Kitabı oxu: «Ведьма из Сызрани. Снегурка»
Ведьма из Сызрани. Снегурка
Серия «Ведьма из Сызрани». Книга семнадцатая
Глава 1. Первый снег
Первый снег пришёл в Сызрань двенадцатого ноября, ночью, без предупреждения — синоптики обещали дождь, — и к утру лёг на город ровно, тихо, по щиколотку, так что Михеич, выйдя на крыльцо в половине шестого со своим велосипедом, остановился и долго стоял, держа руль, и не мог решить, ехать ему за кефиром или нет.
Решил — не ехать.
Впервые за шестьдесят лет.
Он прислонил велосипед к стене сарая, вернулся в дом, поставил чайник и сел у окна. Смотрел на двор. На белые крыши Нижне-Кирпичной. На белую яблоню, которую сажала Клава в семьдесят шестом, когда они только въехали в этот дом. На белую скамейку у забора, где Клава любила сидеть летом, лузгая семечки и переругиваясь через забор с соседкой.
Клава умерла в двадцать первом. Двенадцать лет назад. Детей у них не было. Не получилось. Сначала ждали, потом лечились, потом перестали говорить об этом вслух, а потом стало поздно, и Клава сказала однажды за ужином: «Ну что, Володя, будем друг другу детьми», — и больше они к этому не возвращались.
Михеич допил чай. Посмотрел на часы. Без четверти семь.
В соседнем дворе хлопнула дверь. Выбежали дети — Таня и Ваня Сорокины, восьми и шести лет, внуки соседки, которых на неделю привезли из Самары, пока родители в командировке. Выбежали в одних куртках, без шапок, и сразу — в снег. Лицом. Руками. Ногами.
Михеич смотрел на них через забор.
Потом встал. Надел телогрейку. Вышел.
— Эй, — сказал он через забор. — Мелкие. Хотите — бабу слепим?
Таня и Ваня посмотрели на него с подозрением. Им было известно, что дед из соседнего двора ворчливый, ездит на велосипеде и ругается на собак.
— Снежную? — уточнила Таня.
— Ну не тряпичную же.
Лепили до обеда.
Снег был хороший — первый, мокрый, липкий, сам скатывался в шары. Ваня катал нижний ком, пыхтя и падая. Таня — средний. Михеич — голову. Потом выяснилось, что бабу дети не хотят. Хотят девочку.
— Бабы — некрасивые, — объяснила Таня. — С ведром на голове. Как бомж. А девочка — с косичками.
— Из снега косички не слепишь, — сказал Михеич.
— Слепишь, — сказал Ваня. Очень уверенно. — Ты взрослый. Ты всё можешь.
Михеич посмотрел на него. Шесть лет. Красный нос. Мокрые варежки. Смотрит снизу вверх — так, как никто на Михеича не смотрел, наверное, лет тридцать.
— Ладно, — сказал Михеич. — Девочку.
Получилась — небольшая. Метр с небольшим. Не баба — фигурка. Михеич сам удивлялся, как у него вышло: узкие плечи, тонкая шея, руки, сложенные на груди, — Ваня настоял, чтобы руки были, «как у живой». Голову Михеич лепил дольше всего. Скулы, подбородок. Нос — не морковкой, а маленький, курносый, из того же снега. Глаза — две впадинки, в которые Таня вдавила по угольку из Михеичевой печки. Рот — щёлочка. Косички — из снежных жгутов, которые Михеич скатывал в ладонях, как когда-то в детстве катал пластилиновых червяков.
Когда закончили, Таня отступила на шаг.
— Как живая, — сказала она. Шёпотом.
— Ей холодно, — сказал Ваня.
— Снегу холодно не бывает, — сказал Михеич.
— Ей — холодно, — упрямо повторил Ваня. — Посмотри. Она голая.
Михеич посмотрел.
Девочка стояла посреди его двора. Белая. Тонкая. С угольками вместо глаз. С руками, сложенными на груди, будто она и правда зябла.
Он постоял. Потом пошёл в дом.
Вернулся с шарфом. Длинным. Вязаным. Голубым, с белыми снежинками. Клава вязала его в последнюю зиму. Не довязала — кончик остался без кисточки. Михеич так и не убрал его в шкаф. Висел на крючке в прихожей двенадцать лет.
