Kitabı oxu: «Шесть гениев команды. Как способности каждого усиливают общий результат»

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2022 by Patrick Lencioni

Published by arrangement with BenBella Books, Inc., and Folio Literary Management, LLC.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

Эту книгу я посвящаю моему сыну Мэтью.

Без твоих идей она бы не состоялась и писать ее было бы совсем не так весело

Введение

В основу этой книги положены две неоспоримые истины.

Во-первых, люди, которые используют свои врожденные, Богом данные таланты, живут более полной и успешной жизнью, чем те, кто их не использует.

Во-вторых, команды и организации, помогающие сотрудникам раскрыть природные таланты, работают намного плодотворнее и успешнее тех, которые этого не делают.

Казалось бы, все очевидно; однако большинство из нас не получают от работы истинного удовлетворения. Оно и понятно: в действительности далеко не каждый знает, какие у него таланты в профессиональной сфере. Вот почему многим командам не удается в полной мере задействовать даже самых лучших и способных сотрудников. Остается лишь задать вопрос: почему же мы до сих пор не решили эту проблему?

Нельзя сказать, что мы не ищем решения. Существует несколько отличных инструментов, которые помогают человеку разобраться в себе, в своих предпочтениях и задатках. Я пользуюсь ими уже много лет. Проблема лишь в том, чтобы приспособить их к повседневному рабочему процессу, к выполнению конкретных задач любого типа и масштаба, причем в команде, где у всех сотрудников разные способности.

С гордостью объявляю: моя книга «Шесть гениев команды» помогает раз и навсегда решить эту проблему! Она не просто дает инструменты, которые позволят быстро выявить ваши уникальные способности, но и представляет новую модель самого рабочего процесса. Иными словами, это инструмент для повышения продуктивности, а заодно – для личностного роста.

Должен признаться: изначально я вовсе не имел намерения решить именно эту проблему. Все вышло вообще случайно. Я просто маялся из-за собственных метаний от любви до ненависти к работе, и кое-кто (спасибо, Эми!) задал мне великий вопрос: «А почему ты такой?» Это был не упрек, не обвинение, а искренний вопрос, заданный из любопытства и желания помочь мне понять, отчего работа в собственной компании, в кругу друзей, в сфере, которая всегда была мне интересна, вызывает столь противоречивые чувства. Я тогда и сам не мог подумать, что поиски ответа породят концепцию, которая представлена в этой книге. И уж точно не предполагал, что они приведут к созданию инструментов, которые окажутся удобнее и полезнее для повышения качества жизни – в том числе и моей, – чем все предыдущие наработки нашей дискуссионной группы. Судя по читательским отзывам, новая классификация типов таланта помогает выполнить самые разные задачи: пробудить интерес к работе, лучше понять супругов или детей, реорганизовать команды таким образом, чтобы полнее раскрыть потенциал каждого сотрудника.

Как и в большинстве моих книг, первая часть – своего рода аллегория, где представлена вымышленная (но вполне правдоподобная) история, связанная с классификацией талантов. Вторая часть – подробный разбор самой классификации. Надеюсь, эта книга поможет вам и вашим коллегам раскрыть все свои задатки, и жизнь вашей команды, организации, а может быть, и семьи в итоге изменится к лучшему.

Притча

J. O. B

Работа – это не жизнь, но очень большая ее часть. Увы. Много лет этот факт угнетал меня куда сильнее, чем хотелось бы. К счастью, недавно мне удалось совершить несколько открытий, которые помогли восстановить здоровое равновесие. И очень вовремя: еще немного – и моя жизнь пошла бы под откос.

Кстати, меня зовут Булл Брукс. Да, я знаю: с таким именем надо было идти в музыканты, бренчать на гитаре кантри или читать рэп (это уж дело вкуса). Вообще-то, родители назвали меня Джеремайя, в честь библейского Иеремии. Но еще в детстве из-за одной дурацкой песенки ко мне приклеилось прозвище Булл. Теперь его используют все, кроме моих детей: они пока все же зовут меня папой.

Мое полное имя – Джеремайя Октавиан Брукс. Выговорить это невозможно. Святой Октавиан – христианский мученик; жил он в V веке. Видимо, его биография чем-то нравилась моей маме (чем именно, она не объясняла). Получается интересная штука: инициалы у меня J. O. B. – то есть как английское слово job, работа. Пожалуй, не стоит удивляться, что со временем я зациклился на работе.

