Kitabı oxu: «Франкенштейн, или Современный Прометей»

Name: Франкенштейн, или Современный Прометей
Author: Meri Şelli
ISBN: 978-5-04-256085-9

Meri Şelli

Şrift:

Mary Shelley

Frankenstein; or, The Modern Prometheus

Перевод с английского Зинаиды Александровой

Комментарии Сергея Антонова

* * *

Предисловие [к изданию 1818 года]¹

Событие, на котором основана эта повесть, по мнению доктора Дарвина² и некоторых немецких писателей-физиологов³, не может считаться абсолютно невозможным. Не следует думать, что я хоть сколько-нибудь верю в подобный вымысел. Однако, взяв его за основу художественного творения, полагаю, что не просто сплела цепочку сверхъестественных ужасов. Происшествие, составляющее суть повествования, выгодно отличается от обычных рассказов о привидениях или колдовских чарах и привлекло меня новизною перипетий, им порожденных. Пусть и невозможное в действительности, оно позволяет воображению автора начертать картину человеческих страстей с большей полнотой и убедительностью, чем могут ему дать любые события реальной жизни.

Итак, я старалась оставаться верной основным законам человеческой природы, но позволила себе внести нечто новое в их сочетания. «Илиада», древнегреческие трагедии, Шекспир в «Буре»⁴ и в «Сне в летнюю ночь»⁵ и особенно Мильтон в «Потерянном Рае» – все тому следуют, и самому скромному романисту, желающему сочинить нечто занимательное, дозволено воспользоваться сим правом, а вернее, правилом, породившим столько пленительных картин человеческих чувств в величайших творениях поэтов.

Случай, составляющий основу моей повести, которую я начала отчасти ради забавы, отчасти для упражнения скрытых способностей ума, был впервые упомянут в мимолетной беседе. По мере работы над нею к этим мотивам добавились и другие. Мне отнюдь не безразлично, какое впечатление может произвести на читателя нравственная сторона изображения чувств и характеров, однако тут я всего лишь стремилась избегнуть расслабляющего действия нынешних романов, показать прелесть семейных привязанностей и величие добродетели. Суждения, естественные для моего героя при его характере и тех обстоятельствах, в которых он оказывается, не всегда являются также и моими; не следует искать на этих страницах порицания какой бы то ни было из философских доктрин.

Особое значение имеет для автора то, что повесть была начата среди величавой природы, где и происходит большая часть ее действия, и в обществе людей, о которых я не устану сожалеть. Лето 1816 года я провела в окрестностях Женевы. Погода стояла холодная и дождливая, по вечерам мы собирались у пылающего камина⁶ и развлекались чтением попавшихся под руку немецких историй о привидениях⁷. Они вызывали у нас шутливое желание подражать. Я и двое моих друзей (один из которых мог бы написать повесть более ценную для читателя, чем все, что я смею надеяться когда-либо создать) уговорились, что каждый сочинит рассказ о некоем сверхъестественном событии⁸.

Однако погода внезапно сделалась безоблачной. Оба моих друга, оставив меня, отправились путешествовать в Альпы⁹ и среди открывшегося перед ними великолепия забыли и думать о призраках. Предлагаемая читателю повесть оказалась единственной, которая была завершена¹⁰.

Марло, сентябрь 1817 года¹¹

Предисловие [автора к изданию 1831 года]

Издатели «Образцовых романов»¹², включив «Франкенштейна» в свою серию, высказали пожелание, чтобы я изложила историю создания повести. Я согласилась тем более охотно, что это позволит ответить на вопрос, который так часто мне задают: как могла я, в тогдашнем юном возрасте, выбрать и развить столь жуткую тему?¹³ Я, правда, очень не люблю привлекать к себе внимание в печати, но, поскольку сей рассказ послужит всего лишь приложением к ранее опубликованному произведению и ограничится темами, касающимися только моего авторства, я едва ли могу обвинять себя в навязчивости.

Нет ничего удивительного в том, что дочь родителей, занимавших видное место в литературе¹⁴, очень рано начала помышлять о сочинительстве и марала бумагу еще в детские годы. «Писать истории» сделалось любимым моим развлечением. Но еще большей радостью были грезы наяву, возведение воздушных замков, когда я отдавалась течению мыслей, из которых сплетались воображаемые события. Грезы эти были фантастичнее и чудеснее моих писаний. В этих последних я рабски подражала другим – стремилась делать все как у них, но не то, что подсказывало мне собственное воображение. Написанное предназначалось, во всяком случае, для одного читателя – подруги моего детства¹⁵; грезы же принадлежали мне одной; я ни с кем не делилась ими, они были моим прибежищем в минуты огорчений, моей главной радостью в часы досуга.

Детство я большей частью провела в сельской местности и долго жила в Шотландии. Иногда я посещала более живописные части страны, но обычно жила на унылых и безлюдных северных берегах Тей, вблизи Данди¹⁶. Сейчас, вспоминая о них, я назвала их унылыми и безлюдными, но тогда они не казались мне такими. Там было орлиное гнездо свободы, где ничто не мешало мне общаться с созданиями моего воображения. В ту пору я писала, но это были весьма заурядные вещи¹⁷. Истинные мои произведения, где вольно взлетала фантазия, рождались под деревьями нашего сада или на крутых голых склонах соседних гор. В героини повестей я никогда не избирала самое себя, чья жизнь представлялась мне чересчур обыденной. Я не мыслила, что на мою долю когда-либо выпадут романтические страдания и необыкновенные приключения, но и не замыкалась в границах своей личности и населяла каждый час дня созданиями, которые в моем тогдашнем возрасте казались мне куда интереснее собственного бытия.

Впоследствии жизнь заполнилась заботами и место вымысла заняла действительность. Однако мой муж¹⁸ с самого начала очень желал, чтобы я оказалась достойной дочерью своих родителей и вписала свое имя на страницы литературной славы. Он постоянно побуждал меня искать литературной известности, да и сама я в ту пору мечтала о ней, хотя потом она стала мне совершенно безразлична. Он хотел, чтобы я писала, не столько потому, что считал меня способной создать нечто заслуживающее внимания, но чтобы самому судить, обещаю ли я что-либо в будущем. Но я ничего не предпринимала. Переезды и семейные заботы заполняли все мое время, литературные занятия сводились к чтению и к драгоценному для меня общению с его несравненно более развитым умом.

Летом 1816 года мы приехали в Швейцарию и оказались соседями лорда Байрона¹⁹. Вначале мы проводили чудесные часы на озере или его берегах; лорд Байрон, в то время сочинявший 3-ю песнь «Чайльд Гарольда»²⁰, был единственным, кто поверял свои мысли бумаге. Представая затем перед нами в светлом и гармоническом облачении поэзии, они, казалось, сообщали нечто божественное красотам земли и неба, которыми мы вместе с ним любовались.

