Kitabı oxu: «Завтрашним почерком»

Глава 1

21 марта. Он скажет: «Оценщики приезжают, когда река уже всё оценила». Не смейся, он не шутит.

Дом стоил четыре миллиона двести, если продавать его летом и не водить покупателя в подпол.

Эту цифру я вывела ещё в поезде, по фотографиям нотариуса. Я люблю считать в поездах: за окном всё уезжает, а цифры остаются. В Лодейск я приехала двадцатого марта, в шестом часу вечера, с сумкой, ноутбуком и лазерной рулеткой, и до Посада шла пешком, потому что такси здесь по-прежнему вызывали через какую-то тётю Любу, а тёте Любе надо было звонить на домашний.

За двадцать семь лет Посад не стал ни лучше, ни хуже. Он стал дешевле. Улица всё так же сползала к реке, деревянные дома всё так же стояли к ней боком, будто не желая разговаривать, только половина окон теперь была заколочена, а на воротах висели объявления про откачку септиков. Лода лежала подо льдом, серая и широкая. А выше по долине, километрах в трёх, поперёк всего неба тянулся ровный земляной вал плотины, длинный, как край стола. За этим столом сидело водохранилище. Здесь его зовут Морем, без всякой иронии, и в детстве я думала, что море всегда так и устроено: стоит над тобой, и ты живёшь внизу.

Я готовилась к этой поездке примерно как к стоматологу. Решила, что ничего не почувствую, и всю дорогу в этом не сомневалась. На калитке оказалась та же щеколда с секретом, и моя рука сама подняла её снизу, чуть вбок, как не поднимала двадцать семь лет. Вот тут я и разозлилась. Неприятно, когда тело помнит то, чего ты у него не заказывала.

Веранда просела на угол и держалась на одной привычке, минус сто пятьдесят. Запах минус ещё столько же. Запах в отчёт не впишешь, но покупатель чует его раньше, чем снимет ботинки: мокрая известь, старая картошка и река, хотя до реки было сорок метров по огороду, и река стояла подо льдом. Итого три девятьсот.

И ещё на торцах брёвен у крыльца сквозь грязь проступала старая краска, цифрами: четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать. Так метят, когда дом разбирают и собирают на новом месте. В документах об этом не было ни слова, и в цену я это пока не вносила.

Я ещё стояла с фонариком у стены, когда за спиной скрипнула калитка.

— Верка, — сказал мужской голос. Не спросил, а установил.

Он был маленький, сухой, в ватнике и с кастрюлей, которую держал перед собой через полотенце, как держат что-то живое. За ним из темноты выглядывала девочка лет десяти, в шапке с оторванным помпоном.

— Вера Андреевна, — сказала я.

— Ага. — Старик оглядел меня, рулетку, фонарик. — Ефим я. Не помнишь. Ты мне гвоздём велосипед проколола, в девяносто восьмом. Нотариус сказала, приедет внучка продавать. На, суп.

— Спасибо, я не голодна.

— А это не тебе решать, — сказал Ефим и поставил кастрюлю на перила веранды, которые от этого заметно задумались. — Плита там работает, если пальцем вот так прижать. Газ я не перекрывал. Соня, пошли.

Девочка не пошла. Она смотрела на рулетку с красной точкой.

— Дед говорит, вы можете сказать, сколько что стоит, — сказала она.

— Могу.

— Всё?

— Всё, у чего есть покупатель.

— А я сколько стою?

— На детей нет рынка, — сказала я. — Это хорошая новость.

Соня подумала и кивнула, как человек, которому впервые ответили по существу.

— Дед сказал, вы за два дня управитесь и уедете.

— Дед прав.

Они ушли. Суп был с перловкой, горячий до самого дна, и я съела его стоя, из кастрюли, и это была первая еда за день. Думать о том, что мне это было приятно, я не стала.

В семь позвонили из банка. Они звонят в семь, когда человек уже дома и ещё не выпил. Милый девичий голос напомнил мне, что я, Вера Андреевна Лазарева, являюсь поручителем по кредиту общества «Кирилл и партнёры», которое перестало быть обществом и лишилось как Кирилла, так и партнёров, что сумма составляет два миллиона четыреста тысяч рублей и что до первого мая банк готов обсуждать варианты, а после первого мая будет обсуждать их суд. Я сказала, что продаю недвижимость. Голос искренне порадовался за меня.

Вот зачем я сюда приехала. Не за прошлым, не за корнями и не по какой-нибудь другой причине, которую можно рассказать подруге. Бабушка, с которой я не разговаривала с девяти лет, умерла в сентябре и оставила мне единственную вещь на свете, способную покрыть мою единственную глупость. Я называю это удачным стечением обстоятельств и стараюсь не называть никак иначе.

Спала я на её диване, в свитере.

В семь утра вышла на кухню поставить чайник и увидела на столе листок.

Вечером никакого листка здесь не было. Клеёнку под ноутбук я протёрла сама: на ней были крошки, которым на вид было года два. Теперь ноутбук стоял на месте, а рядом, прилипнув уголком к клеёнке, лежал узкий лист в линейку, влажный, как чек, забытый в кармане под дождём.

Я прочитала его, не беря в руки. Потом прочитала ещё раз и пошла проверять дверь.

Крючок был накинут изнутри. Окна в этом доме не открывали с тех пор, как их последний раз красили, и краска держала рамы лучше любых шпингалетов. На крыльце лежал ночной снег, а в нём мои вчерашние следы, уже оплывшие, одни, носками к двери. Я постояла там в носках, пока не замёрзла, и вернулась к столу.

Теперь про почерк. Десять лет я пишу пометки зелёной пастой, потому что красным пишут заказчики. Буква «т» у меня на трёх ножках, как в прописях, и за это снижали в школе. «Д» с хвостом вниз, крючком. Подпись мою банки с первого раза не принимают. На листе были и зелёная паста, и «т», и хвост. Дата стояла сегодняшняя. Нижний край расплылся бледным пятном, будто листок окунули в воду, а на обороте карандашом шли столбики цифр, мелко, чужой рукой.

У меня похолодели пальцы. Я заметила это как посторонний факт, вроде трещины в фундаменте: есть, надо учесть.

Я знала одного человека, способного расписаться за меня так, что я бы поверила. Но Кирилл сейчас был, по слухам, в Черногории, и подделывать ему ничего не пришлось. Договор поручительства я подписала сама. Этой самой рукой, на три ножки, и ещё улыбалась, пока подписывала.

Ручка лежала в сумке, а сумка у меня в ногах. Я проверила и это, потом убрала лист под сахарницу и заварила чай. Шутка стоила дорого: кто-то узнал мой почерк и приехал в Лодейск в марте. Мне было почти любопытно, кому я задолжала ещё и это. Почти, потому что чай я так и не допила, а руки всё никак не согревались о кружку.

В половине десятого я пошла мерить огород и нашла в нём мужчину.

Вернее, он стоял чуть ниже огорода, у самой кромки, там, где бабушкин забор сдался и лёг в снег. На льду у берега лежал бур, рядом с ним рейка с делениями, а сам он сидел на корточках над лункой и писал в блокнот голой рукой. Рука была красная. Перчатка торчала у него из зубов. Вдоль всего моего берега шли другие лунки, старые, затянутые серым льдом, штук двадцать, и это явно была не первая его неделя на моём заборе.

— Это частная территория, — сказала я.

Он вынул перчатку изо рта.

— Двадцать метров от воды — нет. Водный кодекс. Я бы показал статью, но у меня руки мокрые.

— Вы от кого?

