты, говорит, сестру только не тащи – надоела. Ни жутик посмотреть, ни о парнях поболтать… А что Юля может сделать, если Майку с ней оставляют? В сугробе бросить? Это летом еще можно сестру на качели отправить, а самим у подъезда тусить, на лавках. А зимой никак.

Везет Насте: она в семье одна, живет как принцесса – никаких дурацких обязательств, комната своя: хочешь – плакаты на стену вешай, и музыку можно на всю громкость врубать, а не прятать любимый рок в наушники. Она никогда не обнаружит, вернувшись из школы, что любимые черные тени разбиты, а новенький скетчбук исчиркан каракулями.

Юля всхлипнула и остановилась. Только не реви, дура, и так дорогу не видно.

Ничего не видно. Пропал желток фонаря, и окна исчезли. Словно в доме напротив все разом легли спать.

Спину обдало жаром. Юля сбросила капюшон, крутанулась в поисках подъездного фонаря – только темень и белое буйство метели.

Спокойно. Спокойно. Вдох-выдох. Юля задрала голову к небу: где там луна? Давай, выходи из-за туч, показывай дорогу.

Между облаков действительно показался круглый бок, подмигнул и скрылся, оставив светлую окаемку в небе.

Юля огляделась. Сквозь пелену пробивался свет. Мягкий, словно белое золото. И недалеко. Должно быть, подъезд. Метель съела уютную желтизну фонаря. Наверное. Юля рванула на свет, пока его снова не сожрали ночь и снежная круговерть.

Ноги вязли в сугробе. Видимо, сошла с тропинки. Потянуло в сон. Лечь, уснуть, потеряться.

И пусть! Маме полезно поволноваться за старшую дочь. Может, вспомнит, что она тоже… нужна? Не для того, чтобы за Майкой присматривать и мыть посуду, а просто…

Юля месила снег ногами, упорно, но как-то лениво. Свет все не приближался. Словно она топталась на месте.

В какой-то момент Юля моргнула, а когда открыла глаза, снова оказалась среди мрака и метели без спасительного светлячка впереди.

Да как же так? Метнулась в сторону, другую – и завыла.

Обидные слезы – не маленькая, чтобы нюнить! – потекли по щекам. Не унять. Только и остается, что утирать колючей перчаткой.

Уже не хотелось ни к Насте, ни жутик. Хотелось в тепло. Чтобы снежная крошка не царапала лицо. Чтобы…

Чья-то рука, теплая, уверенная, поймала Юлину вскинутую к лицу ладонь, потянула за собой.

– Пойдем, деточка. Пойдем домой.

В тепле тело казалось невесомым, может, и не было его вовсе – тела. Только мягкое, уютное ничто.

Словно воскресенье, в школу не надо… И вообще никуда больше не надо.

Мысль о школе заземлила, налила руки, ноги и спину тяжестью, но тепло осталось. Сквозь неплотно сжатые веки пробивался ласковый свет.

Юля не выдержала, приоткрыла глаза: красота какая! Высокий потолок сиял россыпью звезд – и ни одной знакомой. Ой, одна, маленькая, почти незаметная, скатилась, упала в полумрак комнаты и погасла. Чудеса!

– Доброго утра, деточка. Проголодалась? – голос спокойный такой, родной.

Юля повернулась и улыбнулась светловолосой женщине в шелковом, молочного цвета халате.

– Угу…

– Завтрак на столе, дорогая. До вечера я на смене, а вот поужинаем вместе. Как всегда. – Она склонилась над Юлькой – серебристые волосы легко щекотнули ключицы – и коснулась губами лба девочки. – До вечера, дорогая.

Вставать не хотелось, но что-то зудело легким беспокойством. Незаметно почти, на грани сознания. Чего-то не хватало.

Юля задумчиво вгляделась в потолок. Звезды гасли одна за другой, на смену сумраку пришла нежно-розовая пелена. Юля потянулась под пуховым, невесомым почти одеялом и неохотно выбралась из кровати.