Но лето выдалось дождливым и ненастным, непрестанный дождь часто по целым дням не давал нам выйти. В руки к нам попало несколько томов рассказов о привидениях в переводе с немецкого на французский. Там была история о неверном возлюбленном, где герой, думая обнять невесту, с которой только что обручился, оказывается в объятиях бледного призрака той, кого когда-то покинул²¹. Была там и повесть о грешном родоначальнике семьи, который был осужден обрекать на смерть поцелуем всех младших сыновей своего несчастного рода, едва они выходили из детского возраста²². В полночь²³, при неверном свете луны, исполинская фигура, закованная в доспехи, но с поднятым забралом, подобно призраку в «Гамлете», медленно проходила по мрачной аллее парка²⁴. Сперва она исчезала в тени замковых стен, но вскоре скрипели ворота, слышались шаги, дверь спальни отворялась, и он приближался к ложу прекрасных юношей, погруженных в сладкий сон. С невыразимой скорбью он наклонялся, чтобы запечатлеть поцелуй на челе отроков, которые с того дня увядали, точно цветы, сорванные со стебля²⁵. С тех пор я не перечитывала этих рассказов, но они так свежи в моей памяти, точно я прочла их вчера.

«Пусть каждый из нас сочинит страшную повесть», – сказал лорд Байрон, и его предложение было принято. Нас было четверо²⁶. Лорд Байрон начал повесть, отрывок из которой опубликовал в приложении к своей поэме «Мазепа»²⁷. Шелли лучше удавалось воплощать мысли и чувства в образах и звуках самых мелодичных стихов, какие существуют на нашем языке, нежели сочинить фабулу рассказа, и он начал писать нечто, основанное на воспоминаниях своей ранней юности²⁸. Бедняга Полидори²⁹ придумал жуткую даму, у которой вместо головы был череп – в наказание за то, что она подглядывала в замочную скважину³⁰; не помню уж, что она хотела увидеть, но, наверное, что-нибудь неподобающее; таким образом, расправившись с героиней хуже, чем поступили с пресловутым Томом из Ковентри³¹, он не знал, что делать с нею дальше, и вынужден был отправить красавицу в семейный склеп Капулетти³² – единственное подходящее для нее место. Оба прославленных поэта, наскучив прозой, тоже скоро отказались от замысла, столь явно им чуждого.

А я решила сочинить повесть и потягаться с теми рассказами, что подсказали нам нашу затею. Такую повесть, которая обращалась бы к нашим тайным страхам и вызывала нервную дрожь; такую, чтобы читатель боялся оглянуться назад, чтобы у него стыла кровь в жилах и громко стучало сердце. Если мне это не удастся, мой страшный рассказ не будет заслуживать своего названия. Я старалась что-то придумать, но тщетно. Я ощущала то полнейшее бессилие – худшую муку сочинителей, – когда усердно призываешь музу, а в ответ не слышишь ни звука. «Ну как, придумала?» – спрашивали меня каждое утро, и каждое утро, как ни обидно, я должна была отвечать отрицательно.

«Все имеет начало», говоря словами Санчо³³, но и это начало, в свою очередь, к чему-то восходит. Индийцы считают, будто мир держится на слоне, но слона они ставят на черепаху³⁴. Надо смиренно сознаться, что сочинители не создают своих творений из ничего, а лишь из хаоса; им нужен прежде всего материал, они могут придать форму бесформенному, но не могут рождать самую сущность. Все изобретения и открытия, не исключая открытий поэтических, постоянно напоминают нам о Колумбе и его яйце³⁵. Творчество состоит в способности почувствовать возможности темы и в умении сформулировать вызванные ею мысли.

Лорд Байрон и Шелли часто и подолгу беседовали, а я была их прилежным, но почти безмолвным слушателем. Однажды они обсуждали различные философские вопросы, в том числе секрет зарождения жизни и возможность когда-нибудь открыть его и воспроизвести³⁶. Они говорили об опытах доктора Дарвина (я не имею здесь в виду того, что доктор действительно сделал или уверяет, что сделал, но то, что об этом тогда говорилось, ибо только это относится к моей теме) – он будто бы хранил в пробирке кусок вермишели, пока тот каким-то образом не обрел способности двигаться³⁷. Решили, что оживление материи пойдет иным путем. Быть может, удастся оживить труп; явление гальванизма, казалось, позволяло на это надеяться³⁸; быть может, ученые научатся создавать отдельные органы, соединять их и вдыхать в них жизнь.

Пока они беседовали, день подошел к концу; было уже за полночь, когда мы отправились на покой. Положив голову на подушки, я не заснула, но и не просто задумалась. Воображение властно завладело мной, наделяя являвшиеся картины яркостью, какой не обладают обычные сны. Глаза мои были закрыты, но каким-то внутренним взором я необычайно ясно увидела бледного адепта тайных наук, склонившегося над созданным им существом. Я увидела, как это отвратительное существо сперва лежало недвижно, а потом, повинуясь некой силе, подало признаки жизни и неуклюже зашевелилось. Такое зрелище страшно, ибо что может быть ужаснее человеческих попыток подражать несравненным творениям Создателя? Мастер ужасается собственного успеха и в страхе бежит от своего детища. Он надеется, что зароненная им слабая искра жизни угаснет, если ее предоставить самой себе, что существо, оживленное лишь наполовину, снова станет мертвой материей; он засыпает в надежде, что могила навеки поглотит мимолетно оживший отвратительный труп, который он счел за вновь рожденного человека. Он спит, но что-то будит его; он открывает глаза и видит, как чудовище раздвигает занавеси у изголовья, глядя желтыми, водянистыми, но осмысленными глазами на своего творца.

Тут я в ужасе открыла глаза. Я так была захвачена видением, что вся дрожала и хотела вместо жуткого порождения своей фантазии поскорее увидеть окружающую реальность. Я вижу ее как сейчас: комнату, темный паркет, закрытые ставни, за которыми, мне помнится, все же угадывались зеркальное озеро и высокие белые Альпы. Я не сразу прогнала ужасное наваждение; оно еще длилось. И я заставила себя думать о другом, мыслями обратясь к своему страшному рассказу – к злополучному рассказу, который так долго не получался! О, если б я могла сочинить его так, чтобы заставить и читателя пережить тот же страх, какой пережила я ночью!

И тут меня озарила мысль, быстрая, как вспышка света, и столь же радостная: «Придумала! То, что напугало меня, напугает и других – достаточно описать призрак, явившийся ночью к моей постели». Наутро я объявила, что сочинила рассказ. В тот же день я начала его словами: «Однажды ненастной ноябрьской ночью»³⁹, а затем записала свой ужасный сон наяву.

Сперва я думала уместить его на нескольких страницах, но Шелли убедил меня развить идею подробнее. Я не обязана мужу ни одним эпизодом, пожалуй, даже ни одной мыслью этой повести, и все же, если б не его уговоры, она не увидела бы света в своей нынешней форме. Сказанное не относится к предисловию. Насколько я помню, оно было целиком написано им.