— От реки, по большей части. Ремизов, гидролог. — Он посмотрел мимо меня на дом и на просевший угол веранды, и посмотрел так, как смотрю я сама, быстро и сверху вниз, без всякой вежливости к стенам. — А вы, значит, внучка Зои Павловны. Ефим говорил, приедет какая-то из Москвы продавать.

— Вера Лазарева. Я оценщик.

Лицо у него было длинное, небритое, со складкой между бровей. Такие дома покупатель сначала проходит мимо, а через неделю возвращается посмотреть ещё раз: некрашено, зато несущие на месте. Он снова опустил глаза в блокнот, записал что-то и сказал, не поднимая головы, ровным голосом, каким диктуют показания прибора:

— Оценщики приезжают, когда река уже всё оценила.

Я не засмеялась.

Мне и не хотелось. У меня вдруг заныли зубы, как от ледяной воды, и снег под ботинками стал очень отчётливым, каждая крупинка. Где-то на том берегу лаяла собака. Я смотрела на его красную руку и думала, что под сахарницей у меня лежит этот самый разговор, и впервые за много лет мне было по-настоящему страшно, без всякой причины, которую можно было бы посчитать.

— Кто вам это сказал? — спросила я.

Ремизов поднял голову.

— Что сказал?

— Эту фразу. Кто вас попросил мне её сказать?

— Никто не просил. — Складка между бровей стала глубже. — Я её только что придумал. Неудачно?

— Вы вчера были в доме?

— Я в этом доме был последний раз на поминках, ел кутью. Вам нехорошо?

Он встал. Роста в нём оказалось больше, чем я прикинула, и он так и остался стоять ниже меня по склону, не поднимаясь, как будто понимал, что подходить сейчас не надо. Я сказала, что мне хорошо. Сказала, что я не завтракала. Голос у меня вышел деловой, и я этому обрадовалась, как находке.

— Вы что здесь меряете? — спросила я.

— Сколько воды под этим льдом и как быстро её становится больше. В апреле напишу заключение для района. — Он кивнул на дом. — Ваш стоит на старом русле. Я бы на вашем месте поторопился с продажей. Или передумал. Я ещё не решил, что из этого вам советовать.

— А моя цена в вашем заключении будет?

— Цены не будет. Будет синяя линия на карте, и ваш дом окажется за ней. — Он подумал и добавил без всякого удовольствия: — Думаю, половина.

Половина от трёх девятисот. Это было меньше двух миллионов, а мне нужно было два четыреста. Я посчитала это быстрее, чем успела возненавидеть его, и успела всё равно.

— Вы всем так сообщаете? — спросила я.

— Обычно мне никто не приходит сказать, что я на частной территории.

Он натянул наконец перчатку, и я ушла, не прощаясь, по собственным следам, и только у крыльца заметила, что считаю шаги. Сорок два. Я не знаю, зачем мне это было нужно.

Весь день я мерила комнаты. Цифры вели себя прилично, рулетка не врала, и к вечеру я почти договорилась с собой: Ремизов сказал это первым кому-то другому, фраза ходит по городу, а записку подбросили ради спектакля. Что крючок был накинут, я пока отложила. В работе всегда есть строка, которую заполняешь последней.

Комната, где я жила до семи лет, оказалась кладовкой на восемь с половиной метров. В памяти она была больше. На косяке кто-то отмечал карандашом мой рост, и последняя чёрточка приходилась мне примерно по рёбра. Я измерила комнату, записала площадь и закрыла дверь аккуратнее, чем нужно.

Оставалось посмотреть подпол.

В детстве мне туда было нельзя. На люке в полу кухни, в двух шагах от стола, висел амбарный замок, и бабушка по вечерам проверяла его, подёргав, как другие проверяют газ. Больше она почти ничего не проверяла: я могла уйти на реку на весь день, и никто не спросил бы. Теперь замка не было, остались только петли. Я взялась за кольцо и поймала себя на том, что стою на краю, не наступая на крышку, в свои тридцать четыре года, с рулеткой. Мне стало смешно и немного стыдно.

Крышка поднималась с такой неохотой, будто её держали снизу. Из темноты пахнуло тем самым утренним запахом, только теперь без примесей. Я посветила телефоном. Лесенка уходила вниз на четыре ступени и на пятой кончалась, потому что дальше стояла вода, чёрная, совершенно спокойная, с белым пятном моего фонарика.

Минус ещё двести. Я оставила люк открытым, чтобы сфотографировать при лучшем свете, и тут заметила на гвозде над плитой бабушкину книжку, толстую, с верёвочкой вместо закладки. Я помнила её. Она всегда там висела, и я всегда думала, что это рецепты. Я сняла её и открыла. Узкие листы в линейку, столбики цифр карандашом, мелко, и никаких рецептов.

Я достала лист из-под сахарницы и положила рядом. Та же бумага, та же рука на обороте.

Мне сразу стало легче, честное слово. У шутки появился адрес: кто-то был в этом доме и брал бумагу отсюда. Кто-то, у кого есть ключ, а ключ в этом городе есть, наверное, у половины соседей. Оставался только почерк, и его можно было проверить. Я вырвала из книжки лист с самого конца, села за стол и зелёной пастой, не торопясь, своей обычной рукой переписала всё слово в слово, вместе с датой.

Я положила их рядом. Мой был только ярче, а так никакой разницы: те же три ножки, тот же крючок. Я смотрела на них довольно долго. Я хотела увидеть хоть что-нибудь неправильное, неуверенный нажим, чужой наклон, и не увидела, и от этого мне стало обидно, как будто меня обокрали на что-то, чего я никогда особенно не ценила. Потом я потянулась за телефоном, чтобы снять оба, и задела лист рукавом. Он съехал со стола, качнулся в воздухе, как все лёгкие вещи, которым некуда спешить, и лёг на чёрную воду в люке.

Лезть за ним я не стала. Старая тетрадная бумага, остаточная стоимость ноль. Я посмотрела, как он темнеет и уходит под ступеньку, опустила крышку и пошла спать. Уже из коридора мне показалось, что снизу стукнули, негромко и один раз, как костяшкой в дверь. Доска, решила я. Там, где стоит вода, всегда плавает какая-нибудь доска.

Утром на столе лежал второй.

Глава 2

22 марта. Он предложит больше. Не думай, что это вся цена.

Я прочитала его стоя и в носках, и на этот раз дверь проверять не пошла.

Вместо этого я оделась, причесалась, положила лист в прозрачный файл, а файл в папку, и написала на папке маркером: «Лодейск. Прочее». У меня есть такая папка на каждом объекте. В неё идут соседи, которые утверждают, что межа проходит иначе, старухи с документами на дедушкин сарай и один раз был мужчина, предлагавший доказать, что под домом лежит золото. Всё это не ложится в отчёт, но всё это кто-нибудь написал, и зачем-то написал, и обычно это «зачем-то» стоит дороже всего дома.

«Он предложит больше». Единственным «он» в моей жизни на тот момент был Ремизов, и предлагал он пока только половину. Это даже успокаивало: автор записок ошибся, а значит, был человеком. Значит, ему можно было посмотреть в лицо.

Было воскресенье, в окнах у Ефима горел свет, и я пошла к нему. Не за супом, а вернуть кастрюлю.

Дом у него был такой же, как мой, только живой, и это меня задело сильнее, чем я ожидала. Те же низкие окна и тот же угол печи, но пахло канифолью и жареным луком. По всему столу были разложены внутренности какого-то приёмника. Соня сидела на подоконнике, подтянув колени, и ела хлеб с вареньем над раскрытым учебником, стараясь капать мимо страницы.