На прикроватном столике стоял перламутровый поднос. Юля подсела поближе, взяла в руки глиняную пиалу: теплый чай с молоком пах медом, сахаром и летом. Рядом, на блюдце, лежали оладьи с морошковым вареньем. Ну красота же! Юля подцепила оладушек, нагребла на круглый бок янтарное варенье и отправила в рот: внутри растеклась сладость. Ничего вкуснее, кажется, не ела! Пальцы лоснились, Юля облизала их и отставила поднос.

Комната была небольшая, но уютная: кровать, кресло и комод светлого дерева, мягкое сияние удивительного потолка. А еще огромное зеркало в резной оправе. Юля прошлась по комнате, выдвинула ящики. В верхнем нашла легкое хлопковое платье. Джинсы, конечно, были бы лучше, но и так сойдет. Скинула ночную рубашку и переоделась. На крышке комода лежал гребень. Юля пропустила через тонкие зубцы растрепанные со сна волосы, собрала их в хвост. Каждое действие тягучее, как во сне. Словно времени здесь не существовало.

Но любопытство звало дальше. Юля отворила дверь: в коридоре царил все тот же рассеянный свет. Первая дверь оказалась заперта, а за второй ждал огромный зал. Словно в местном ДК: колонны, паркет и воздуха столько – раскинь руки и закружись в танце. Как в старом мультике «Анастасия». Только трона и не хватает. А еще окон. В ее комнате тоже не было ни одного…

Нужно непременно найти окно!

Цель скинула с Юли сонное оцепенение. Она огляделась внимательнее: на другой стороне неприметная дверь. Может, балкон? Юля сделала пару шагов и замерла. Немой восторг сменился тревогой. Нарушать прозрачную тишину было боязно, казалось, выйдешь на середину зала – и тебя заметят.

Глупости какие! Никого здесь нет. Юля почесала нахмуренный лоб и решилась: шаги разнеслись гулким эхом, но никто так и не появился, чтобы выгнать ее из роскошного зала.

Ручка двери удобно легла в ладонь. Юля потянула на себя – поддается! – и заглянула внутрь. Сколько всего! Похоже на чулан для хранения реквизита. Юля проскользнула внутрь и сразу же запуталась в какой-то безразмерной шторе. Пылищи-то – Юля чихнула.

– Будь здорова!

– Спасибо, – откликнулась Юля и выпуталась из шторы. Никого… Юля с подозрением посмотрела на марионетку с голубыми глазами, висящую на стене. Ну нет… Так только в жутиках и сказках бывает! Кукла висела недвижно, пучила стеклянные глаза в пустоту.

Показалось.

Успокоившись, Юля отдернула штору. Никакого окна за ворохом ткани не обнаружилось. Зато в углу стояли лыжи. Широкие, с обшитыми мехом полозьями. Рядом нашлось устройство, в котором Юля с трудом опознала веретено, груда древней теплой одежды, какие-то шкуры и совершенно неуместный здесь плюшевый медведь. Будто краеведческий музей ограбили.

Не найдя ничего интересного среди старого хлама, Юля направилась было на выход, как вдруг над самым ухом раздалось:

– Что-то потеряла?

– А?

Юля вскинула голову. На стене – бубен. Светло-коричневый узор складывался в картинку: два светила в верхней части – глаза, раскидистое дерево под ними – нос, а тонкий узор понизу – ухмыляющийся рот.

– Что-то потеряла, говорю?

Если было бы можно распахнуть глаза еще шире, Юля бы это сделала. Линии узора на бубне расходились и сходились в такт словам. Словно губы. А затем натянутая на обод кожа вспучилась, превратилась в лицо.

– Если кажется, что пропало важное, ищи в своем сердце, – философски заметил бубен. – Не найдешь к третьей ночи, и все. Навсегда забудешь.

Ужас подступил запоздало, поднялся откуда-то из живота, прошел через горло и прорвался криком. Юля закричала прямо в висящее на стене лицо. Без шеи, без рук и тела. И только когда крик иссяк, она побежала.

Спокойствие понемногу возвращалось. Осмелев, Юля даже выбралась из угла за кроватью. Завернулась в одеяло и угнездилась в кресле. Если в доме есть небесный потолок, то почему бы не быть говорящему бубну? Тем более не простому, а шаманскому. И вообще, бубенмэн – Юля нервно улыбнулась забавному прозвищу – совет дать хотел, а она ему в лицо заорала. Невежливо как-то. Надо бы извиниться, но лучше потом. Как-нибудь.