И вот я снова посылаю в мир свое уродливое детище. Я питаю к нему нежность, ибо оно родилось в счастливые дни, когда смерть и горе были для меня лишь словами, не находившими отклика в сердце. Отдельные страницы напоминают о прогулках, поездках, беседах, когда я была не одна и когда моим спутником был человек, которого в этом мире я больше не увижу⁴⁰. Это, впрочем, касается лишь меня; читателям нет дела до моих воспоминаний.

Добавлю только одно слово по поводу внесенных в текст поправок. Главным образом они касаются стиля. Я не изменила ни единой части рассказа, не ввела никаких новых идей и обстоятельств. Я лишь поправила слог там, где он был настолько невыразителен, что лишал повествование интереса; эти изменения касаются – за редкими исключениями – начала первого тома. Во всех случаях они приходятся лишь на такие места, которые являются простыми дополнениями к самой истории, далеки от ее сути и не затрагивают ее содержания.

М. У. Ш. Лондон, 15 октября 1831 года

Письмо первое

В Англию, миссис Сэвилл⁴¹,

Санкт-Петербург, 11 декабря 17… года⁴²

Ты порадуешься, когда услышишь, что предприятие, вызывавшее у тебя столь мрачные предчувствия, началось вполне благоприятно. Я прибыл сюда вчера и спешу прежде всего заверить мою милую сестру, что у меня все благополучно и что я все более убеждаюсь в счастливом исходе дела.

Я нахожусь теперь далеко к северу от Лондона; прохаживаясь по улицам Петербурга, я ощущаю на лице холодный северный ветер, который меня бодрит и радует. Поймешь ли ты это чувство? Ветер, доносящийся из краев, куда я стремлюсь, уже заставляет предвкушать их ледяной простор. Под этим ветром из обетованной земли мечты мои становятся живее и пламеннее. Тщетно стараюсь я убедить себя, что полюс – это обитель холода и смерти, он предстает моему воображению как царство красоты и радости. Там, Маргарет, солнце никогда не заходит; его диск, едва подымаясь над горизонтом, излучает вечное сияние. Там – ибо ты позволишь мне хоть несколько доверять бывалым мореходам – кончается власть мороза и снега и по волнам спокойного моря можно достичь страны, превосходящей красотою и чудесами все страны, доныне открытые человеком⁴³. Природа и богатства этой неизведанной страны могут оказаться столь же диковинными, как и наблюдаемые там небесные явления⁴⁴. Чего только не приходится ждать от страны вечного света! Там я смогу открыть секрет дивной силы, влекущей к себе магнитную стрелку, а также проверить множество астрономических наблюдений; одного такого путешествия довольно, чтобы их кажущиеся противоречия раз и навсегда получили разумное объяснение. Я смогу насытить свое жадное любопытство зрелищем еще никому не ведомых краев и пройти по земле, где еще не ступала нога человека. Вот что влечет меня – побеждая страх перед опасностью и смертью и наполняя, перед началом трудного пути, той радостью, с какой ребенок вместе с товарищами своих игр плывет в лодочке по родной реке, на открытие неведомого. Но если даже все эти надежды не оправдаются, ты не можешь отрицать, что я окажу неоценимую услугу человечеству, если хотя бы проложу северный путь в те края, куда ныне нужно плыть долгие месяцы, или открою тайну магнита – ведь если ее вообще можно открыть, то лишь с помощью подобного путешествия.

Эти размышления развеяли тревогу, с какой я начал писать тебе, и наполнили меня возвышающим душу восторгом, ибо ничто так не успокаивает дух, как обретение твердой цели – точки, к которой устремляется наш внутренний взор. Эта экспедиция была мечтой моей юности. Я жадно зачитывался книгами о различных путешествиях, предпринятых в надежде достичь северной части Тихого океана по полярным морям⁴⁵. Ты, вероятно, помнишь, что истории путешествий и открытий составляли всю библиотеку нашего доброго дядюшки Томаса. Образованием моим никто не занимался, но я рано пристрастился к чтению. Эти тома я изучал днем и ночью и все более сожалел, что отец, как я узнал еще ребенком, перед смертью строго наказал дяде не пускать меня в море.

Мечты о море поблекли, когда я впервые познакомился с творениями поэтов, восхитившими мою душу и вознесшими ее к небесам. Я сам стал поэтом и целый год прожил в Эдеме, созданном моей фантазией. Я вообразил, что и мне суждено место в храме, посвященном Гомеру и Шекспиру. Тебе известна постигшая меня неудача и то, как тяжело я пережил это разочарование. Но как раз в то время я унаследовал состояние нашего кузена, и мысли мои вновь обратились к мечтам детства.

Вот уже шесть лет, как я задумал свое нынешнее предприятие. Я до сих пор помню час, когда решил посвятить себя этой великой цели. Прежде всего я начал закалять себя. Я сопровождал китоловов в северные моря; я добровольно подвергал себя холоду, голоду, жажде и недосыпанию. Днем я часто работал больше матросов, а по ночам изучал математику, медицину и те области физических наук, которые более всего могут понадобиться мореходу. Я дважды нанимался вторым помощником капитана на гренландские китобойные суда⁴⁶ и отлично справлялся с делом. Должен признаться, что я почувствовал гордость, когда капитан предложил мне место своего первого помощника и долго уговаривал согласиться: так высоко он оценил мою службу.

А теперь скажи, милая Маргарет: неужели я недостоин свершить нечто великое? Моя жизнь могла бы пройти в довольстве и роскоши, но всем соблазнам богатства я предпочел славу. О, если б прозвучал для меня чей-нибудь ободряющий голос! Мужество и решение мои неколебимы, но надежда и твердость временами мне изменяют. Я отправляюсь в долгий и трудный путь, где потребуется вся моя стойкость. Мне надо будет не только поддерживать бодрость в других, но иногда и в себе, когда все остальные падут духом.

Сейчас лучшее время года для путешествия по России. Здешние сани быстро несутся по снегу, этот способ передвижения приятен и, по-моему, много удобнее английской почтовой кареты. Холод не страшен, если ты закутан в меха; такой одеждой я уже обзавелся, ибо ходить по палубе – совсем не то, что часами сидеть на месте, не согревая кровь движением. Я вовсе не намерен замерзнуть на почтовом тракте между Петербургом и Архангельском.

В последний из названных мною городов я отправляюсь через две-три недели и там думаю нанять корабль, а это легко сделать, уплатив за владельца страховую сумму; хочу также набрать нужное мне число матросов из тех, кто знаком с китоловным промыслом. Я рассчитываю пуститься в плавание не раньше июня, а когда возвращусь? Ах, милая сестра, что могу я ответить на это? В случае удачи мы не увидимся много месяцев, а может, и лет. В случае неудачи ты увидишь меня скоро – или не увидишь никогда.

Прощай, милая, добрая Маргарет. Пусть Бог благословит тебя и сохранит мне жизнь, чтобы я мог еще не раз отблагодарить тебя за любовь и заботу.