— Садись, — сказал Ефим, не поднимая головы от паяльника. — Картошка на плите.

— Я на минуту. У кого есть ключ от бабушкиного дома?

— У всех.

— Что значит «у всех»?

— На гвоздике в сарае висит, — сказала Соня. — За лопатой. Все знают. Зоя Павловна так велела, когда болела, чтоб ей воду носили.

— Кто носил?

— Я носила. Дед. Тётя Галя. Дядя Илья носил, он тяжёлое.

— Какой дядя Илья?

— Ремизов твой, — сказал Ефим. — С буром. Садись, говорю, остынет.

Я села. Мне не хотелось этого признавать, но картошка была с салом, а я уже двое суток жила на кофе и злости. Он так и не поднял головы, и я положила на стол прозрачный файл, рядом с его паяльником, оборотом вверх. Цифрами. Почерк я показывать не стала.

— Кто-то ходит ко мне по ночам, — сказала я. — И оставляет вот это. Вы не знаете, кому это может быть интересно?

Ефим отложил паяльник. Вытер руки об штаны, медленно, каждый палец отдельно, взял файл и поднёс его к лампе, на вытянутой руке, потому что очки лежали где-то под приёмником. Смотрел он долго. Я видела, как у него двигается челюсть, будто он пережёвывал что-то жёсткое.

— Бумага Зоина, — сказал он.

— Это я заметила.

— Ну вот и не бери в голову. — Он вернул мне файл и снова взялся за паяльник. Рука у него была твёрдая. — Весна. Сыро. Ешь.

— Ефим…

— Кузьмич. Ешь, Верка, вон худая какая.

Я знаю, как выглядит человек, который не хочет продавать. Такое лицо бывает у стариков, когда им называешь хорошую цену за участок: вежливое и глухое. Но он ведь не удивился, вот что. Я положила перед ним неизвестно чей мокрый лист с неизвестно откуда взявшимися цифрами, а он не задал ни одного вопроса. Я доела картошку и унесла это с собой.

Чёрная машина стояла наверху, там, где кончалась асфальтированная часть Посада. Её хозяин спускался к моему дому пешком, по тающей колее, и ступал точно и без спешки, как ступают люди, у которых хорошая обувь и которые намерены её сохранить. Я успела оценить ботинки издалека. Они стоили примерно как моя веранда.

— Вера Андреевна, — сказал он и снял перчатку, чтобы пожать мне руку. — Глеб Сомов. «Лодагидро». Простите, что в воскресенье и без звонка. Мы с вашей бабушкой двадцать лет ругались, и я подумал, что соболезнования мне стоит принести лично. А потом ещё и купить у вас дом, если вы не прогоните меня после первого пункта.

Ему было за пятьдесят. Седой, крупный, с хорошим усталым лицом человека, которому можно доверить завещание. Я, кстати, за свою жизнь доверяла таким лицам ровно один раз, и теперь его владелец живёт в Черногории. Но я всё равно отметила, что он улыбнулся первым глазами, а уж потом ртом, и что мне это приятно.

— Вы её знали? — спросила я.

— Её вся плотина знала. Сорок лет наблюдателем на створе. Она приходила ко мне в кабинет с клюкой и объясняла, что я идиот. Я очень это ценил. Сейчас таких людей не делают. Можно?

В дом он вошёл так, как входят к себе, но ни к чему не прикасаясь, кроме одного: у порога остановился и положил ладонь на бревно, на стёртую цифру. Подержал и убрал, как будто погладил собаку.

— Вы заметили, конечно.

— Дом перевозили, — сказала я. — В документах этого нет.

— В документах много чего нет. Пятьдесят седьмой год. — Он повернулся ко мне, и я поняла, что он проверяет, знаю ли я. — Когда делали Море, весь Старый Лодейск ушёл под воду. Шесть улиц, две церкви, пристань. Деревянные дома разбирали, метили и везли сюда, наверх, по брёвнышку. Таких в Посаде было с полсотни. Теперь осталось одиннадцать, и хороших из них три. Вот этот самый лучший, хотя выглядит как смерть.

— И зачем вам такой?

— Набережная. — Он сказал это с лёгкой неловкостью, как признаются в слабости к сладкому. — Музей деревянной застройки затопленного города и немного кафе. Я старый сентиментальный человек с компанией, которую к маю надо привести в красивый вид для инвесторов. Я покупаю эти дома уже шесть лет. Вы можете посмотреть в реестре.

Я посмотрю, подумала я, и посмотрела потом. Он не врал.

Мы вышли на кухню. Он окинул её тем же быстрым взглядом, что и всё остальное, и я не могла бы сказать, на чём этот взгляд задержался. Плита, стол, крышка люка. Гвоздь над плитой. Он сел на табурет, положил перчатки на колено и назвал цену.

— Шесть миллионов. Сделка до конца апреля, все расходы мои, задаток хоть завтра.

Я, наверное, должна рассказать, что я почувствовала, потому что после этого я долго старалась об этом не думать. Сначала ничего. Я услышала цифру и механически вычла два четыреста. А потом у меня ослабли колени, прямо вот так, по-настоящему, как пишут в плохих книгах, и я села на другой табурет, будто так и собиралась. Два года я каждое утро просыпалась с этой суммой на груди. Я уже забыла, как дышится без неё. И вот добрый человек в хороших ботинках снимал её с меня одним предложением, и мне захотелось заплакать прямо у него на глазах и подписать что угодно.

— Одно условие, — сказал Сомов. — Скорее просьба. Мне нужен дом как есть, со всем, что внутри. Мебель, посуда, всякие её бумаги. Особенно бумаги, тетрадки, журналы наблюдений, что там у неё было. Вы же будете разбирать вещи? Так вот, ничего не выбрасывайте и не жгите. Для музея это золото, а вам это только лишняя возня.

— Конечно, — сказала я.

Я потянулась за папкой, в которой у меня лежали бланки. Там же лежала и та, вторая папка, с маркером на обложке, и через прозрачную стенку файла мне был виден кусочек зелёной строчки.

Он предложит больше.

Не Ремизов, значит.

Рука остановилась сама. Мне это совсем не понравилось. Я не верю в записки. Я верю в рынок, и рынок говорил вот что: дом стоит три девятьсот, а с синей линией вдвое меньше. Человек, который живёт здесь всю жизнь и владеет этой рекой, предлагает мне шесть. Когда покупатель переплачивает в полтора раза, он знает о товаре то, чего не знаю я. Я сама объясняю это клиентам, за деньги, это у меня на второй странице презентации.

— Мне нужна неделя, — сказала я.

И сама удивилась, как спокойно это прозвучало. Внутри у меня кто-то кричал: что ты делаешь, дура, что ты делаешь.

Сомов не удивился вообще. Он посмотрел на меня с тем же тёплым усталым вниманием, словно я только что подтвердила его хорошее мнение обо мне.

— Разумеется. Я бы и сам на вашем месте взял неделю. — Он поднялся и взял перчатки. — Вы, кстати, познакомились с нашим Ремизовым? Сказал вам, наверное, что дом стоит вдвое меньше.

— Сказал.

— Он прекрасный специалист. Лучший, кого я знал. — Сомов сделал паузу ровно такой длины, какая нужна. — Спросите его при случае, почему он больше не работает в экспертизе. Всего доброго, Вера Андреевна. И закройте люк, простудитесь: от него тянет.

Я была уверена, что закрыла люк вчера вечером. Когда он ушёл, я посмотрела: крышка лежала на месте, плотно, и кольцо было опущено. Никакой щели. От неё действительно тянуло, если постоять рядом, но для этого надо было о ней знать.