Михеич обмотал шарф вокруг снежной шеи. Дважды. Концы свесились почти до земли.
— Ну вот, — сказал он. — Теперь не голая.
Дети ушли обедать. Михеич постоял ещё. Посмотрел на снежную девочку в Клавином шарфе.
— Ну, стой, — сказал он ей. Неизвестно зачем. — Не замёрзни.
И пошёл в дом.
Ночью ударил мороз. Первый в эту зиму. Минус восемнадцать.
Михеич проснулся в четыре утра от тишины.
Он не сразу понял, что разбудило. Лежал, слушал. Тикали ходики. Капал кран на кухне — он всё собирался его починить. За окном — ни ветра, ни машин, ни собак.
А потом услышал.
Кто-то дышал. Во дворе. Под окном.
Тихо. Ровно. Как дышат дети во сне.
Михеич встал. Не включая света, подошёл к окну. Отодвинул занавеску.
Луна стояла высоко. Белая, круглая, ледяная. Двор был залит её светом — голубым, холодным, ясным, как днём. Каждый сугроб. Каждая ветка яблони. Велосипед у сарая.
Снежная девочка стояла посреди двора. Там, где они её слепили.
Только руки у неё были не на груди.
Они висели вдоль тела. Тонкие. Белые.
И голова была повёрнута. Не прямо, как лепили. Чуть вбок. К окну.
К нему.
Михеич стоял за занавеской. Не дышал.
Девочка смотрела на окно. Угольками. Потом — медленно, очень медленно, как поворачивается флюгер в безветрие, — подняла одну руку. Белую. Тонкую. До шарфа. Взялась за голубой вязаный конец. За тот, что без кисточки. И потянула. Чуть-чуть. Как тянут, когда хотят плотнее укутаться.
Михеич отпустил занавеску.
Сел на кровать. Посидел. Посмотрел на свои руки — старые, узловатые, слесарские, в тёмных пятнах.
— Ну, Клава, — сказал он вслух. — Ну, Клава.
Потом встал. Надел телогрейку. Валенки.
И вышел на крыльцо.
Мороз ударил в лицо. Звёзды висели низко. Снег скрипел под валенками так громко, что было слышно, наверное, на соседней улице.
Девочка стояла посреди двора.
Не снежная.
Живая.
Маленькая. Лет шести. Тонкая, как прутик. В белом — не в платье, не в куртке, а в чём-то белом, сыпучем, мерцающем под луной, как иней на ветке. Ноги — босые. Белые. На снегу — и снег под ними не таял.
Волосы — белые. Две косички. Длинные. До пояса.
Лицо — белое. Совсем. Даже губы. Только чуть-чуть синеватые, как бывают у детей, которые слишком долго купались.
Ресницы — в инее. Длинные. Белые.
А глаза — Михеич подошёл ближе, хотя ноги не слушались, — глаза были чёрные. Блестящие. Как два уголька из его печки.
На шее у неё был шарф. Голубой. С белыми снежинками. Без кисточки на одном конце.
Девочка смотрела на него. Не мигая.
Михеич остановился в двух шагах.
— Ты… — Голос не слушался. — Ты чья?
Девочка подумала. Долго. Как будто вспоминала, как говорят слова.
Потом сказала. Тонко. Тихо. Голосом, похожим на звон сосульки, когда по ней стукнешь ногтем.
— Твоя.
Михеич стоял на снегу. В телогрейке. В валенках. В четыре часа ночи. Восемьдесят три года.
— Ты меня сделал, — сказала девочка. — Ты. И мальчик. И девочка. — Она потрогала шарф. — И дал. Тёплое.
Она шагнула к нему. Босиком. По снегу.
Протянула руку. Белую. Тонкую.
Михеич смотрел на эту руку. Долго.
Потом — не думая, не понимая, ничего не понимая — снял с себя телогрейку. И накинул ей на плечи.
Девочка вздрогнула. Всем телом.
— Горячо, — сказала она. Испуганно. — Горячо!
Телогрейка соскользнула на снег. Там, где она касалась белых плеч, — Михеич видел — по коже прошли капли. Как по стеклу, когда в мороз занесёшь его в дом.
Девочка отступила. Обхватила себя руками.