Любящий брат Р. Уолтон

1.Это предисловие, написанное в сентябре 1817 г., в действительности сочинено не М. Шелли, а ее мужем, поэтом П. Б. Шелли (см. авторское признание в «Предисловии [автора к изданию 1831 года]» в наст. изд.).

2.«…по мнению доктора Дарвина…» – Эразм Дарвин (1731–1802) – английский врач, биолог, поэт. Автор описательных поэм «Ботанический сад» (1789–1791) и «Храм Природы, или Происхождение общества» (опубл. 1803), а также трактатов «Зоономия, или Законы органической жизни» (1794–1796) и «Фитология, или Философия земледелия и садоводства» (1799), отдельные положения которых предвосхищают теорию эволюции, созданную его знаменитым внуком Чарльзом Дарвином.

3.«…некоторых немецких писателей-физиологов…» – В числе подразумеваемых здесь немецких ученых исследователями и комментаторами романа предположительно называются: анатом, зоолог и антрополог Иоганн Фридрих Блуменбах (1752–1840), автор работы «Стремление к формированию» (1781), в которой поставлен вопрос о формообразующей силе органической материи; анатом и зоолог Карл Асмунд Рудольфи (1771–1832), автор книги «Антропология и основы естественной истории» (1812); анатом и физиолог Фридрих Тидеман (1781–1861), автор работы «Анатомия и история формирования человеческого мозга» (1816). Посредником в знакомстве П. Б. и М. Шелли с работами этих ученых мог быть английский хирург и физиолог, профессор Королевской коллегии хирургов Уильям Лоуренс (1783–1867), с 1814 г. – личный врач Шелли. В марте 1816 г. он прочел (и опубликовал) две вводные лекции, а в 1817–1818 гг. – основную часть курса сравнительной анатомии (опубл. 1819), где дал очерк главных натурфилософских идей Блуменбаха, Рудольфи и Тидемана (см. подробнее: Luke H. J. jr. Sir William Lawrence, Physician to Shelley and Mary//Papers on English Language and Literature. 1965. Vol. 1. № 2. P. 141–152). Кроме того, не исключено, что здесь подразумеваются натурфилософские работы Иоганна Вольфганга фон Гёте (1749–1832) и Фридриха Вильгельма Йозефа Шеллинга (1775–1854), а также популярный «Учебник натурфилософии» (1809–1810), написанный последователем Шеллинга, психологом и анатомом Лоренцом Океном (1779–1851).

4.«Буря» (1612, опубл. 1623) – романтическая драма, одна из последних пьес Шекспира и один из важных сюжетных источников «Франкенштейна».

5.«Сон в летнюю ночь» (ок. 1596, опубл. 1600) – комедия Шекспира.

6.«…повесть была начата среди величавой природы… в обществе людей, о которых я не устану сожалеть… мы собирались у пылающего камина…» – В мае 1816 г. М. и П. Б. Шелли в сопровождении Джейн Клер Клермонт (1798–1879), сводной сестры Мэри по отцу и возлюбленной английского поэта Джорджа Гордона Байрона (1788–1824), прибыли в Швейцарию, где встретились с Байроном и его личным секретарем и врачом Джоном Уильямом Полидори (1795–1821). В один из июньских вечеров на снимавшейся Байроном вилле Диодати, расположенной в селении Колоньи (или Колиньи) у южной оконечности Женевского озера, ими было затеяно знаменитое литературное состязание, послужившее творческим импульсом к созданию «Франкенштейна». Подробнее об этом см. «Предисловие [автора к изданию 1831 года]» в наст. изд.

7.«…развлекались чтением попавшихся под руку немецких историй о привидениях». – Имеется в виду «Фантасмагориана, или Собрание историй о привидениях, призраках, духах, фантомах и проч.» – осуществленный в 1812 г. Жан-Батистом Бенуа Эйриеcом (1767–1846) французский перевод первых двух томов пятитомной немецкой «Книги привидений» (1811–1815), написанной Иоганном Августом Апелем (1771–1816) и Фридрихом Лауном (наст. имя Фридрих Август Шульце, 1770–1849). В 1813 г. вышел в свет неполный английский перевод этой книги, сделанный с французского перевода Сарой Элизабет Аттерсон (1781–1851) и озаглавленный «Повести о мертвецах». Наряду с изъятиями ряда произведений и французская, и английская версии «Книги привидений» содержали несколько новелл, добавленных переводчиками.

8.«Я и двое моих друзей… уговорились, что каждый сочинит рассказ о некоем сверхъестественном событии». – Под «двумя друзьями» здесь подразумеваются Шелли и Байрон; не упомянут еще один участник этого договора – Полидори (возможное объяснение этому см. далее, в прил 35). Клер Клермонт не принимала участия в состязании.

9.«Оба моих друга… отправились путешествовать в Альпы…» – 23–30 июня Байрон и Шелли совершили лодочную прогулку вдоль берегов Женевского озера.

10.«Предлагаемая читателю повесть оказалась единственной, которая была завершена». – Это утверждение, как оказалось впоследствии, было неверным (см. ниже прил 30).

11.«Марло, сентябрь 1817 года». – Добавление, сделанное М. Шелли при републикации этого предисловия в издании 1831 г. Марло – город в графстве Бекингемшир, где чета Шелли поселилась в марте 1817 г. (в особняке Олбион-хаус) и где была завершена работа над «Франкенштейном».

12.«Издатели «Образцовых романов»…» – См. преамбулу наст. комментария.

13.«…как могла я, в тогдашнем юном возрасте, выбрать… столь жуткую тему?» – В июне 1816 г., когда был задуман и начат «Франкенштейн», его создательнице еще не исполнилось 19 лет.

14.«…дочь родителей, занимавших видное место в литературе…» – Родителями М. Шелли были писатели и публицисты Мэри Уолстонкрафт (1759–1797) и уже упоминавшийся выше Уильям Годвин.

15.«…для одного читателя – подруги моего детства…» – Имеется в виду Изабелла Бакстер (1795–1863), младшая дочь знакомого У. Годвина, шотландского коммерсанта Уильяма Томаса Бакстера (ок. 1764 – после 1819).

16.«… долго жила в Шотландии… на унылых… берегах Тей, вблизи Данди». – Река и город на севере Шотландии, где будущая создательница «Франкенштейна» провела пятнадцать месяцев в гостях у семейства Бакстер (с июня по ноябрь 1812 г. и с июня 1813 по март 1814 г.).

17.«В ту пору я писала, но это были весьма заурядные вещи». – По-видимому, М. Шелли имеет в виду свои ранние (неопубликованные) литературные опыты «Размышления и письма Людовика XVI» и «Тезей», относящиеся предположительно к 1812 г., и несохранившийся прозаический набросок «Ненависть», написанный, как указано в ее дневнике, 10–11 сентября 1814 г.