А бубенмэн прав: чего-то не хватало. Привычного.

Юля еще раз обошла комнату, выдвинула все ящики комода и без особой надежды заглянула под кресло. Опустилась на коленки, прижалась животом к полу и сунула руку в подкроватную тьму. Ловись, рыбка… Есть!

Цепляя лямками пыль, из-под кровати выудился рюкзак. Красный кожзам с потертым карманом. С брелоком-чертенком на замке. Ее, Юлин.

Не вставая с пола, Юля оплела рюкзак руками и закрыла глаза. Потом привычным жестом залезла в боковой кармашек, вынула телефон. Разряжен, кто бы сомневался. Хорошо хоть зарядка с собой.

Юля нашла провод, воткнула его в гнездо, оглядела стены.

Так…

Интуиция подсказывала, что в комнате с чудесным потолком никаких розеток быть не может.

И как тогда жить эту жизнь?

Сдвинутая на середину комнаты кровать казалась беззащитной. Нет рядом двух великанов-стен. Только пустота и одиночество. Комод тоже не на привычном месте. Даже кресло отставлено в сторону. В центре нестройно толпящейся мебели сидела Юля и в который раз уже жала на кнопку включения. Экран даже не загорался.

Страшное чувство. Словно часть ее личности вымарали из альбома. Нет больше.

Ни фоток, ни плейлиста, ни заставки. Что было у нее на заставке?

Вспомнить было до одури важно.

Когда потолочное небо стало медленно и неотвратимо перетекать из розового в чернильное, дверь тихо отворилась.

– Дорогая, что случилось? – раздался вкрадчивый голос.

Уставшая, Юля, не поднимая головы, процедила из-за завесы русых волос:

– Где. Здесь. Розетка? Здесь же есть розетка?

Еле слышный шорох шелка. Бережные пальцы коснулись спутанных Юлиных волос, перебрали пряди.

– Ты расстроилась из-за этой глупой игрушки? – Телефон мягко, но уверенно перекочевал в изящную руку – овальные ногти, тонкие пальцы и запястье. – Милая, она просто сломалась. Хочешь, я покажу тебе чудо?

Юля кивнула. Плыть по течению, слушать бархатный голос. Так проще спрятаться от разрастающейся внутри пустоты.

– Пойдем. – Женщина подняла Юлю, потянула за собой. – Знаешь, ты такая красавица в этом платье. Улыбнись, грусть тебе не к лицу.

Увлекаемая теплым голосом, Юля шла за светловолосой женщиной по знакомому уже коридору. Они миновали дверь в зал и свернули на винтовую лестницу. Голова кружилась. Юля схватилась за резные перила из того же светлого дерева, что и вся мебель в доме. Лестница заворачивалась в спираль, уходила будто бы в самое небо. И правда, над головой не крыша, а усыпанный звездами купол.

Они вышли на небольшую круглую площадку. Юля замерла, буквально потеряла дар речи: сколько хватало глаз – тьма и звезды. Крупные, яркие. Даже внизу. Земли будто не существует.

– Смотри туда, на север, – указала женщина, неведомо как ориентируясь в окружающей ночи.

– Ничего не вижу…

– Еще мгновение. – Она щелкнула пальцами. Щелчок совсем тихий, но в ответ из мрака донесся мощный звук, будто гигантская тяжелая ладонь ударила по воде. И мрак разрезал зеленый сполох. Пролился в небе и медленно угас. Затем еще один. И еще. Красные протуберанцы перетекали в зеленые, растекались по небу, змеились хвостами и дугами. Раскрашивали тьму.

Юля поймала себя на том, что стоит, открыв рот в восхищенном «О».

– Это же, – голос с трудом рождался в перехваченном горле, – северное сияние?

– Да, люди называют это так.

Юля склонила голову набок, прислушалась. Небо пело треском и хлопками перед каждой яркой вспышкой.

– А что там шлепает? Что происходит?