— Не надо тёплое, — сказала она. Тихо. — Надо — вот. — Она снова тронула шарф. — Только это. Это — можно. Это — не жжётся.
Михеич стоял без телогрейки. В майке. На морозе.
Не чувствовал холода.
— Почему это — можно? — спросил он. Хрипло.
Девочка посмотрела на шарф. На голубые петли. На белые снежинки, вывязанные кем-то, кого она никогда не видела.
— Потому что его кто-то для тебя вязал, — сказала она. — А ты — для меня отдал. — Она подняла чёрные глаза. — Это не огонь. Это другое. Это — можно.
Где-то за забором, в соседнем доме, зажёгся свет. Потом — заскрипела дверь.
— Владимир Михеич! — Голос соседки. Сонный. Испуганный. — Вы чего там? Четыре часа! Вы в майке?! Вы с ума сошли?!
Михеич не обернулся.
Смотрел на девочку.
— Ты есть хочешь? — спросил он. Глупо. Первое, что пришло.
Девочка подумала.
Потом наклонилась. Зачерпнула ладонью снег. Свежий. Белый. Скрипучий.
И съела. Медленно. С закрытыми глазами. Как едят мороженое.
— Хочу, — сказала она.
В половине шестого утра у Василисы на тумбочке зазвонил телефон.
Номер — Михеича. Михеич не звонил ей никогда. Ни разу за семь лет. Если что-то было нужно — приезжал на велосипеде.
— Ведьма, — сказал он в трубку. Без «здравствуй». Голос был такой, какого Василиса у него не слышала даже в бане, когда собирали каменку. — Ведьма. Приезжай.
— Что случилось?
Михеич долго молчал. В трубке было слышно, как он дышит. И ещё — как скрипит снег. И как кто-то тонкий, звонкий, похожий на сосульку, что-то говорит рядом.
— У меня во дворе девочка, — сказал наконец Михеич. — Я её вчера слепил. — Он помолчал так долго, что Василиса успела сесть на кровати. — А она — пришла.
Глава 2. Девочка во дворе
Василиса приехала на такси в шесть двадцать. С Модестом в сумке. Егор остался с детьми — он посмотрел на неё, когда она одевалась в темноте, и спросил только: «Опасно?» Василиса сказала: «Не знаю». Егор кивнул и пошёл ставить кашу.
У калитки Михеича стояла соседка. Галина Сорокина. В пуховике поверх ночной рубашки. С телефоном в руке.
— Я ничего не понимаю, — сказала она Василисе. Быстро, шёпотом, не здороваясь. — Он в четыре утра в майке во дворе стоял. С какой-то девочкой. Босой. Я выбежала — он говорит: «Галя, иди спать». Я говорю — Владимир Михеич, чей это ребёнок, она же замёрзнет! А он: «Не замёрзнет. Иди спать». — Галина сглотнула. — Я в полицию хотела. Потом подумала — вы же. Вы же у нас по таким делам.
— По каким?
Галина посмотрела на неё. Потом через забор — во двор.
— Она снег ест, — сказала она. — Горстями. Я видела. И пар у неё изо рта не идёт.
Василиса вошла во двор.
Девочка сидела на скамейке у забора. На той самой, Клавиной. Босиком. В белом мерцающем, похожем на иней. В голубом шарфе. Болтала ногами.
Рядом стоял Михеич. В телогрейке, наконец, — но без шапки. Смотрел на неё так, как смотрят на воду, которая вдруг потекла вверх.
Увидел Василису. Сказал:
— Вот.
И больше ничего.
Девочка перестала болтать ногами. Повернула голову. Посмотрела на Василису чёрными угольками-глазами.
Иней на ресницах. Белые косички. Синеватые губы. На щеках — ни румянца, ни веснушек, ничего: кожа как свежий снег, на который ещё никто не наступил.
Василиса повернула ручку настройки.
И первую секунду ничего не поняла.
Нитки у девочки были. Но не такие, как у людей. Не тёплые, не цветные, не мягкие. Тонкие, прозрачные, звенящие — как сосульки, если бы сосульки были длинными, как пряжа. Они расходились от неё во все стороны. К снегу на крыше. К снегу на яблоне. К инею на заборе. К морозным узорам на окнах. К каждой снежинке, которая ещё висела в воздухе. И дальше — за забор, за Нижне-Кирпичную, за город, за Волгу. На север. Туда, где кончались дома и начинались белые поля. И ещё дальше.