18.«…мой муж…» – Летом 1816 г., когда был начат «Франкенштейн», П. Б. Шелли и М. Уолстонкрафт Годвин еще состояли в гражданском браке (с июля 1814 г.); официально их брак был зарегистрирован 30 декабря 1816 г., через полтора месяца после самоубийства первой жены Шелли Харриет Уэстбрук (1795–1816).

19.«…оказались соседями лорда Байрона». – В период своего пребывания в Швейцарии чета Шелли и Клер Клермонт жили в коттедже Мезон Шапюи (в местечке Монталегр, расположенном у самого берега Женевского озера, к северо-западу от селения Колоньи), в нескольких минутах ходьбы от виллы Диодати.

20.«…сочинявший 3-ю песнь «Чайльд Гарольда»…» – Третья песнь поэмы «Паломничество Чайльд Гарольда» (1809–1818, опубл. 1812–1818) была начата Байроном в начале мая и закончена 27 июня 1816 г.; опубликована в ноябре 1816 г.

21.«…история о неверном возлюбленном, где герой, думая обнять невесту, с которой только что обручился, оказывается в объятиях бледного призрака той, кого когда-то покинул». – Эту историю рассказывает некий таинственный маркиз – персонаж повести Лауна «Обрученная со смертью», опубликованной во втором томе «Книги привидений» и оттуда перешедшей в «Фантасмагориану». Богатый венецианец Филиппо, нарушив клятву верности, данную им его возлюбленной Кларе, обручился с прелестной и знатной венецианкой Камиллой. В час венчания в церкви появился незримый для всех, кроме Филиппо, призрак покойной Клары и приблизился к алтарю, «все свечи на котором в этот миг погасил внезапный порыв ветра. Священник был раздосадован оттого, что окна прикрыли так плохо. И тут Филиппо воскликнул: “Окна! Разве вы не видите, кто здесь появился и умышленно погасил свечи?” Все присутствующие удивленно переглянулись, а Филиппо продолжал, судорожно высвобождая свою руку из руки Камиллы: “Разве вы не видите ту, что разлучает меня с моей невестой?” Камилла без сознания упала на руки матери, а священник объявил, что в столь сомнительных обстоятельствах церемония венчания состояться не может. Родственники обеих сторон сочли, что Филиппо повредился в уме, а спустя некоторое время заговорили и об отравлении, ибо несчастный вскоре после этого скончался в страшных конвульсиях. Однако никто так и не смог установить причину и виновника случившегося» (Laun F. Die Todtenbraut // Das Gespensterbuch / Hrsg. von A. Apel und F. Laun: [5 Bde]. Leipzig: G. J. Göschen, 1811. Bd. 2. S. 52–53. – Пер. наш. – С. А.).

22.«…повесть о грешном родоначальнике семьи, который был осужден обрекать на смерть поцелуем всех младших сыновей своего несчастного рода, едва они выходили из детского возраста». – Имеется в виду повесть Апеля «Фамильные портреты» (1805), отсутствовавшая в немецком издании «Книги привидений», но включенная французским переводчиком в корпус «Фантасмагорианы», а затем английским – в состав «Повестей о мертвецах».
Нумерация строк в цитатах из пьес Шекспира здесь и далее приводится по изд.: Shakespeare W. The Complete Works. Compact Edition / Gen. eds. S. Wells and G. Taylor; with an Introductions by S. Wells. Oxford: Clarendon Press, 1995.

23.«В полночь, при неверном свете луны, исполинская фигура, закованная в доспехи, но с поднятым забралом, подобно призраку в «Гамлете», медленно проходила по мрачной аллее парка». – Приведенный пересказ эпизода из «Фамильных портретов» не вполне точен: призрак рыцаря Дитмара фон Вартбурга в повести Апеля, сходящий по ночам со старинного портрета, облачен не в доспехи, а в достигающий колен «широкий серый плащ» (Апель И. А. Фамильные портреты / Пер. Л. Бриловой // Портрет дьявола: Собрание мистических рассказов. М.: Эксмо, 2013. С. 15). Доспехи в описании М. Шелли восходят к сцене из трагедии Шекспира «Гамлет, принц датский» (1601, опубл. 1603), в которой призрак старого короля является Горацио, Марцеллу и Бернардо «в вооруженье с ног до головы» и «в шлеме с поднятым забралом» (I. 2. 200, 2291. – Пер. Б. Пастернака).

24.«В полночь, при неверном свете луны, исполинская фигура, закованная в доспехи, но с поднятым забралом, подобно призраку в «Гамлете», медленно проходила по мрачной аллее парка». – Приведенный пересказ эпизода из «Фамильных портретов» не вполне точен: призрак рыцаря Дитмара фон Вартбурга в повести Апеля, сходящий по ночам со старинного портрета, облачен не в доспехи, а в достигающий колен «широкий серый плащ» (Апель И. А. Фамильные портреты / Пер. Л. Бриловой // Портрет дьявола: Собрание мистических рассказов. М.: Эксмо, 2013. С. 15). Доспехи в описании М. Шелли восходят к сцене из трагедии Шекспира «Гамлет, принц датский» (1601, опубл. 1603), в которой призрак старого короля является Горацио, Марцеллу и Бернардо «в вооруженье с ног до головы» и «в шлеме с поднятым забралом» (I. 2. 200, 229[23]. – Пер. Б. Пастернака).

25.«…запечатлеть поцелуй на челе отроков, которые с того дня увядали, точно цветы, сорванные со стебля». – Этот эпизод из «Фамильных портретов» откровенно перекликается с проклятием турецкого рыбака, адресованным заглавному герою, в поэме Байрона «Гяур» (1813, ст. 755–766). Ср.: «Но перед этим из могилы / Ты снова должен выйти в мир / И, как чудовищный вампир, / Под кровлю приходить родную – / И будешь пить ты кровь живую / Своих же собственных детей. / Во мгле томительных ночей, / Судьбу и Небо проклиная, / Под кровом мрачной тишины / Вопьешься в грудь детей, жены, / Мгновенья жизни сокращая. / Но перед тем, как умирать, / В тебе отца они признать / Успеют. Горькие проклятья / Твои смертельные объятья / В сердцах их скорбных породят, / Пока совсем не облетят / Цветы твоей семьи несчастной» (Пер. С. Ильина. – Курсив наш. – С. А.).

26.«Нас было четверо». – См. ниже прил 36, 37, 38

27.«Лорд Байрон начал повесть, отрывок из которой опубликовал в приложении к своей поэме “Мазепа”». – Неоконченный безымянный рассказ Байрона, в современных изданиях нередко именуемый «Погребение» или «Огаст Дарвелл» (по имени главного героя), был впервые опубликован (под названием «Фрагмент» и с пометой «17 июня 1816 года») вместе с поэмой «Мазепа» и «Одой Венеции» 28 июня 1819 г.

28.«Шелли… начал писать нечто, основанное на воспоминаниях своей ранней юности». – Предполагается, что речь идет о стихотворном фрагменте Шелли «Горсть его праха извлекла…» (1816), впервые опубликованном в 1862 г.