Вагончик Ремизова стоял на берегу, ниже по течению, за чьими-то перевёрнутыми лодками. Я пошла туда в сумерках, не вполне понимая зачем. То есть понимая: мне нужны были его данные, чтобы их оспорить. Я сказала себе именно так.

Внутри было жарко от масляного обогревателя и очень тесно от бумаги. Карты на стенах, рулоны на полке, на столе ноутбук с заклеенной скотчем клавишей и термос. Две койки, одна в разворошённых одеялах, другая аккуратно застелена и заставлена коробками с образцами. На крючке у двери висела оранжевая рыбацкая куртка, размером меньше, чем нужно было бы Ремизову, с оторванным карманом. Он увидел, что я на неё смотрю, ничего не сказал и подвинул мне единственный табурет.

— Я хочу увидеть вашу синюю линию, — сказала я.

— Оспаривать пришли.

— Да.

— Хорошо, — сказал он, и мне показалось, что он обрадовался.

Следующий час был лучшим за всю эту неделю, и говорить об этом вслух я бы не стала никому. Он развернул на столе карту и прижал угол термосом. Я достала свои обмеры, кадастровые отметки и аналоги продаж в Посаде за пять лет. Он сказал, что аналоги мои ничего не стоят, потому что покупали их до весны две тысячи восемнадцатого, и показал, что случилось в ту весну. Я сказала, что его линия построена на расчётном уровне воды, а суд примет расчётный уровень только с нормальной привязкой, и спросила, где у него привязка. Он замолчал, посмотрел на меня и молча полез в нижний ящик. Мы спорили, как играют в настольный теннис люди, давно не имевшие приличного партнёра. Он говорил коротко, не поднимая голоса, тыкал карандашом, и каждый раз, когда я ловила его на слабом допущении, складка между его бровей разглаживалась. Он не обижался, а записывал.

В конце концов линия сдвинулась на четыре метра в мою пользу, и дому это не помогло.

— Половина, — сказал он. — Может быть, пятьдесят пять процентов, если покупатель не умеет читать карты.

— Покупатель умеет. И предлагает мне шесть миллионов.

Карандаш остановился.

Это было очень маленькое движение. Он просто перестал двигать рукой, и всё. Но за час я успела привыкнуть к тому, как он реагирует на цифры, и эта цифра вошла в него как-то иначе.

— Кто? — спросил он, хотя и так знал.

— Сомов сегодня приходил. Очень вас хвалил. Посоветовал спросить, почему вы больше не работаете в экспертизе.

Я, надо сказать, бросила это как камешек, просто посмотреть, что будет. Мне не понравилось то, что получилось. Ремизов не вздрогнул и не изменился в лице. Он аккуратно положил карандаш параллельно краю стола, и в вагончике стало как-то очень слышно обогреватель.

— Ушёл, — сказал он. — Что ещё он просил?

— Это не ответ.

— Нет. — Он поднял глаза. — Что он просил, кроме дома?

— Оставить бумаги бабушки. Для музея.

Он помолчал. Потом очень ровно сказал:

— Берите задаток. Сразу, большой, по нотариальному договору. Деньги вам нужны, я вижу. А бумаги ему не отдавайте.

— Почему?

— Не знаю.

Он врал плохо, как человек без практики. Смотрел прямо мне в лицо, и видно было, чего ему это стоит. И знаете, что я подумала? Я подумала, что это первый честно плохой обман за последние два года моей жизни, и что мне это, к сожалению, нравится. Потом я подумала о ключе за лопатой. Дядя Илья носил тяжёлое.

— У вас есть ключ от моего дома? — спросила я.

— Был. Вернул на гвоздь в сентябре. А что?

— Ничего, — сказала я и собрала свои бумаги.

Ночью я разбирала вещи. Вернее, я собиралась только составить опись, но оказалось, что в шкафу у неё висят три одинаковых серых платья и пальто с запахом табака, а на верхней полке, в коробке из-под обуви, лежит детская панамка, белая с синим якорем. Я не помнила ни панамки, ни якоря. Я подержала её в руках, она оказалась совсем маленькой, не больше моей ладони. Зачем-то она лежала здесь двадцать семь лет. Ну, кто-то же её сюда положил. У меня вдруг сильно сдавило в горле, и я разозлилась на это давление, как на чужого человека в метро, и бросила панамку в мешок для мусора. Потом ещё немного постояла над мешком. Потом завязала его.

Я позвонила матери. Было поздно, но мать ложится поздно и трубку обычно берёт. Я собиралась спросить её только про документы на перевоз. Шли гудки, я насчитала девять. Она знала, куда я поехала, я написала ей ещё в понедельник, и она ответила: «Хорошо». С точкой.

В половине первого я взяла катушку чёрных ниток из бабушкиного комода. Натянула нитку поперёк входной двери, снаружи, на уровне щиколотки, с двумя кнопками на косяках. Ещё по одной на каждое окно. Я проделала это с удовольствием. Я двенадцать лет оцениваю чужие дома, я видела и подделанные подписи, и мёртвых бабушек, которые продолжали получать пенсию, и я знаю одно твёрдо: всё, что происходит в доме, делается руками человека. Значит, человек придёт.

Папку «Прочее» я положила на стол, а лист вынула и оставила под сахарницей. Пусть видит, что я его не боюсь. Я подумала ещё, что надо купить новую зарядку, старая еле держится в розетке, и ушла спать.

Диван был холодный. Я долго лежала и слушала, как в доме ничего не происходит. Откуда-то снизу, из-под пола, шёл такой же ровный холод, как от реки. И за секунду до сна я вспомнила, как именно Сомов сказал: закройте люк. Он не спрашивал, где он. Он посмотрел на свои перчатки и сказал это в полной уверенности, как говорят о собственной двери.

Глава 3

23 марта. Нитку порвёшь сама в шесть утра. Поставь телефон.

В шесть утра я вышла за водой.

Колонка в Посаде работала, а кран на кухне только чихал ржавчиной, и я, ещё не вполне проснувшись, взяла ведро, обула бабушкины галоши, вышла в коридор, откинула крючок, толкнула дверь и шагнула на крыльцо. Что-то тонко чиркнуло меня по щиколотке и лопнуло.

Я постояла, глядя на обрывок чёрной нитки, который свисал с кнопки. Потом сказала несколько слов, которых не говорят при заказчиках, и сходила за водой, потому что ведро уже было у меня в руке. На обратном пути я ещё посмеивалась. Я даже придумала, как расскажу это кому-нибудь, если у меня снова появится кто-нибудь, кому рассказывают. Я вошла на кухню, поставила ведро на пол и увидела на столе мокрый лист.

Смеяться я перестала.

Я прочитала его, села, встала, зачем-то сняла галоши и прочитала ещё раз. Дольше всего я смотрела на цифру. Шесть утра. На телефоне было шесть двадцать две.

Нитки на окнах были целы. Снег у двери лежал нетронутый, если не считать моих галош. Значит, это сделали не снаружи. Значит, кто-то был в доме, когда я натягивала нитки, и остался в нём, и всю ночь… Я взяла с плиты сковородку, и мне не стыдно об этом рассказывать. С чугунной сковородкой в руке я обошла весь дом, заглянула в шкаф с тремя серыми платьями, под кровать, на чердак, где было полно голубиного помёта и старых журналов «Гидротехника и мелиорация». Подняла крышку люка, посветила. Четыре ступеньки, пятая под водой. Вода стояла ровно, и никто на ней не плавал, даже доска.