Как будто девочка была не девочкой, а узлом. Маленьким узелком огромной ледяной сети, которая лежала на всей земле.
Кроме одной.
Одна нитка была другая. Тёплая. Голубая. Мягкая. Как шерсть.
От девочки — через шарф — к Михеичу.
— Здравствуй, — сказала Василиса.
Девочка подумала.
— Здравствуй, — повторила она. Звон сосульки. — Ты — тёплая.
— Немножко.
— Не подходи, — сказала девочка. Не зло. Как предупреждают о мокрой краске. — Ты тёплая. Как он. — Она кивнула на Михеича. — Он меня сначала в горячее одел. Я чуть не потекла.
Модест высунулся из сумки.
Посмотрел на девочку. Долго. Не мигая.
Потом вылез. Целиком. Встал на снег — и поморщился, и поднял одну лапу, и поставил обратно. Подошёл к скамейке. Сел в метре от неё. Обвил лапы хвостом.
Девочка посмотрела на него.
— Кот, — сказала она. Удивлённо. — Чёрный.
— Чёрный, — согласился Модест.
Девочка не вздрогнула. Не удивилась, что кот говорит. Как будто это было самое обычное дело.
— Ты старый, — сказала она. — Двести лет.
— Двести двадцать три, — сказал Модест.
— Ты меня видел, — сказала девочка. — Давно. Сто лет назад. В Самаре. Ты на крыше сидел. Я мимо шла.
Модест долго молчал.
— Девятьсот тридцать третий, — сказал он наконец. Медленно. — Ноябрь. Первый снег. — Он помолчал. — По Дворянской шла девочка. Босиком. В белом. Я с крыши смотрел. Все прохожие мимо шли и не видели. А я — видел. Думал — показалось.
— Не показалось, — сказала девочка.
— Ты тогда к кому шла?
Девочка подумала.
— Ни к кому, — сказала она. — Просто — посмотреть. На людей. Он нас пускает. Раз в сто лет. На первый снег. Посмотреть. — Она помолчала. — А на солнцеворот — забирает.
— Кто — он?
Девочка посмотрела на Модеста. Потом — на север. Туда, куда уходили её прозрачные звенящие нитки.
— Отец, — сказала она.
Модест медленно повернулся к Василисе.
— Это не нечисть, Васёна, — сказал он. Тихо. — Не дух. Не бес. Не домовой. — Он помолчал. — Это — зима. Кусочек. Дочка Мороза. — Ещё помолчал. — Снегурка.
Михеич, стоявший рядом, вздрогнул.
— Это сказка, — сказал он. Хрипло.
— Ага, — сказал Модест. Михеич, разумеется, услышал «мяу», но кот и не к нему обращался. — А банник в кране — тоже сказка была. Пока не потекла ледяная.
Девочка болтала ногами. Ела снег. Горсть за горстью. Смотрела на них.
— В тридцать третьем, — спросила Василиса, — ты тоже к кому-то пришла? Как сейчас?
Девочка покачала головой.
— Не пришла, — сказала она. — Сама шла. — Она потрогала шарф. — А сейчас — пришла. Потому что сделали. Он сделал. — Кивок на Михеича. — И мальчик с девочкой. Руками. С косичками. — Она подумала. — Так никогда не было. Раньше я сама приходила. А сейчас — меня позвали. Слепили. Шарф дали.
— И что это значит?
Девочка долго молчала. Смотрела на свои белые руки.
— Не знаю, — сказала она. — Я никогда раньше не была — чья-то.
Михеич сел на скамейку. Рядом с ней. На другой край. Чтобы не тёплый, не близко.
Девочка посмотрела на него.
Потом — медленно, осторожно, как трогают горячий чайник, — подвинулась. На сантиметр. К нему.
Остановилась.
Ещё на сантиметр.
Михеич сидел неподвижно. Не дышал.
Девочка остановилась в ладони от его телогрейки. Посидела. Потом сказала:
— Отсюда — можно. Дальше — горячо.
— Ладно, — сказал Михеич. — Отсюда.
К девяти утра в доме Михеича были все.