29.«Бедняга Полидори…» – В августе 1821 г. Полидори, запутавшись в карточных долгах и пребывая в тяжелой депрессии, покончил с собой на съемной квартире в Лондоне.

30.«…придумал жуткую даму, у которой вместо головы был череп – в наказание за то, что она подглядывала в замочную скважину…» – Плодом упомянутого литературного состязания стали сразу два сочинения Полидори. Первое – это повесть «Вампир», основанная на устном рассказе Байрона и опубликованная под его именем в лондонском ежемесячнике «Нью мансли мэгэзин» 1 апреля 1819 г. В том же году в Лондоне и Париже (в издательстве Галиньяни) вышли в свет – также под именем Байрона – отдельные издания повести. Байрон в письме к издателю «Вестника Галиньяни» от 27 апреля 1819 г. решительно опроверг свое авторство. Аналогичное опровержение содержится и в письме Байрона издателю Джону Меррею от 15 мая 1819 г. К этому письму Байрон приложил сохранившийся у него незавершенный набросок истории о вампире, которую он рассказал на вилле Диодати летом 1816 г., разрешив опубликовать его для сравнения с «Вампиром» Полидори (см.: Байрон Дж. Г. Дневники. Письма. М.: Наука, 1963. С. 164–165). Этот набросок и был опубликован под названием «Фрагмент» в июне 1819 г. По настоянию байроновского друга Джона Кэма Хобхауза (1786–1869) принадлежность «Вампира» перу Байрона публично опроверг и сам Полидори – в открытом письме издателю «Нью мансли мэгэзин» Генри Кольберну от 5 мая 1819 г. и в предисловии к своему единственному роману «Эрнест Берхтольд, или Современный Эдип» (1819). Этот роман, по признанию самого автора, был начат в Колоньи летом 1816 г. и, таким образом, явился вторым сочинением Полидори, обязанным своим происхождением литературному состязанию на вилле Диодати. (Подробнее об истории создания «Вампира» и его дальнейшей литературной судьбе см.: Вацуро В. Ненастное лето в Женеве, или История одной мистификации // Бездна: «Я» на границе страха и абсурда (АРС. Российский журнал искусств. Темат. вып.). СПб., 1992. С. 36–48; Антонов С. А. Тонкая красная линия. Заметки о вампирической парадигме в западной литературе и культуре // «Гость Дракулы» и другие истории о вампирах. СПб.: Азбука-классика, 2007. С. 26–49; там же, с. 89–122, см. новые русские переводы «Вампира» Полидори и «Фрагмента» Байрона.)
Следует отметить, что в обоих сочинениях Полидори, начатых в Швейцарии, отсутствует упоминаемый М. Шелли образ дамы с черепом вместо головы.

31.«…расправившись с героиней хуже, чем поступили с пресловутым Томом из Ковентри…» – Отсылка к средневековому преданию о леди Годиве (ум. ок. 1080), легендарной покровительнице г. Ковентри. В 1040 г. ее супруг граф Леофрик, властитель Мерсии, обложил жителей Ковентри непосильными податями. Леди Годива вступилась за горожан, и граф обещал отменить тяжкое бремя, если она проедет по городу на коне обнаженной. Жена графа согласилась на это условие и, призвав жителей Ковентри запереть окна и не выходить на улицу, проехала верхом через весь город, прикрывшись лишь своими длинными волосами. Все жители наглухо закрыли окна и двери своих домов; лишь некий любопытный портной по имени Том решился подглядывать в щель ставни и был наказан за это внезапной слепотой. Наиболее ранняя письменная фиксация этой легенды содержится в летописи, составленной английским хронистом Роджером из Вендовера (ум. 1236).

32.«…вынужден был отправить красавицу в семейный склеп Капулетти…» – То есть предать забвению. М. Шелли использует выражение «склеп всех Капулетти» («the tomb of all the Capulets»), восходящее к трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта» (ок. 1595, опубл. 1597; IV. 1. 111–112) и ставшее провербиальным (в значении «забвение») благодаря книге английского мыслителя и политика Эдмунда Бёрка (1729–1797) «Размышления о революции во Франции» (1790). Ср.: «До меня отовсюду доходят слухи, что клика, называющая себя философской, пожинает славу многих недавних событий, что мнения и системы сих философов поистине лежат в основе всего происходящего во Франции. Мне не доводилось слышать ни о какой партии в Англии, ни литературной, ни политической, которая походила бы на них. Это ведь не те люди, кого простонародье в своем ослеплении обычно называет безбожниками? Если бы это было так, мне бы пришлось признать, что и у нас бывали писатели подобного толка, достаточно нашумевшие в свое время. Ныне они пребывают в забвении. Кто из родившихся в последние сорок лет прочел хоть строчку Коллинза, Толанда, Тиндела, Чабба и Моргана и всей этой братии, именовавшей себя свободомыслящими? Кто читает нынче Болингброка? Кто вообще сумел прочесть его полностью? Спросите лондонских книгопродавцев, что сталось с этими светочами просвещения. Пройдет столь же краткий срок, и их последователи сойдут в склеп “всех Капулетти”» (Бёрк Э. Размышления о революции во Франции и о прениях в некоторых лондонских обществах касательно сего события, содержащиеся в письме, предполагавшемся быть отправленным некоему благородному господину в Париж / Пер. С. Векслер под ред. А. Бабича. L.: Overseas Publications Interchange Ltd, 1992. С. 166–167).
М. Шелли, таким образом, имеет в виду, что Полидори впоследствии предал забвению придуманную им историю о даме с черепом вместо головы, поэтому упомянутый образ и отсутствует в его сочинениях.

33.«“Все имеет начало”, говоря словами Санчо…» – Цитата из гл. 33 второй части (1609–1615, опубл. 1615) романа Мигеля де Сервантеса Сааведры (1547–1616) «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» (1597?–1615, опубл. 1605–1615); в этой главе Санчо Панса, беседуя с герцогиней, говорит, что «в управлении страной лиха беда – начало» (Сервантес Сааведра М. де. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский / Пер. Н. Любимова: [В 2 ч.]. М.: Худ. лит., 1988. Ч. 2. С. 262).

34.«Индийцы считают, будто мир держится на слоне, но слона они ставят на черепаху». – Этот пример, по-видимому, подсказан М. Шелли тем же разделом «Моралистов» Шефтсбери, что и выражение «Современный Прометей». Ср.: «Нам следовало бы воздержаться от смеха, слыша, что индийские философы, желая успокоить народ, спрашивающий, на чем держится это гигантское сооружение мира, отвечают – держится на слоне. А на чем слон? – Щекотливый вопрос! Но на него никоим образом нельзя отвечать. Вот только тут и можно упрекнуть наших индийских философов. Им следовало бы довольствоваться слоном и не идти дальше. Но у них еще в запасе черепаха, спина ее достаточно широкая, как им кажется. И вот черепаха вынуждена нести новую тяжесть, а дело обстоит хуже, чем прежде» (Шефтсбери. Указ. соч. С. 91). Этот образ присутствует также в феминистском трактате М. Уолстонкрафт «Защита женского равноправия, с критическими замечаниями на политические и нравственные темы» (1791–1792, опубл. 1792; гл. 4, разд. 4).