– О, там веселая игра. В мяч.

Понятнее не стало, но Юля решила оставить эту загадку на потом. Небесные огни завораживали, лишали желания мыслить.

Хозяйка хлопнула в ладоши. Сполохи прекратились. Сияние медленно таяло, растворялось во взявшей свое черноте.

– Пойдем, дорогая, стол уже накрыт.

– Да, мама, – завороженно кивнула Юля, забыв и о телефоне, и об оставленном в комнате рюкзаке.

Утро началось с аромата свежей выпечки и привычного прикосновения маминых губ:

– Гуляй где хочешь, все двери открыты для тебя, дорогая. Мне пора на смену.

– До вечера, мам, – шепнула Юля и отдалась пододеяльному уюту.

Но сон не шел. Отдохнувшее тело требовало активности.

Юля села, уплетая оладьи, задумчиво перебрала впечатления вчерашнего дня. Дом большой, кажется, вчера она исследовала не все комнаты. Интересно было бы все же найти окно и взглянуть, как оно там, снаружи, при свете дня.

Новое платье, голубовато-молочное, с вышивкой на подоле и рукавах, ждало на спинке кресла. Покончив с завтраком, Юля нырнула в него, покрутилась перед зеркалом и отправилась в маленькое путешествие.

Свобода! Иди куда хочешь, делай что хочешь – и никаких поручений по дому!

Комнаты сменялись одна другой. За дверью, которая вчера была закрыта, нашлась огромная ванна, почти бассейн. Вода стекала в нее прямо по каменистой гряде, заменяющей одну из стен. Мамина гардеробная, длинные ряды роскошных нарядов вдоль стен и зеркала, зеркала… Юля даже решилась накинуть поверх платья удивительную шубку из белого меха, мягкого и невесомого.

А затем Юля нашла каминную. Плетеное кресло-качалка заняло ее надолго: сначала Юля раскачивалась что есть силы, как на качелях, потом дремала, представляя себя в лодке посреди бескрайнего океана. Лениво оглядывая комнату со своего лежбища, она заметила, что каминная заканчивается лестницей вниз. Узкой и на удивление темной.

Чулан? Для дров, например? Нужно же чем-то топить камин…

Качнувшись последний раз, посильнее, Юля спрыгнула на пол. Любопытство звало, толкало в спину.

Помня вчерашний долгий путь наверх, Юля ждала, что ступени растворятся во тьме, но лесенка оказалась короткой. А дверца в конце пути – запертой.

Нечестно! Мама сказала, все двери открыты для меня!

Что же там? Пробраться внутрь стало делом принципа.

Замочная скважина молчала непроглядным мраком – ничего не видно. Раздосадованная, Юля вернулась наверх. Должен же быть ключ?

Искать было особо негде, поэтому Юля сразу взялась за каминную полку. И внезапно легко нашарила холодный металл ключа. То ли угодливо оставленный на случай, если понадобятся дрова, то ли просто забытый.

Дрова – это скука. Пусть в чулане ждет чудо!

Впрочем, если там окажутся дрова, Юля затопит камин. Треск поленьев тоже своего рода чудо.

Замок поддавался с трудом, неповоротливо, словно его давно не открывали. В недрах двери натужно щелкнуло. Юля толкнула на удивление тяжелую дверь. Что тут у нас?

Глазам, уже привыкшим к полумраку лестницы, потребовалось несколько мгновений, чтобы настроиться на тьму тайной комнаты. Юля прищурилась.

На узкой деревянной кровати спиной к двери сидела девочка. Младше Юли, лет десяти. Две косички по спине.

Юля нахмурилась. Что-то крутилось в сознании. Что-то знакомое, но забытое. То, чего ей все это время не хватало.

По рукам пополз холод, перетек по лопаткам, спустился вдоль позвоночника. Как? Как Юля могла забыть…

– Майка?

Сестра не обернулась. Вообще не двигалась.

Почему Майка в этом холоде, в этом чулане?..

Ступор мгновенно прошел, Юлю буквально подбросило к сестре. Обнять, обогреть, вывести отсюда.

Сложенные на коленях руки твердые. Неживые. Каменные.