Егор — привёз детей, потому что в сад их не повели: Гаша, услышав за завтраком слово «Снегурочка», объявила, что если её не возьмут, она поднимет в воздух сарай, а Алёша просто молча оделся и встал у двери. Фрол Евсеич — по телефону: Василиса держала трубку на громкой связи, а домовой из-под печки на Верхне-Кирпичной говорил: «Ох ты. Морозова. Ох, девка, ты смотри — тепла не давай. Она от тепла — как сосулька в апреле». Никита — прибежал сам, после первого урока, сказал, что отпросился «по семейным обстоятельствам», и это даже была правда.
Девочка сидела на скамейке. Гаша — напротив, на снегу, по-турецки. Смотрели друг на друга.
Гаша хмурилась. Девочка — нет. Девочка вообще ничего не делала с лицом. Оно у неё было как снег — гладкое, неподвижное.
— Ты почему не моргаешь? — спросила Гаша.
Девочка подумала. Моргнула. Иней на ресницах осыпался.
— Так?
— Так, — одобрила Гаша. — Тебя как зовут?
Девочка подумала. Долго.
— Никак, — сказала она.
— Так нельзя, — сказала Гаша строго. — У всех есть. У меня — Агафья. У него — Алёша. У кота — Модест Агафьевич.
— У меня нету, — сказала девочка. — Отец зовёт — «дочка». Сёстры зовут — никак. Нас много. Нас не зовут. Мы просто — идём.
Гаша нахмурилась сильнее.
— Тогда я тебе придумаю, — сказала она.
— Нет, — сказал Михеич.
Все посмотрели на него.
Михеич стоял у крыльца. В телогрейке. Без шапки. Красный от мороза.
— Не надо придумывать, — сказал он. Глухо. — Сейчас — не надо. — Он смотрел на девочку. — Имя — это… Его не придумывают. Его дают. Когда… — Он не договорил.
Василиса поняла.
Михеич боялся. Что если дать имя — она станет совсем своей. А если станет своей — будет больнее, когда отец заберёт.
Гаша посмотрела на Михеича. Долго. Нахмуренная. Потом медленно разгладила брови.
— Ладно, — сказала она. — Потом.
Девочка смотрела на Михеича. Чёрными угольками.
— А ты кто? — спросила она его. — Как тебя — зовут?
Михеич открыл рот. Закрыл.
— Михеич, — сказал он. — Владимир Михеич.
Девочка попробовала. Губами. Беззвучно. Потом — вслух.
— Деда, — сказала она.
Не «Михеич». Не «Владимир». Не повторила. Просто сказала — «деда». Как будто знала это слово всегда. Как будто это было первое слово, которое ей положили в голову, когда лепили.
Михеич отвернулся. Резко. К забору.
— От мороза, — сказал он. Хрипло. Никто не спрашивал.
Модест, сидевший у Василисиных ног, тихо сказал:
— Васёна. Посмотри на её ресницы.
Василиса посмотрела.
Иней на белых ресницах — тот, что осыпался, когда девочка моргнула, — не вернулся. А на кончиках ресниц висели капли. Маленькие. Прозрачные. Одна — сорвалась. Скатилась по белой щеке. Упала на шарф.
— Она тает, — сказал Модест. — Чуть-чуть. Вот сейчас. Когда сказала «деда».
Девочка тоже заметила. Потрогала щёку. Посмотрела на мокрый палец.
— Ой, — сказала она. Удивлённо. — Вода.
В одиннадцать утра у Никиты в телефоне всплыло уведомление.
Паблик «Подслушано Сызрань». Сто двадцать тысяч подписчиков. Новый пост. Фотография — сделана через забор, на телефон, мутная: двор, сугробы, скамейка, маленькая белая фигурка босиком на снегу и старик в телогрейке рядом.
Подпись:
«Нижне-Кирпичная. Дед держит ребёнка на морозе БОСИКОМ с четырёх утра!!! Девочке лет 5-6, одета в какое-то бельё. Соседи в шоке. Куда смотрит опека??? Перепост!!!»
Под постом — четыреста комментариев.
Последний — двадцать минут назад:
«Отдел опеки администрации г. о. Сызрань: Информация принята. Выезд назначен на сегодня, 14:00».
Pulsuz fraqment bitdi.