35.«Все изобретения и открытия… напоминают… о Колумбе и его яйце». – Подразумевается известный испанский анекдот о том, как множество мудрецов пытались вертикально поставить яйцо на стол, но сделать это удалось только простому часовщику Хуанело, догадавшемуся надбить один конец яйца. В «Истории Нового Света» (опубл. 1565) итальянского путешественника Джироламо Бенцони (1519 – ок. 1566) этот анекдот был связан с именем Христофора Колумба (1451–1506). Со ссылкой на Бенцони он приведен в четырехтомном труде американского писателя Вашингтона Ирвинга (1783–1859) «История жизни и путешествий Христофора Колумба» (1826–1827, опубл. 1828; кн. V, гл. 7), который М. Шелли читала в период работы над романом «Приключения Перкина Уорбека» (1827–1829, опубл. 1830). Ирвинг рассказывает, как после возвращения первой экспедиции Колумба на торжественном приеме у испанского короля в 1493 г. «некий придворный, раздраженный почестями, оказывавшимися Колумбу, и завидовавший ему как чужестранцу, резко спросил его, не кажется ли ему, что, если бы он не открыл Индий, в Испании нашлись бы другие люди, способные на это смелое предприятие. Колумб не дал на это немедленного ответа, но, взяв со стола яйцо, предложил собравшимся поставить его стоймя. Все пытались это сделать, но тщетно; после чего Колумб ударил его о стол, надломив один конец, и поставил на надбитую часть. Столь простым способом он проиллюстрировал, что после того, как он однажды указал путь в Новый Свет, нет ничего легче, чем проследовать им снова» (Irving W. The Life and Voyages of Christopher Columbus: In 4 vols. L.: John Murray, 1828. Vol. 1. P. 432–433. – Пер. наш. – С. А.).

36.«Однажды они обсуждали различные философские вопросы, в том числе секрет зарождения жизни и возможность когда-нибудь открыть его и воспроизвести». – Скорее всего, этот же разговор упоминается в дневниковой записи Полидори от 15 июня: «Шелли и я обсуждали вопрос о том, можно ли считать человека всего лишь механизмом». При этом договор о сочинении готических историй помечен в дневнике Полидори более поздней датой – 17 июня. Исходя из этого, американский исследователь Джеймс Ригер предположил, что воспоминания М. Шелли о вечерах на вилле Диодати не вполне точны и что на деле последовательность событий была иной, нежели в ее рассказе: сначала состоялся разговор о «секрете зарождения жизни», а затем, спустя два дня, было затеяно вышеупомянутое литературное состязание. Соответственно, Дж. Ригер оспаривает ее слова о нескольких днях, в течение которых она безуспешно пыталась сочинить «страшную» повесть (см.: Rieger J. Dr. Polidori and the Genesis of «Frankenstein» // Studies in English Literature, 1500–1900. 1963. Vol. 3. № 4. P. 461–472; см. также: Rieger J. The Mutiny Within: The Heresies of Percy Bysshe Shelley. N. Y.: G. Braziller, 1967. Р. 237–247). Однако, по мнению новозеландского исследователя М. К. Джозефа, ее рассказ заслуживает доверия; согласно его предположению, первоначально договор был заключен лишь между тремя лицами – Байроном, Перси и Мэри Шелли (12–13 июня, во время отсутствия Полидори на вилле), и доктор присоединился к нему несколькими днями позднее. Это предположение объясняет, почему Полидори не упомянут как участник договора в предисловии 1817 г., и согласуется с утверждением М. Шелли о нескольких днях, проведенных ею в тщетных попытках придумать готическую историю. (См.: Joseph M. K. The Composition of «Frankenstein» [1969] // Shelley M. Frankenstein. The 1818 Text, Contexts, Nineteenth-Century Responses, Modern Criticism. P. 157–160.)

37.«Они говорили об опытах доктора Дарвина… он будто бы хранил в пробирке кусок вермишели, пока тот каким-то образом не обрел способности двигаться». – Исследователи и комментаторы романа усматривают в упоминании самодвижущейся вермишели неверно интерпретированный М. Шелли (по-видимому, на слух) фрагмент из «Храма Природы» Э. Дарвина. Как в основном тексте поэмы (песнь 1, ст. 290), так и в разделе «дополнительных заметок» («Дополнительная заметка 1: Самопроизвольное зарождение микроскопических животных») Дарвин упоминает сувойку (лат. vorticella) – одну из разновидностей коловратки, мелкого червя подтипа первичнополостных, способного к анабиозу: «Говорят, что некоторые микроскопические животные остаются много дней или недель мертвыми, когда высохнет жидкость, в которой они жили, но быстро оживают и начинают двигаться при добавлении свежей воды и тепла. <…> Так, коловратка [vorticella or wheel animal], живущая в дождевой воде, постоявшей несколько дней в свинцовых желобах, в углублениях крыши, покрытой свинцом, или в иле и осадке, оставляемом этой водой, не находясь в воде, не обнаруживает признаков жизни, но способна много месяцев оставаться живой в сухом виде. В этом своем состоянии она шаровидна и не проявляет признаков жизни; но если ее поместить в воду, то через полчаса она начинает медленно двигаться…» (Дарвин Э. Храм Природы / Пер. Н. Холодковской. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1960. С. 113–114). Исследователи предполагают, что М. Шелли спутала друг с другом созвучные слова «vorticella» и «vermicelli». Вместе с тем ее описание эксперимента Дарвина заметно напоминает другое место заметки «о самопроизвольном зарождении», где автор «Храма Природы» рассказывает об опыте английского естествоиспытателя Джона Эллиса (1710–1776): «Согласно экспериментам Бюффона, Реомюра, Эллиса, Ингенгуза и др., микроскопические животные зарождаются в течение трех или четырех дней, в зависимости от времени года, в настоях из растительных или животных веществ. <…> Думают, что эти животные способны производить других, себе подобных, посредством одиночного бесполого размножения, причем они постепенно увеличиваются и совершенствуются в бесчисленных последующих поколениях. Эллис приводит в журнале “Philosophical Transactions”, V, LIX, рисунки шести видов микроскопических животных, которые при размножении делятся пополам на два совершенно самостоятельных животных. Так, в клейстере, состоящем из муки и воды, если дать ему закиснуть, в большом изобилии наблюдаются микроскопические животные, называемые угрицами (Vibrio anguillula); их движения быстры и сильны; они живородящи и через известные промежутки времени производят на свет многочисленное потомство…» (Там же. С. 114. – Курсив наш. – С. А.). См. об этом: Shelley M. The Annotated Frankenstein / With an Introduction and Notes by L. Wolf. N. Y.: Clarkson N. Potter, 1977. P. 4; Vasbinder S. H. A Possible Source for the Term «Vermicelli» in Mary Shelley’s «Frankenstein» // Wordsworth Circle. 1981. Vol. 12. № 2. P. 116–117; Seligo C. Monsters of Botany and Mary Shelley’s «Frankenstein» // Science Fiction, Critical Frontiers / Ed. K. Sayer and J. Moore. N. Y.: St. Martin’s Press, 2000. P. 78–80; Smith C. U. M. C. U. M. A Strand of Vermicelli: Dr. Darvin’s Part in the Creation of Frankenstein’s Monster // Interdisciplinary Science Review. 2007. Vol. 32. № 1. Р. 45–53. Наконец, заслуживает внимания гипотеза, согласно которой в пассаже М. Шелли о вермишели отозвалось сходное описание самозарождения «червячков» (лат. vermiculos), приведенное в поэме римского поэта и философа Тита Лукреция Кара (ок. 99–55 до н. э.) «О природе вещей» (кн. 2, ст. 898–901): «Но, коль загнили они [дрова и комья земли. – С. А.], разлагаясь как будто от ливней, / То производят червей, потому что материи тельца, / Прежний порядок тогда изменяя в условиях новых, / Сходятся так, что должны зарождаться живые созданья» (Лукреций. О природе вещей / Пер. Ф. Петровского. М.: Изд-во АН СССР, 1958. С. 84). См.: Priestman M. Lucretius in Romantic and Victorian Britain // The Cambridge Companion to Lucretius / Ed. by S. Gillespie and Ph. Hardie. Cambridge: Cambridge University Press, 2007. P. 292).