Когда я опустила крышку, у меня тряслись руки. Я стояла посреди кухни с мокрыми ногами и со сковородкой, и мне очень захотелось, чтобы кто-нибудь вошёл и сказал мне, что я дура. Рукав свитера у меня тоже был сырой, до локтя. Наверное, намочила об ведро.

Вот так начался понедельник. В девять я уже стучала в вагончик Ремизова.

— Ключи, — сказала я, когда он открыл.

Он был в свитере с дырой на локте и с зубной щёткой во рту. Он посмотрел на меня, на мои глаза, потом вынул щётку, снял с гвоздя связку и протянул мне, ничего не спросив. На кольце были ключ от вагончика, автомобильный брелок, маленький плоский ключик от чего-то вроде сейфа и открывашка.

— Всё? — спросила я.

— Вашего там нет. Я же сказал.

— Вы были в моём доме сегодня ночью?

— Нет.

— Откуда вы взяли ту фразу? Про реку?

Он прислонился к косяку. Утро было серое и мокрое, с реки несло сырым ветром, и он стоял на нём босиком, не торопясь.

— Вера Андреевна, — сказал он. — Что у вас случилось?

Если бы он спросил как-нибудь иначе, с участием или с издёвкой, я бы, наверное, просто ушла. Но он спросил так, как спрашивал вчера про привязку высот. И я вдруг поняла, что сейчас расскажу этому человеку всё: про почерк, про нитку, про то, что я второй день не могу согреть руки. Я просто физически почувствовала, как это подступает. Я испугалась этого больше, чем всего остального.

— Ничего, — сказала я и вернула ему ключи.

Он взял их и немного помолчал.

— Ефим вчера спрашивал, не надо ли вам кран посмотреть, — сказал он. — Сходите к нему. Там тепло.

Я пошла к себе и весь день делала вид, что работаю. Телефон я поставила вечером, ни минутой раньше, потому что мне очень не хотелось слушаться. Я прислонила его к банке с гречкой на полке над столом так, чтобы в кадр попадал весь стол и половина кухни, воткнула зарядку в розетку, поправила её, потому что она вываливалась, и включила запись. Лист я снова положила под сахарницу, на виду. Спать я пошла с тем особым чувством, с каким ставишь капкан в собственном доме.

Утром стол был пуст.

Совсем. Клеёнка, сахарница, ноутбук. Я подошла и потрогала клеёнку, сухо. Я подняла сахарницу, лист лежал там, вчерашний, уже подсохший и покоробившийся. Я прожила в этом доме четыре ночи, и впервые на столе ничего не появилось. Камера работала, почти восемь часов записи. Я перемотала начало, стол. Перемотала конец, стол. Потыкала пальцем наугад в середину, там тоже был стол, серый от уличного фонаря за окном, зернистый, и больше ничего.

У меня отлегло так резко, что я засмеялась вслух, одна, на кухне. Вот и всё. Шутник увидел телефон на полке или ему просто надоело. Я сварила себе кофе и даже сделала яичницу. На улице, клянусь, стало как будто светлее. Был вторник, двадцать четвёртое марта. Я подумала, что дом подождёт, а неделя Сомова ещё не вышла, и пошла к Ефиму насчёт крана.

Он пришёл с ящиком инструментов, а за ним Соня, у которой начались каникулы и которая считала, что всё происходящее в радиусе километра требует её присутствия. Старый кран он снял в полчаса, показал мне прокладку, рассыпавшуюся в чёрную труху, и заставил меня ставить новую самой. Я сказала, что мне это ни к чему, я дом продаю. Он сказал, что человек, который не умеет сменить прокладку, дом не продаёт, а просто от него убегает, и подал мне разводной ключ не той стороной, чтобы я сама догадалась.

Соня сидела на подоконнике, а её мокрые ботинки сушились у моей плиты, потому что на улице она успела пройти по всем лужам, которые считала важными.

— Сколько стоит кран? — спросила она.

— Новый? Тысячи две.

— А старый?

— Ноль.

— А если он у вас был с детства?

— Тогда всё равно ноль. — Я тянула ключ, и он срывался. — Но продавец будет думать, что больше. Это называется эмоциональная надбавка, и её никто не платит.

— Почему?

— Потому что покупатель с этим краном не вырос.

— Дед говорит, вы как Зоя Павловна, только злая, — сообщила Соня.

— Я говорил, Зоя тоже по утрам злая ходила, — сказал Ефим. — Левее бери. Вот. А ты по утрам вообще синяя. Ты не лунатишь опять?

Прокладка наконец села. Я выпрямилась, держась за раковину.

— Что значит «опять»?

— Да ты ж маленькая ходила. Не помнишь? — Он забрал у меня ключ и стал протирать его тряпкой, глядя только на ключ. — Лет с четырёх. Встанешь ночью и пойдёшь, глаза открыты, и ни бум-бум. Зоя потому и замок повесила. Ну, это дело детское. Проходит. Включай давай.

Я включила. Кран кашлянул, плюнул и дал прозрачную холодную воду, ровной струёй, и не капнул, когда я закрыла. Я смотрела на него с совершенно идиотским чувством, и только потом поняла, что это гордость. Я не испытывала её очень давно. Ефим сказал, что с меня причитается, и тут же сам поставил на стол банку огурцов. Соня зачитала вслух условие задачи про два поезда. Мы сидели на кухне, которую я всё это время пересчитывала в рубли. За окном капало. Было тепло и глупо, и я подумала, что могла бы, наверное, просидеть здесь ещё час, ничего не считая, и я это себе разрешила.

Больше такого дня у меня долго не будет. Я сейчас знаю это и потому записываю подробно: огурцы, задача про поезда и как Соня ушла домой в бабушкиных галошах, забыв ботинки у плиты.

Вечером я поставила телефон снова, скорее для порядка.

Лист лежал на столе двадцать пятого марта, в семь утра, как будто вчерашнего дня не было. Лежал ровно посередине клеёнки, в тёмном мокром пятне, и уголок уже начал загибаться. Я заметила, что стою, зажимая рот рукой. Я убрала руку.

25 марта. На видео ничего не будет. Смотри до конца.

Я сняла телефон с полки, села на пол прямо под ней, спиной к стене, и начала смотреть с самого начала, на удвоенной скорости. Двадцать три сорок. Ноль-ноль тридцать. Стол. Темно. Иногда по потолку проходил свет какой-то далёкой машины. Час ночи. Два. В четверть третьего качнулся и замер кран, и я вздрогнула так, что ударилась затылком о стену. Я переключила на обычную скорость. Ничего, кроме зерна, похожего на дождь.

В три часа сорок одну минуту снизу постучали. На записи звук был глухой, но очень отчётливый, и его нельзя было принять за доску. Три удара с равными промежутками. Больше ничего не изменилось. Стол стоял пустой. Я смотрела на этот стол, не дыша, минуту, две, пять. И на клеёнке, посередине, начало темнеть. Сначала чуть-чуть, размытое пятнышко, как когда дышишь на стекло. Пятно медленно ползло в стороны, и по его краям выступала влага. Кадр дёрнулся, как дёргается всякая запись в темноте. И в следующем кадре на столе лежал лист.

Никакой руки там не было, и никто не входил. Дверь была видна целиком, и она ни разу не шевельнулась.

Я прокрутила этот кусок одиннадцать раз. Потом проверила метаданные, как проверяю снимки, которые мне присылают продавцы: файл один, без склеек. Я привыкла к мысли, что человек может подделать всё. Но я сидела на полу своей кухни, и нужно было признать, что ни один человек на эту кухню не входил. Первое, что я почувствовала, было даже не страхом. Я почувствовала, что очень сильно хочу домой. И сразу поняла, что не знаю, что я имею в виду.