Юля заглянула в склоненное лицо сестры и отскочила. Это не Майка, другая.

Но где же тогда Майка?!

Восемь – ровно столько Юлиных шагов помещалось в каминную комнату. От одной двери до другой, в чулан. Те восемь, что она делала от чулана, неизменно заставляли горбиться. Легкий холодок поселялся между лопаток, и казалось, чей-то взгляд буравил спину. Юля даже несколько раз отваживалась спуститься и проверить: девочка была все так же каменно неподвижна.

Куда больше, чем девочка в чулане, Юлю беспокоила пропавшая сестра. Майка-Майка, где ты?

Словно и не было: кровать в комнате одна.

Но ожившая память подкидывала воспоминание за воспоминанием.

Майка – вечная проблема, хвостик недовольной Юли. Захочешь – не отвяжешься. Стянутое одеяло, когда так хочется понежиться подольше. Майка забиралась под одеяло и, как назло, прижималась ледяными ступнями к Юле: поднимайся, засоня!

Майка – хочу две, две косички, а не одну!

И вечный спор, не поддающийся логике: я старше, я в мае родилась, а он раньше июля. И никакие четыре года разницы не в счет.

Майка-торопыга, ее действительно ждали в июле. Мама шутила: что ж мне, вторую дочь Юлькой называть? Но младшая, словно не желая повторять за сестрой, преждевременно родилась на излете весны.

Сколько раз Юля мечтала: не будь сестры, жилось бы проще. Но вот Майки нет, и пусто. Как она могла раньше не заметить?

И что Юля скажет маме? Потеряла сестру…

И спросить не у кого. Не у статуи же в чулане!

Озарение, как ему и положено, настигло внезапно. Рухнуло на голову, как скомканные вещи из шкафа. Бубенмэн! Бубенмэн ведь говорил что-то о потере!

Юля наскоро закрыла чулан, вернула ключ на место и бросилась в коридор. Лишь бы он еще был там, в маленькой комнате через зал.

Рывком распахнув дверь, Юля влетела в дурацкую штору, запуталась в ней так, что в комнату вкатилась кубарем. Ушибленное колено саднило, но это мелочи. Вот он, на стене, причудливо расписанный бубен. Обескураживающе плоский.

– Здрасте, – полувопросительно выдала Юля. Никакого ответа. – Просыпайтесь! Мне правда жаль, что я на вас наорала.

Бубен оставался бубном. Может, нужно в него постучать? В бубны ведь бьют, да?

Мысли метались, Юля цеплялась за них, как космонавт, уплывающий в открытый космос. Потому что, если не действовать, придется признать, что ей до одури страшно.

Лыжи? Нет, не подойдут… А вот эта странная палка, скипетр какой-то, вполне. Юля сжала его обеими руками и замахнулась.

– Просыпайся, говорю!

– Типичный человек: чуть что – сразу драться. Никакого воспитания.

От неожиданности не успевшая ударить Юля разжала пальцы и получила по ноге импровизированной колотушкой. Поджала ушибленную ногу, едва не упала снова.

Натянутая на обод кожа вспучилась, под узором проступило недовольное лицо. Второй раз это шокировало не меньше, и Юля заорала бы, но вместо этого выпалила:

– Я нашла, нашла, что потеряла!

Бубенмэн скептически вскинул бровь:

– Тогда почему ты еще здесь?

– Потому что не знаю, где искать.

– Так нашла или потеряла?

– Потеряла, я сестру потеряла! Где Майка? Вы знаете?

– Понятия не имею, – отрезал бубенмэн, и лицо его начало опадать, всасываться в разглаживающуюся кожу.

– Подождите! – В горле встал ком, голос сорвался. – Я нашла девочку в чулане! Но это не моя сестра, не Майка…

Бубенмэн замедлился, а потом и вовсе проступил четче, снова обернулся лицом:

– Нашла лунную дочку, говоришь? Это не то, что ты потеряла, глупая. Искать надо в себе.

– Я потеряла сестру! – Юля снова перешла на крик: бессмыслица разговора злила до отчаяния.

– Сестра твоя ровно там, где должна быть. А вот где ты сама?