38.«Быть может, удастся оживить труп; явление гальванизма, казалось, позволяло на это надеяться…» – Подразумеваются опыты воздействия электрическим током на мертвые ткани животных, которые проводил в 1780–1790-х гг. итальянский физиолог Луиджи Гальвани (1737–1798). Непроизвольное сокращение мертвой лягушачьей лапки под действием тока Гальвани приписал таинственной силе нервов и мускулов, которую назвал «животным электричеством». Исследования Гальвани были описаны в книге его племянника Джованни Альдини (1762–1834) «Отчет о последних достижениях в области гальванизма, основанный на серии примечательных опытов; с приложением рассказа об авторских экспериментах над телом преступника, казненного в Ньюгейтской тюрьме» (1803).

39.«Однажды ненастной ноябрьской ночью»… – Этими словами начинается гл. 5 «Франкенштейна».

40.«…оно родилось в счастливые дни… когда моим спутником был человек, которого в этом мире я больше не увижу». – Намек на гибель П. Б. Шелли в Средиземном море (в заливе Специя), последовавшую 8 июля 1822 г.

41.«…миссис Сэвилл…» – Из текста этого письма, адресованного сестре Уолтона, становится известно, что ее зовут Маргарет; следовательно, в оригинальном написании ее инициалы – М<аrgaret> W S – совпадают с инициалами Мэри Уолстонкрафт Шелли (Shelley).

42.«11 декабря 17… года». – Пропуск последних двух цифр здесь и далее призван имитировать редакторскую правку, которой якобы подверглись при публикации письма Уолтона. Последующие временные указания, содержащиеся в тексте романа, позволяют датировать первое письмо Уолтона декабрем 1796 г.

43.«Там… солнце никогда не заходит… Там… кончается власть мороза и снега и по волнам спокойного моря можно достичь страны, превосходящей красотою и чудесами все страны, доныне открытые человеком». – Отголосок древних легенд о гиперборейцах и о Крайнем Севере как полярном рае, где якобы никогда не заходящее солнце растопило льды и создало теплый климат; это представление было распространено и в новоевропейской литературе путешествий. М. Шелли могла встретить подобные утверждения, в частности, в «Правдивом отчете о недавних плаваниях и открытиях, совершенных с целью обнаружения северо-западного пути в Китай под командованием генерала Мартина Фробишера» (1578) штурмана Джорджа Беста (ок. 1555–1584), включенном в авторитетную антологию Ричарда Хэклуита (ок. 1553–1616) «Важнейшие путешествия, передвижения и открытия, совершенные англичанами на море и на суше в наиболее отдаленных частях света в течение последних полутора тысяч лет» (1589; дополн. изд. 1598–1600). Другой источник, содержащий подобную информацию, – работа правоведа и натуралиста Дейнса Баррингтона (1727–1800) «Возможность достижения Северного полюса доказана» (1774, переизд. 1818), где, со ссылкой на неподтвержденные рассказы мореплавателей, было высказано предположение о существовании незамерзающего полярного моря. Весьма вероятным представляется также знакомство М. Шелли со статьей «Лорд Селкирк и Северо-западная компания», опубликованной в «Куотерли ревью» в октябре 1816 г. Помимо рассуждений о незамерзающем северном море, эта статья содержала различные гипотезы о причинах магнитных возмущений в арктических областях (ср. упоминание о «тайне магнита» в наст. письме Уолтона).

44.«…столь же диковинными, как и наблюдаемые там небесные явления». – Очевидно, подразумеваются северные сияния – наблюдаемое в приполярных областях свечение верхних слоев атмосферы под воздействием потоков космических частиц.

45.«Я жадно зачитывался книгами о различных путешествиях, предпринятых в надежде достичь северной части Тихого океана по полярным морям». – Время, когда создается «Франкенштейн», отмечено очередным всплеском интереса английской науки к исследованиям Севера, в том числе к поискам пресловутого «северо-западного прохода» из Атлантики в Тихий океан. (О предыдущих этапах этих поисков см., например: Магидович И. П., Магидович В. И. Очерки по истории географических открытий: В 5 т. М.: Просвещение, 1983. Т. 2: Великие географические открытия (конец XV – середина XVII в.). С. 65, 321–337; Рамсей Р. Открытия, которых никогда не было. М.: Прогресс, 1977. С. 114–140.) Энтузиастом подобных разысканий был, в частности, английский географ и мореплаватель Джон Барроу (1764–1848), подытоживший достижения своих предшественников в книге «История путешествий в Арктику, предпринятых с целью обнаружения северо-восточного, северо-западного или полярного пути из Атлантического в Тихий океан» (1818). В 1819–1825 гг. три масштабные экспедиции в Арктику с целью открытия северо-западного прохода предпринял член Королевского научного общества Уильям Эдвард Парри (1790–1855). Уолтон в романе М. Шелли избирает, однако, не второй, а третий (самый дерзкий и трудный) из рассматриваемых в книге Барроу путей – путь через Северный полюс.

46.«Я сопровождал китоловов в северные моря… дважды нанимался вторым помощником капитана на гренландские китобойные суда…» – На 1750–1820-е гг. приходится расцвет английского китобойного промысла.

Pulsuz fraqment bitdi.