Запись шла ещё три часа и закончилась в семь, когда в кадр вошла я сама, в свитере, и остановилась. Больше ничего. «Смотри до конца». Я посмотрела до конца. Ничего не было.

И только когда я уже собиралась встать, я подумала: а какого конца?

В папке лежали два файла. Первый, вчерашний, я ведь так и не посмотрела. Я потыкала в него пальцем, увидела пустой стол и обрадовалась. Утром на столе было пусто, вот я и не стала смотреть дальше.

Я открыла его. В этот раз я смотрела подряд, и мне было так холодно, что я натянула рукава на пальцы. Двадцать три ноль пять, ноль-ноль, час, два. Три часа двенадцать минут.

Дверь на кухню открылась.

Я хорошо вижу эту дверь, она прямо по центру кадра. Она открылась спокойно, без рывка, и в кухню вошла женщина в сером свитере. Она шла босиком, не спеша, с прямой спиной, и не включила свет. Подошла к столу, отодвинула табурет и села. Подняла сахарницу и достала из-под неё лист. Положила его перед собой. Потом встала, не глядя, протянула руку через плиту, сняла с гвоздя книжку, вырвала из неё страницу и положила рядом. Вернулась на табурет. В руке у неё откуда-то уже была ручка.

Она писала минуты три. Голову держала совершенно ровно, она всё время смотрела на лист-образец, на тот, что из-под сахарницы, и ни разу не взглянула на то, что выводит рука. Закончила. Встала, вернула книжку на гвоздь, подошла к люку. Присела и потянула за кольцо, и крышка пошла вверх легко, совсем не так, как шла она у меня. Она спустилась на одну ступеньку, на вторую, на третью. Наклонилась и опустила руку с листом в воду, по локоть. Подержала её там. И снизу, очень тихо, стукнули один раз, будто кто-то принял.

Потом она поднялась, закрыла люк, задвинула табурет на место, убрала исходный лист под сахарницу и пошла к двери. Перед дверью она повернулась, и свет фонаря из окна упал ей прямо на лицо.

Глаза у неё были открыты, и в каждом стояло по белой точке. На лице не было вообще никакого выражения. Перед каждой сделкой я смотрю на это лицо в зеркале и поправляю под ним воротник. Я знаю его наизусть. Я никогда не видела его настолько пустым.

Дверь закрылась. Время на записи было три часа девятнадцать минут. До утра на кухне ничего больше не случилось, стол стоял пустой, и в семь ноль четыре в кухню снова вошла та же женщина, уже проснувшаяся, потрогала клеёнку и засмеялась.

Я не знаю, сколько просидела на полу. Сырой рукав. Ледяные ноги по утрам. Ручка, которая всегда лежала в сумке, но я ни разу не проверила, лежит ли она так же, как я её оставила. Значит, вот он, мой шутник, у которого есть ключ и который знает мой почерк. Вот кому я задолжала.

Значит, всё-таки человек, всё, что происходит в доме, делается руками человека. Смешно. Мне полагалось бы испытать облегчение, ведь это всё объясняло: я лунатик, у меня нервы, два года долгов, смерть родственника, сырость. Врач выпишет таблетки. Это объясняло почти всё, и я честно старалась удержаться на этом «почти». Спящая женщина может написать что угодно. Но она не может знать заранее, что утром порвёт нитку ровно в шесть. Она не может знать фразу, которую ещё не придумал гидролог. И уж точно никак не объяснить тот второй файл, где стол пуст, дверь закрыта и никто, никто не входит.

И ещё. Вот это я поняла последним, и вот от этого меня наконец затрясло. Женщина на записи ничего не сочиняла. Она сидела и переписывала. То есть лист, лежавший на столе утром, она взяла как образец, а потом сделала с него копию и опустила копию в воду. Я, кажется, уже делала это один раз, на этой самой кухне, совершенно проснувшись. Я тогда уронила её рукавом.

Но эту мысль я додумать не смогла. Я просто не дала ей додуматься, как не даёшь себе заглянуть в яму, вокруг которой идёшь по темноте. Я встала, ноги затекли и не держали, и я сделала то, что делала всю свою взрослую жизнь, когда объект оказывался хуже, чем в документах.

Я открыла на телефоне расписание и купила билет на утренний автобус до областного центра, а оттуда на поезд. На двадцать шестое, ближайший. Сумма восемьсот сорок рублей. Я заплатила картой, на которой ещё оставалось, и пальцы у меня почти не дрожали. Потом я начала складывать сумку. Шесть миллионов подождут телефонного разговора, договор можно подписать и по доверенности. Сомову нужны бумаги, пусть забирает всю кухню целиком.

Сегодня ночью, решила я, спать не буду. А завтра меня здесь не будет. Без меня пусть этот дом хоть утонет.

Глава 4

26 марта. Вернёшься за зарядкой. Захвати Сонины ботинки.

Уезжать я умею. Это единственное, чему меня научили в детстве основательно.

Сумка собирается за двадцать минут, если не брать ничего, что жалко. Ноутбук, рулетка, папка с обмерами. Свитер на мне, запасной свитер в сумке. Бабушкины платья, панамку в завязанном мешке и всё остальное я оставила там, где оно лежало: покупателю сказано «как есть», вот пусть как есть и забирает. Папку «Прочее» я тоже оставила на столе. Сначала положила в сумку, потом вынула. Мне не хотелось, чтобы эти листы ехали со мной в одном поезде. А сегодняшний, четвёртый, про видео, я вернула под сахарницу, откуда женщина с моим лицом брала образцы. Пусть лежит. Ей он больше не понадобится, раз меня здесь не будет.

Дальше надо было решить, где провести ночь.

Я сидела на табурете и рассуждала так же, как рассуждаю над любым неудобным объектом. Опасность связана с домом. Подпол, люк, гвоздь с книжкой, всё это здесь. Значит, надо спать там, где этого нет, а ещё лучше не спать. Автобус отходил с верхней площади в восемь двадцать, от Посада до площади почти три километра в гору. Наверху, у площади, имелась гостиница «Гидростроитель», о которой я знала только то, что её телефон не менялся с советских времён. Я позвонила. Трубку взяли после долгих раздумий и сообщили, что номер есть, стоит тысячу девятьсот, горячая вода по вечерам. Тысяча девятьсот рублей за то, чтобы не встретиться с собой на кухне. Я потратила бы и больше.

Ещё я позвонила нотариусу насчёт доверенности. Если продавать дом, не приезжая, нужна доверенность на кого-нибудь, а кого-нибудь у меня не было уже года два. Нотариус посоветовала обратиться по месту жительства и спросила, всё ли у меня хорошо, голос какой-то. Я сказала, что простыла.

В пятом часу я закинула сумку на плечо, заперла дверь и повесила ключ на гвоздик в сарае, за лопату, вместе со всем городом. Ефим стоял у своей калитки и зачем-то разбирал на части садовую тачку. Он посмотрел на сумку. Потом на моё лицо. На лицо он смотрел чуть дольше, чем принято.

— Поехала, значит, — сказал он.

— Утренним. Переночую наверху, в гостинице, чтобы не бежать с утра.

— В «Гидростроителе».

— В нём.

Он повертел в руках колесо, крутанул его пальцем и послушал, как оно идёт. Колесо скрипело.

— Там матрасы плохие, — сказал он наконец. — Толку от них.

— Мне всего на одну ночь.