– Хватит говорить загадками! Где Майка должна быть, что за лунная дочка?.. Я думала, вы поможете.

– А я что делаю? – проворчал бубен, снова теряя лицо. – Ты просто не слышишь главного. Помни, остался один день.

– Один день до чего?

Но в комнате снова пусто. Она съежилась, сжалась в кольце своих рук и застыла. Нет помощи, нет времени, нет Майки. Есть только отчаяние.

– Ты что здесь делаешь, дорогая? – В мамином голосе беспокойство. Юля всхлипнула, но голову не подняла. Это было выше ее сил.

– Я… Майку… Майку потеряла…

– Что потеряла?

Нелепость вопроса заставила Юлю вскинуть голову:

– Сестру, – дыхания хватило только на это слово, а потом… Юля с ужасом осознала: в мягких чертах лица, светлых почти до прозрачности глазах, в круглых плечах и серебристых, редких волосах стоящей напротив женщины нет ровно ничего, что хоть немного напоминало бы саму Юлю, пропавшую Майку и… маму.

Кто она такая? Если в чулане лунная дочка, то перед Юлькой… Луна?

– Сестру, – задумчиво повторила женщина и почему-то начала обходить Юлю по кругу, словно не знала, как к ней подобраться. Взгляд изучающий.

Нельзя показать, что поняла. Что вспомнила маму. А вот девочка в чулане, вдруг девочка в чулане поможет? Юля вскочила, сжала кулаки:

– Где моя сестра? Две косички, я всегда ей заплетала! Мы с ней комнату делили, а тут… Кровать одна, ни вещей ее, ни игрушек… Где моя сестра, мама? – Последнее слово далось через силу, но, похоже, ход был правильный: взгляд женщины смягчился.

– Успокойся, ну что ты, моя дорогая. – Юле хотелось вопить. Почему, почему она не называет ее по имени? Неужели даже этого не знает? – Сестра уехала… В гости. Да, в гости. И игрушки взяла с собой. Я просто забыла тебе сказать. Не думала, что это тебя так расстроит.

Лунная женщина осторожно приблизилась, потянулась к Юле.

– Когда она вернется?

– Завтра. Да, завтра. Ты проснешься, а она уже рядом.

Хорошо бы. Юля всхлипнула, стала мягкой, податливой, позволяя себя обнять.

Казалось, после такого не уснешь, но измученная паникой Юля упала на кровать, а когда пришла в себя, потолок снова разливался розовым. Юля повернулась и с удивлением обнаружила в комнате вторую кровать, пустую. И еще один комод.

– Посмотри, кого я привела, дорогая.

Юля подскочила от неожиданности: не только новая мебель имела свойство появляться без единого звука.

В дверях стояла лунная женщина. А рядом с ней – каменная девочка: бледная и словно еще не до конца ожившая.

Кольнуло неожиданное разочарование. Юля, конечно, не надеялась, но как хорошо было бы увидеть Майку. И все же – получилось! Вот она, девочка, пропуск домой.

– Сестра! – Юля заключила ее в кольцо рук, обняла крепко, затылком чувствуя взгляд лунной женщины. – Я скучала!

И девочка внезапно ответила на объятия, прижалась крепче.

– Ну, дорогие мои, мне пора, работа не ждет. Думаю, вы найдете чем себя занять. – Лунная женщина чмокнула Юлю в лоб, заглянула ей в лицо и обернулась к новоявленной Юлиной сестре: – Помнишь, о чем мы договорились? Веди себя хорошо.

Девочка кивнула, но, стоило лунной женщине скрыться за дверью, оттолкнула Юлю. Взгляд светлых глаз острый, недобрый. Девочка забралась на кровать с ногами, уставилась в стену.

И что это было? Юля растерянно топталась у двери. Изучала новоиспеченную сестру. Вздернутый носик, косички серебристые, ну точь-в-точь локоны лунной женщины. Только в лице никакой мягкости.

И как к ней, колючке такой, подступиться?

Юля вздохнула, подсела к ней на кровать.

– Эй, ты как? – Юля нашарила взглядом привычный поднос с завтраком у своей кровати. – Голодная?

