Kitabı oxu: «Жена на время проверки»

Глава 1

За первый час на острове Скляры мне не сказали ни слова неправды, и это было хуже всего, что я видела за десять лет в Палате Реестра.

— Это книги гильдии, — сказал глава гильдии и положил передо мной двенадцать томов в синей коже. — Их показывают ревизорам.

На столе между нами стоял бокал. Он стоял там, как я уже поняла, не для питья. Бокалы стояли на всех столах, на подоконниках и на полке у двери, тонкие, чуть зеленоватые, с клеймом на ножке, и каждый из них за четыреста лет ни разу не позволил скляру солгать у себя дома. Контора на внешнем причале тоже считалась домом, хотя дальше неё чужих не пускали: сам остров я видела только через канал, так что «на острове» надо понимать с поправкой на двести шагов зелёной воды. Об этом написано в уставе. Я читала устав на пароме, два раза, второй раз с карандашом.

Бокал молчал.

— Это настоящие книги? — спросила я.

— Это очень красивые книги, — сказал он.

Тонкая нота, которой я ждала, так и не пришла. За окном кто-то волок по доскам мокрую верёвку. Жар от печей доставал сюда через всю воду, подоконник был тёплый, как бок животного, и на зубах у меня уже поскрипывал мелкий песок, хотя я ничего не ела.

Синяя кожа была тёплая, как подоконник, и первый том открылся с сухим треском. Книги и правда были красивые. Суммы сходились. Подписи стояли там, где им положено, разными почерками и чернилами, а нажим прощупывался с обратной стороны листа, как у живых людей, которые торопятся. Ошибка в подсчёте угля за март была исправлена в апреле, с пометкой. Это особенно тронуло. Кто-то когда-то сел и нарочно ошибся в подсчёте угля, чтобы мне было что найти.

Весы нагрелись в кармане. Я достала их, и его чайная ложка щёлкнула о чашку.

— Что она сделала? — спросил он с большим интересом.

— Пока ничего. — Ложка весила как серебряная. Жаль. — Сколько у вас тиглей на острове, мастер Орсо?

— А сколько записано?

— Я спрашиваю, сколько у вас тиглей.

— А я восхищаюсь, как вы спрашиваете.

Звали его Матиас Орсо, ему было тридцать девять лет, и он был, по всем отзывам, лучший мастер Вельмара. Отзывы я тоже читала на пароме. Там не упоминалось, что он будет так улыбаться. Рукава он закатал, словно ждал гостей прямо от печи, и от запястий до локтей руки у него были в мелких белых ожогах. Руки выглядели старше лица и намного честнее. Говорил он без остановки, легко и с удовольствием, и за час рассказал мне про свою тётку, про рыбу, про единственную лошадь, которую жених однажды привёз на Скляры и которая через три дня ушла от него вплавь. Дошёл до того, как в канал упал епископ, и на этом месте заметил в окне чью-то лодку и отвлёкся. В конце этого часа я не знала о нём ничего.

В Палате меня учили, что если человек много говорит, рано или поздно он проговорится. В Палате не было таких бокалов.

К третьему тому я перестала задавать вопросы и начала просить утверждений. Утверждение можно поймать, у него есть края.

— Скажите, пожалуйста: в этих книгах нет ни одной ошибки.

— Есть, — ответил он с готовностью. — Уголь за март. Вы её уже нашли, я видел, как вы обрадовались.

— Тогда скажите: всё, что здесь записано, правда.

— Вы всегда так прямо сидите или это по службе?

— С девяти лет, — сказала я.

И только когда перевернула страницу, поняла, что отвечала опять я. Он сидел напротив и рассматривал потолок с видом человека, которому хорошо.

Около пяти пришёл старый писарь гильдии составлять опись. Сухой, в нарукавниках, пальцы чёрные до второго сустава. Он пересчитал тома, я пересчитала за ним, он пересчитал за мной, и мы остались довольны друг другом. За весь день это был единственный человек на причале, который не сказал ни одного лишнего слова. Весы лежали на столе раскрытые, чашки ещё покачивались после ложки, и смотрел он на них дольше, чем на меня. Потом на моё серое служебное платье. Потом снова на весы.

— Поверены? — спросил он.

— В марте. Клеймо на коромысле.

Он кивнул, обмакнул перо и подвинул мне опись. Лист за день высох на этом жаре и шуршал под ладонью, перо цепляло песчинки, и в графе о состоянии ревизии я своей рукой вывела: «Идёт по документам». Двенадцать томов по норме Палаты отнимают тридцать шесть дней и ещё четыре на свод, так что до середины лета меня никто не должен был ни видеть, ни спрашивать. Писарь промокнул лист, забрал первые четыре тома, прижав их к нарукавникам, и унёс к ящику, ступая так, чтобы не скрипнула ни одна доска.

— На память, — сказал Матиас и поставил передо мной гранёный стаканчик с клеймом, размером с напёрсток.

— Ревизор не принимает подарков.

— Тогда образец.

На образец я выписала расписку и подписала её полностью: Зоя Ливен, ревизор Палаты Реестра. Он расписался с наслаждением и спросил, нельзя ли подарить мне что-нибудь ещё, ему давно никто ничего не выписывал.

Расписку надо было убрать. Папка у меня плотная, бумаги в ней лежат по порядку, и пальцы, пока я подравнивала стопку, сами дошли до нижнего листа. Вынимать его я не стала, но помнила дословно, потому что сама подписала. «Чистота гильдии скляров подтверждена. Расхождений не выявлено». Три года назад мне принесли этот акт в кабинет на третьем этаже в половине двенадцатого и попросили не задерживать, у лорда Оверстрена обед. На острове я никогда не была. Всю службу я проверяла всё, вплоть до сдачи у разносчика, а в тот день посмотрела на часы и подписала.