— Ну да. — Он снова посмотрел, но уже мимо, на крышу моего дома. — На одну. Соня тебе «до свиданья» велела передать, она сегодня с соплями лежит. Калитку прикрой.

Я прикрыла, и у меня было такое чувство, словно я что-то недоплатила. Я шла вверх по Посаду и отмечала заколоченные окна, по привычке, и к середине подъёма поняла, что ни разу не обернулась, и порадовалась этому. Потом поняла, что радуюсь, и это мне уже не понравилось.

Номер оказался на втором этаже: кровать, тумбочка, телевизор на кронштейне и шторы цвета застарелого больничного киселя. Окно выходило на площадь, где стоял автобус с погашенными фарами, тот самый или похожий. Я заперла дверь на ключ, а ключ привязала себе к запястью обрывком той самой чёрной нитки, которая ещё нашлась в кармане. Придвинула к двери стул, на спинку стула поставила стакан. Если стакан упадёт, я проснусь. Кофе у меня было шесть пакетиков, из них четыре я выпила сразу, запивая водой из графина. Потом достала телефон и поставила будильники, каждые пятнадцать минут, с девяти вечера до семи утра. Я нажимала на плюсик сорок один раз и чувствовала себя предусмотрительной. Заряд стоял на шестидесяти процентах, а зарядки в сумке не оказалось. Она осталась в кухонной розетке, я вспомнила, как поправляла её вчера вечером. Ну и ладно, до утра хватит.

К десяти у меня начало стучать в висках. Я села в кресло у окна и взяла ноутбук, чтобы закончить предварительный отчёт по дому, раз уж за него никто не заплатит. Физический износ: шестьдесят два процента. Функциональное устаревание. Я заполняла строки, будильник звонил, я его гасила. Я ходила по номеру от двери до окна, четыре шага, и каждый раз, как только садилась, чувствовала, как сон стоит у меня за спиной, не торопясь. Я пробовала разозлиться, потому что на злости я могу не спать долго. Вспоминала Кирилла, его манеру разливать вино и говорить «Верочка, ну ты же умная». В одиннадцать это ещё работало. К половине первого я вспоминала только, что злюсь, но уже не очень понимала на кого.

Телевизор я включила, чтобы он говорил. Шли местные новости, повтор, какая-то женщина в платке рассказывала про рассаду. Ведущий с неподвижной причёской зачитал прогноз: потепления не ожидается, ночью до минус шести, уровень Лодейского водохранилища соответствует нормам для этого времени года. Я посмотрела на телефон. Было час сорок. Я помню это совершенно точно, потому что подумала: пять часов двадцать минут, это меньше, чем одна зимняя смена на объекте. Я погасила очередной будильник, поправила подушку у себя за спиной, чуть-чуть, чтобы шея не затекала.

На потолке было пятно, похожее на Африку.

Я долго на него смотрела, прежде чем испугалась. Сначала мне было просто хорошо и как-то спокойно: серый свет, холодно носу, тепло спине, и вот Африка, с отбитым рогом на востоке. Я знала её. Я знала её лучше, чем что бы то ни было на свете, потому что в четыре года лежала под ней каждое утро и ждала, не придёт ли кто-нибудь. И только когда я это подумала, я подскочила так, что в глазах потемнело.

Диван. Бабушкин диван, бабушкина комната. За окном начинало светать. Кресла не было, телевизора не было, и нитка на запястье висела оборванным хвостиком в два пальца длиной.

Я опустила ноги на пол и закричала. Вернее, я открыла рот и сразу закрыла, потому что кричать было некому, но ступни мне как будто сунули в кипяток. Я посмотрела вниз. На мне были носки, то, что от них осталось. Левый протёрся на пятке насквозь, правый был чёрный от грязи и заскорузлый, а там, где подошва, ткань присохла и темнела пятном, которое не было грязью. Мокрые штанины до колен. Рукав свитера сырой до локтя. Я начала дрожать, вся и сразу, и дрожь эта шла откуда-то из живота, я совсем не могла её остановить.

А поверх свитера, на плечах, на мне была надета чужая куртка.

Я минуты две сидела и боялась её потрогать. Тяжёлая брезентовая куртка на шерстяной подкладке, большая, рукава длиннее моих рук на ладонь. От неё пахло соляркой, мокрой собакой и почему-то карандашами. Кто-то надел её на меня и застегнул на две верхние пуговицы. Мне стало нехорошо от этих пуговиц. Я полезла в карман: складной метр, огрызок карандаша. В другом кармане лежала одна перчатка, на указательном пальце изжёванная, с чёткими следами зубов.

Я эту перчатку видела. Она торчала у него изо рта, когда он объяснял мне про Водный кодекс.

Ковыляя вдоль стены, держась за неё, я дошла до кухни. Я уже знала, что там увижу, и было даже странно, что знание ничем не помогает. Лист лежал посередине клеёнки в тёмном пятне, с загнувшимся уголком. Дата сегодняшняя. Зелёная паста, три ножки.

Вернёшься за зарядкой. Захвати Сонины ботинки.

Я стояла и читала это, и у меня внутри что-то поднималось, горячее, почти приятное. Прошу заметить: за пять минут до этого мне было так страшно, что я не чувствовала рук. А теперь на меня накатила злость, настоящая, та самая, которую я всю ночь не могла найти. Вернёшься, значит. За зарядкой. Эта штука перехватила меня у гостиничного кресла, протащила по ночному городу, изодрала мне ноги, а теперь ещё издевалась. И главное, какая мелочь. За зарядкой! Я посмотрела на розетку. Зарядка торчала из неё, перекосившись, белая, с обмотанным изолентой проводом. Я посмотрела на плиту. Рядом с плитой, носками врозь, стояли Сонины ботинки, давно высохшие, со шнурками, завязанными на узлы, потому что развязывать ей было лень.

Я перешла кухню на пятках, ухватила зарядку и выдернула её вместе с проводом. Вот так. Возвращаться больше не за чем. Я сунула её в карман и сказала вслух, глядя на лист:

— Обломись.

Голос у меня был хриплый и какой-то бабий, и в пустом доме он прозвучал глупо. Ботинки я трогать не стала. Соня лежит с соплями, а в галошах можно и до весны дойти. Ботинки стоили тысячи полторы, они были не мои, и никто на свете не имел права мне приказывать, какие чужие ботинки мне нести.

Теперь надо было как-то идти. Сумка, куртка моя, ботинки мои, деньги, телефон, всё это осталось наверху, за запертой дверью номера. Было без двадцати семь. Я кое-как содрала носки над ведром, стиснув зубы, и промыла ступни холодной водой из того самого крана, который сама же починила. Смотреть на них было неприятно. Сбитая кожа на пятках, рассечённый чем-то большой палец и подошвы, обдёртые так, будто я прошла по тёрке. Ведь было минус шесть, сказал ведущий с причёской. Мне полагалось бы что-нибудь отморозить, но я, видимо, для этого шла слишком быстро.

Из обуви в доме нашлись бабушкины войлочные боты на молнии, «прощай, молодость», с резиновой подошвой, на размер больше, чем надо. В них, как оказалось, можно было ступать. Я намотала на ноги чистые полотенца, надела боты. Брезентовую куртку я сняла и повесила на гвоздь в коридоре, потому что уж её-то я на себе нести не собиралась, и надела бабушкино пальто, пропахшее табаком. На мне теперь был полный наряд Зои Павловны, если не считать выражения лица. Ключ торчал в двери снаружи, хотя вчера я сама повесила его за лопату. Я заперла дверь и отнесла его обратно. Вот в таком виде в начале восьмого я снова полезла вверх по Посаду. Ни разу не обернулась, как и вчера. На этот раз никакой радости я от этого не испытывала. Я шла по дороге и смотрела на неё, потому что я её уже прошла сегодня, в обратную сторону, и ничего об этом не знала. Вот колея, ледяная, с острыми гребнями. Вот битая бутылка у забора. Я подумала, что могу увидеть на снегу следы, и заставила себя не смотреть по краям.