– Отвали! – отвернулась.

– Я пытаюсь проявить гостеприимство, – мягко откликнулась Юля.

– Гостеприимство? Ты заняла мою комнату!

Так. Дело плохо.

– Слушай, я с радостью ее тебе уступлю. Мне бы домой, у меня там своя комната. И сестра… Наверное.

– Наивная. Теперь я твоя сестра.

– Что? Ну уж нет. – Юля начала закипать.

– Не веришь? – Девочка внезапно схватила Юлю за руку и потянула с кровати, к зеркалу. – Смотри!

Какого… Юля подцепила пальцами прядку спутанных волос. Серебрятся! Они серебрятся! Никакого мышиного русого – мама краситься строго запретила, – тот же странный цвет, что у девочки рядом.

Юля отошла от зеркала. Загремела ящиками комода, но нашла только очередное платье. Джинсы. Срочно нужны джинсы. Платье полетело на пол. Выбора Юлю лишили, но в ночнушке тоже сойдет.

– Тебя как зовут? – буркнула Юля. – Я Юля. А ты?

Молчание.

– У тебя что, нет имени? Тебя мать как называет?

– Дорогая…

Час от часу не легче!

– Она тебе вообще мать? Или ты тоже… Как я.

– Не знаю. Не помню. И ты забудешь, со временем.

– Нет уж! Я отсюда выберусь.

Юля заглянула под кровать. Вот он! Рюкзак!

Внутри удручающе пусто. Телефона нет. Только бессмысленные здесь тени, блокнот да банковская карта.

– Слушай. – Юля оглянулась на девочку. – Хочешь, я тебе имя придумаю? Будешь… Лилей. Это цветок такой – лилия. Он разный бывает, но ты словно белая лилия. Нравится?

И снова молчание. Спрятала лицо за тонкими косичками.

– Если не хочешь, коне…

Девочка врезалась в Юлю, обхватила тонкими ручками. Крепко.

– Нравится. Лиля… Нежно так.

Юля улыбнулась. В глазах отчего-то поселилась резь.

– За что она тебя в камень-то?

– А я вот такую, как ты, внезапную сестру… съела. – Лиля вскинула голову, взгляд снова колкий, внимательный. Юля налилась страхом, тяжелым, будто свинцовым. – Шучу! Не съела. Утопила.

Лиля рассмеялась. Юля натянуто подхватила в ответ, искренне надеясь, что вторая часть – еще одна шутка.

– Ты подарила мне имя, я укажу тебе путь домой, – серьезно заявила Лиля, – но от этого не будет толка, пока ты не поймешь…

– Что я потеряла? – Юля усмехнулась, перевела взгляд на бубенмэна, снимая вопрос у него с языка.

– Это верно. – Кажется, он кивнул бы, но для этого нужна шея. Поэтому бубенмэн растянул губы в улыбке так сильно, что кожа скрипнула.

– Я думаю, – Юля поймала Лилин взгляд, – я потеряла себя. Ну, в смысле… Я даже в зеркале теперь выгляжу не как я.

– Да неужели! Быстро соображаешь, как все люди, – не удержался от иронии бубенмэн.

– Чтобы выбраться, нужно вспомнить себя. И начать нужно до того, как ты отправишься в путь. Какая ты, Юля?

Да обычная. Ничего особенного не вспоминалось. Юля пожала плечами и принялась разглядывать коленки, торчащие из-под ночной рубашки. Худые, острые. Точно!

– Я терпеть не могу платья. И в ночной рубашке не сплю, это… – В груди потеплело, словно вдруг включились эмоции. – Блин, да только у бабулек бывают ночные рубашки! Я люблю джинсы. Джинсы и футболка – лучшая одежда.

– Пойдет! – кивнула Лиля. – С этого вполне можно начать. Но ты вспоминай еще. И запоминай. Времени у тебя – всего лишь ночь…

– Сейчас же день!

– Это здесь день, а там, на твоей стороне, ночь! Пока луна идет по небу, она не сможет тебе помешать. Поняла?