Лорд Оверстрен теперь давал показания. Шестьдесят одну его запись суд уже вернул на место. Новая служба ревизии поднимала всё, что выходило из его кабинета, папку за папкой, пыль от них стояла на всех лестницах Палаты, и у меня был выбор: подождать, пока дойдут до моей подписи, или приехать сюда самой. На материк пришёл донос, безграмотный и анонимный, про какое-то немое стекло: то же клеймо, та же зелень, только не звенит. На материке все крупные сделки подписывают при пробной чаше скляров, она стоит посреди стола между чернильницей и сургучом, и перья скрипят рядом с ней очень осторожно. Если чаша немая, лгать при ней можно сколько угодно, а в архиве останется, что всё чисто. И если донос правдив, то подтвердила это я, за полчаса до чужого обеда.

— Я заберу их на проверку, — сказала я и закрыла том.

— Забирайте, — сказал он радостно. — Там всё сходится.

Бокал молчал. Я начинала его ненавидеть.

* * *

Последний паром уходил на закате, и тома уже стояли на нём в ящике, с описью, на имя Палаты. Глава гильдии сам вызвался отвезти меня к парому, что было любезно и совершенно излишне. Зелёная вода лежала в канале ровно, дома стояли по пояс в ней и светили окнами, а из труб вдоль всего берега шёл такой жар, что воздух над крышами дрожал и шевелил колокольню, как отражение. Папку я держала на коленях. Он грёб стоя, как здесь принято, и молчал уже целую минуту. Это меня насторожило.

На середине канала он положил весло.

— Посмотрите, — сказал он. — Ни одного бокала.

Лодка и правда была пуста, если не считать нас и верёвки.

— Лодка не дом, — сказал он. — Устав её не касается, и все этим пользуются. Половина браков на Склярах заключена в лодках. Скажите что-нибудь неправду.

— Зачем?

— Для удовольствия. Вы за весь день не сказали ни одной, я слушал. Вот, например: мне приятно с вами познакомиться.

— Мне не приятно с вами познакомиться.

— Это правда. Я просил наоборот.

— Мне… — Я замолчала, потому что вдруг оказалось, что это не так просто. — Приятно. С вами.

Он взглянул на меня с сочувствием, как врач на запущенный случай.

— Ладно, — сказал он. — Донос написал я.

Вода тихо постукивала в борт.

— В доносе, — сказала я, — «ревизор» написан через «е» и два раза через «и».

— Я старался. Почерк левой рукой, а орфография от сердца. Этими книгами вы можете заниматься до зимы, госпожа Ливен, они безупречны, я сам их видел. А настоящих вам не покажут. И мне не покажут. Домовую книгу на Склярах ведут жёны старших мастеров, шесть тетрадей у шести женщин, а главе гильдии читать её запрещено с основания гильдии. Кто варит, тот не считает. Очень мудрое правило, я был бы рад встретить его автора.

— Значит, я вызову стражу.

— Стража приходит только по вашему акту. Акт только по книгам. Вы читали устав.

— Два раза.

— Я заметил карандаш. Новой жене главы старшие жёны отдают тетради сами, когда примут её в дом. Это занимает недель шесть. А десятого июля Большая плавка, и всё, что варили весь год, уплывёт с острова.

— Шесть недель — это сорок два дня. До десятого июля сорок, считая сегодняшний.

— Значит, придётся нравиться быстрее.

Он вынул из-за пазухи что-то маленькое и поставил на скамью между нами. Стаканчик, гранёный, с клеймом на ножке, брат того, что лежал у меня в папке, поймал низкое солнце и уронил на доску зелёное пятно. Лодка качнулась, пятно поползло, а сам он даже не дрогнул.

— Для серьёзного разговора в лодке, — пояснил он. — Я написал донос. Я не варю немое стекло. Я хочу найти того, кто его варит.

Стаканчик молчал.

Весы я разложила на папке, прикрыв ладонью от ветра, и сверила стаканчики: его был тёплый от пазухи, мой прохладный от бумаг. Он не мешал. По-моему, ему даже понравилось. Чашки покачались и встали вровень, до грана, и это не доказывало ровным счётом ничего: оба стаканчика я получила из одних рук. Автор доноса про стекло, которое не звенит, предъявлял мне стекло, которое не звенит, в подтверждение своих слов. За такое у нас в Палате снимают премию.

— Солгите при нём, — сказала я.

— Нет.

— Что угодно. Про погоду.

— Про погоду я вам лучше правду скажу, она хуже. Нет, госпожа Ливен. При нём я не буду.

Сказано это было легко, и всё-таки он не добавил ни истории, ни шутки, а я за день успела выучить, сколько весят его фразы обычно. Эта вышла короткой. Я отметила это на полях. Либо передо мной сидел очень честный человек, либо очень бережливый, и для проверки стекла не годился ни тот ни другой. Кроме него, в лодке оставалась только я.

— Мне приятно с вами познакомиться, — сказала я стаканчику.

Писк вышел крошечный и злой, комариный, и у него было направление: от скамьи прямо мне в зубы. Он повисел над водой и погас. Матиас Орсо закрыл глаза, как человек, слушающий хорошую музыку.

— Со второго раза глаже, — сказал он. — Но вы слышите, какая у вас ложь? Чистая. Такую можно в палату мер и весов сдавать.