Администраторша «Гидростроителя», пожилая и очень накрашенная, подняла глаза от кроссворда и увидела меня.

— Явилась, — сказала она без интереса. — Вы мне весь этаж на уши подняли. У вас там телефон всю ночь орал, каждые пятнадцать минут, из семнадцатого приходили жаловаться. Я стучала, а вас нет. Вы ж ушли. Я вам ещё сказала: «Женщина, вы куда, вы без обуви, минус шесть». А вы мимо. Я подумала, курить.

— Как я вышла? — спросила я. — Дверь в номер…

— Открыли да вышли. Ключ у вас в двери торчит. Стул отодвинули. Стакан поставили на тумбочку, аккуратная вы женщина.

Я не стала спрашивать, какое у меня было лицо. Я уже знала.

Наверху телефон лежал на кресле и показывал девять процентов. Сорок один будильник, половину из которых никто не погасил, съели всё остальное. Я погасила очередной и полезла в карман пальто за зарядкой. Карман оказался пустой, только табачные крошки. Я сунула руку в другой. Потом, медленно, вспомнила последовательность своих действий: выдернула, сунула в карман, сказала «обломись», сняла куртку, повесила на гвоздь. Я сунула её в карман его куртки.

Так я и стояла посреди номера, в ботах. Смеяться не хотелось.

До автобуса оставалось двадцать минут. Два с половиной часа до областного центра, поезд в пятнадцать сорок. Новая зарядка стоит копейки, я сама собиралась её купить ещё в воскресенье. Обратно в Посад я, разумеется, не пошла. Переобулась, сцепив зубы, в собственные ботинки и села в автобус на семнадцатое место. Я честно смотрела, как уходит вниз и назад долина, с вешками на реке и земляным валом поперёк неба. Я сказала себе: всё, записка ошиблась. Первая ошибка. Я не вернулась. Телефон умер на сорок втором километре.

Областной вокзал был большой, гулкий, с запахом чебуреков. Я добралась до него к одиннадцати, и в киоске у зала ожидания, между наушниками и чехлами, висела зарядка в прозрачной упаковке. Шестьсот девяносто рублей. Я постояла перед ней. Стоила она ровно шестьсот девяносто, и в ней не было ничего особенного. Дома у меня лежала ещё одна такая же, на которой я сэкономила полгода назад. Можно было взять и немедленно воскреснуть: проверить почту, купить поезд, ответить Сомову. Меня остановило что-то глупое. Я подумала, что денег на карте у меня четырнадцать тысяч, а до первого мая ещё месяц, и что куплю потом, в поезде наверняка дешевле. Ноги горели, и я решила сначала посидеть. Просто дойти до скамьи, снять ботинки и пять минут посидеть.

В зале ожидания топили. Я забилась на крайнее сиденье у батареи, развязала шнурки, и когда ботинки сошли с ног, у меня от облегчения выступили слёзы, и я позволила им выступить, потому что никого вокруг не знала. Бабка напротив чистила варёное яйцо. За моей спиной гудело радио с прибытиями. Было двенадцать часов дня, вокруг люди с сумками. Я закрыла глаза, чтобы они немного отдохнули, ведь ничего не может случиться в зале ожидания в полдень. Я так и подумала.

— Девушка. Девушка! Вы слышите меня?

Мне туго сдавило руку выше локтя.

Было холодно и светло. Ветер. Передо мной стояла большая женщина в оранжевом жилете и держала меня за рукав обеими руками, как держат тележку на уклоне. За её плечом виднелись провода и бетонный козырёк, далеко и позади. Я не понимала, почему всё это так далеко. Я опустила глаза. Я стояла на самом конце платформы, там, где бетон скашивается вниз лесенкой и начинается щебень, и один мой носок уже стоял на этой лесенке. Рельсы уходили от неё двумя мокрыми полосами. Они шли точно в ту сторону, откуда я приехала.

— Ты пьяная, что ли? — спросила женщина. — Ты чего босая? Я кричу, кричу, а ты идёшь. У тебя глаза открытые. Там маневровый ходит, он тебя не увидит!

— Я, — сказала я. — Да. Простите. Я просто очень устала.

Она перестала кричать и внимательно посмотрела мне в лицо. Что-то она там, видимо, разглядела и очень осторожно разжала одну руку. Тогда я увидела свою. В правой руке у меня была зелёная ручка, без колпачка. А в левой был зажат гостиничный чек на тысячу девятьсот рублей, перевёрнутый чистой стороной кверху.

Почерк там был отличный, ровный и аккуратный, хоть в школу неси.

26 марта. Вернёшься за заря

Дальше шла длинная зелёная черта, съехавшая к самому краю, в том месте, где меня схватили за рукав.

Меня отвели в зал ожидания. Кто-то принёс чай из автомата. Я сидела с ботинками на коленях, и мне потребовалось довольно много времени, чтобы они снова налезли, потому что пальцы плохо слушались. Потом я взяла этот чек и стала считать. Больше я ничего не умею. Вот что у меня получилось.

Сон забрал меня в полдень, в толпе, при свете. Значит, ему не нужны ни ночь, ни кухня, ни подпол. Сон просто идёт домой. Вчера ночью он прошёл три километра по морозу, через запертую дверь и живого администратора. Поезд отправляется в пятнадцать сорок. К трём часам ночи я буду примерно в семистах километрах отсюда, в плацкартном вагоне, и у меня будет лист, который я прочла сегодня утром и который почему-то обязана переписать. И в три часа ночи я встану с нижней полки с открытыми глазами и пойду. Прямо по проходу, мимо чужих ног, в тамбур. Откроют ли тамбурную дверь? Иногда их забывают запереть. Я попыталась посчитать вероятность: сколько в поезде проводников, спит ли мой, какая дверь. Я считала и видела насыпь в темноте, и как она проносится.

Но ужаснее было не это. Я смотрела на чек, на аккуратные зелёные буквы, и понимала кое-что ещё. Лист на столе уже лежал. Я видела его утром, он был мокрый. Если он лежал утром, то его кто-то сделал, и я уже знала кто, я видела её на записи. Я не могла придумать такого будущего, где этот лист не написан. Сколько бы я ни пересаживалась на другие поезда, сегодня ночью я буду на той кухне. Вопрос стоял только в том, на каких ногах и в каком состоянии.

Такой вот мне вышел отчёт. Физический износ, функциональное устаревание. Выводы: объект не продаётся и не бросается. Мне хотелось бы написать, что в тот момент я приняла мужественное решение. На самом деле я сидела с чаем из автомата, и мне хотелось только одного, детского: чтобы всё это делал кто-нибудь другой, а меня бы забрали. Я знала это чувство, и оно было старое. Никто меня тогда не забрал, вернее забрали через три года и без объяснений, так что я от него давно отвыкла и думала, что избавилась.

Я допила чай, встала и пошла к кассам. Обратный билет стоил те же восемьсот сорок. У киоска с зарядками я остановилась и какое-то время на них смотрела. Шестьсот девяносто рублей. Покупать я её не стала, и это был, наверное, единственный поступок за весь день, которым я распорядилась сама. Понимаете, у меня есть зарядка. Она дома. Глупо платить за вторую, если всё равно едешь за первой.