– Ну вроде…

– Куда идти – подскажу. – Лиля деловито перебрала древнюю теплую одежду, пылившуюся в углу, протянула Юле. – Но не это важно. Важно весь путь, шаг за шагом, – что бы ни случилось – вспоминать. Какая ты? Что любишь, а что нет? Чего хочешь? Поняла?

– Угу. А она за мной не вернется? Потом…

– Луна в редкие ночи может спуститься на землю. И не слишком хорошо различает людей. Не волнуйся.

Натянув предложенные штаны и торбаса¹, накинув шубу, Юля взяла Лилю за руку.

– Может, со мной пойдешь? Вдруг она снова превратит тебя в камень? За то, что мне помогла…

– Мне нет места в твоем мире, слишком давно я его забыла. Если это вообще был мой мир. – Лиля улыбнулась, но глаза выдали возраст, совсем уже не детский. – Не волнуйся, мы с мамой давно вместе, и подход я найду. Подарю ей что-нибудь, например имя, как ты подарила мне. Ты знаешь, мы ведь обе не умеем отдавать. Пора учиться.

Юля шмыгнула носом. Уходить почему-то становилось все тяжелее. Лиля задумчиво спросила у бубенмэна:

– Вроде все? Ничего не забыла?

– Лыжи, – бубенмэн глазами указал на стоящие в углу раритеты, – ты забыла навострить лыжи.

– Лыжи? – Юля встряхнулась. – Только не говорите, что меня ждет лыжный марафон. Ненавижу лыжи!

– Отлично, вспоминай дальше! – подбодрила Лиля.

– Я зачарую их, глупая, – презрительно поджались кожаные губы. – Будут следовать за тобой, пока не понадобятся. И после сами покатят.

– Спасибо, бубенмэн! – выпалила Юля и по наитию, внезапно даже для себя, чмокнула его в щеку.

– Надо же, она и мне имя дала! – Он захохотал, и смех его бухнул раскатами грома.

– Пойдем, – окликнула Лиля и потянула Юлю из комнаты.

– Не ввязываться в волейбол, догнать лося и держаться крепко. Чудесные инструкции! А главное – все понятно.

Возмущение нахлынуло запоздало, поэтому причитала Юля исключительно в пустоту коридора, который должен был вывести наружу. Лиля скрылась, едва доведя ее до двери и скороговоркой выдав нелепые указания. Юля бы догнала, потребовала объяснений, но время поджимало. Она это знала, звериным каким-то чутьем, ощущением надвигающейся катастрофы. Вперед, скорее, скорее.

В узком коридоре не предвиделось ни волейбола, ни лосей. Юля просто бежала, отдавалась движению. И потому не сразу поняла, что с потолка сыплется белая крупа. А когда сознание включилось, снегопад разошелся, стало не падать – мести.

Стены раздвинулись, все заполнили ветер и вьюга. А еще – ночь.

Юля остановилась. Коридор хорош тем, что пути всего два: вперед и назад. Как найти дорогу в снежном нигде?

И никаких ориентиров. Ни яично-желтого фонаря, ни вереницы окон…

Было! Это уже было.

Воспоминание ударило в солнечное сплетение, дыхание перехватило, и Юля судорожно хапнула ртом морозный воздух.

Майка крутилась рядом, засыпая ее вопросами: куда собралась? а меня накрасишь? я с тобой! Юля отмахивалась, перерисовывая стрелки. Судорожно искала зарядку на заваленном тетрадками столе. Спешила, подгоняемая Настиными сообщениями. Шикала на прилипалу-Майку.

Собралась и только потом заглянула на кухню:

– Ма, я к Насте с ночевкой, можно?

Она нечасто так просилась и потому не ждала отказа. Но мамина дурацкая работа – день-ночь-отсыпной-выходной – все перечеркнула. И Майка, трусиха Майка, вроде не маленькая, а темноты боится. Потому в коридоре всегда оставляли зажженным светильник-полумесяц. А старшая сестра шла в довесок к защите от монстров.

Юля бесилась от глупого страха сестры. Если Майка сильно доставала капризами, специально сочиняла небылицы про барабашку в дальнем углу коридора. Это было легко. В детстве Юля тоже пугалась ночной темноты. Вот только для нее никакого светильника не покупали.