Но достаточно обо мне и моем дурацком имени. Сейчас я вам расскажу, как работа едва меня не прикончила и как мне удалось спастись.

Работа

Наверное, для начала нужно рассказать, какие представления о работе я получил в детстве от родителей.

Об отцовской работе я помню, что выбирал он ее не сам. Без высшего образования, в небольшом городке у него было не так уж много возможностей. Страховой регулятор (должен признаться, я не до конца понимал, что это такое, пока впервые в жизни не попал в ДТП) – не самая увлекательная профессия на свете, но и не худшая. У отца оставалось время на семью, так как разъездов было немного.

Что касается матери, то она вела хозяйство и вообще занималась домом. Кажется, ей нравилось делать почти все: учить нас читать, организовывать концерты и праздники в школе, оплачивать коммунальные счета. Она никогда не жаловалась на домашние дела – разве что на стирку, которую, впрочем, ловко делегировала нам. Мама часто говорила, что каждый день с нами ей в радость. Думаю, это было вполне искренне.

Но вот любил ли отец свою работу, сказать трудно. Эта тема не поднималась в семейных разговорах, наверное, потому что не считалась важной. Лишь один раз он сказал мне: «Булл, если бы это доставляло удовольствие, то не называлось бы работой». Других поводов задуматься о его отношении к профессии у меня не возникало. Для папы работа была чем-то таким, что позволяет выплачивать ипотеку и давать образование детям. Вот и всё.

Лишь устроившись на свою первую должность – кассиром в банк, – я решил, что хочу чего-то другого.

Газонокосильщик

Кстати, об отце. Он был прекрасным человеком. В пятидесятые годы таких называли трудягами (не знаю, правда, зачем я это вам говорю). Он был дружелюбным, ответственным, хозяйственным. Трудягой.

У папы был любимый субботний ритуал: стричь газон перед домом. Конечно, уход за газоном требовал не только стрижки; это как раз была самая легкая и приятная часть, которая почти всегда доставалась ему. Но еще надо было сгребать листья граблями, собирать их, выпалывать сорняки, убирать мелкий мусор, а потом – в качестве финального аккорда – поливать дорожку и подъезд к дому мощной струей воды из шланга.

Будучи послушным сыном, каждую субботу я вытаскивал себя из кровати и шел во двор, хотя больше всего хотел смотреть утренние мультфильмы или бейсбол по телевизору. Но я помогал папе стричь газон. Это занятие я ненавидел, сам не зная почему. Мне было стыдно, ведь отца-то я любил. Однако стрижка газона была для меня сущей пыткой.

Так вот. Пару месяцев назад я наконец понял, почему получал так мало радости от папиного субботнего ритуала. Именно об этих причинах и пойдет речь в нашей истории. Очень жаль, что я так и не сумел растолковать их отцу при его жизни. Это избавило бы нас от многих разногласий, а я в детстве мог бы чаще смотреть мультики и бейсбол.

Прости, пап.

Джой

Первую «настоящую» работу в банке я нашел перед школьным выпускным, но еще раньше, подростком, по-всякому зарабатывал на карманные расходы. Как-то летом я отправился за город и устроился на местное стрельбище: расставлять жестяные мишени в форме животных. Когда плашмя падаешь в стрелковую ячейку и слышишь, как над головой свистят пули, это очень мотивирует поступить в университет. Уж поверьте мне на слово.

Помню и другое лето, когда я подрядился помогать соседу, утеплявшему чердаки на заказ. Мне приходилось стоять в закрытом металлическом кузове фургона в тридцатиградусную жару и совать стекловату в какую-то машинку для нарезки, стараясь не остаться без пальцев. Странно, что после такого опыта я не пошел в аспирантуру.

Потом я переключился на банки. (Ух ты, звучит так, будто я их грабил!)

Наверняка в мире существуют люди, созданные для работы за банковской конторкой. С той же уверенностью можно сказать, что я к ним не отношусь. Как бы я ни старался, баланс в моей кассе к концу дня никогда не сходился. Даже не знаю, в чем там было дело.

Иногда я недосчитывался всего нескольких центов или пары долларов и предлагал покрыть разницу из своего кармана. Всякий раз менеджер говорил: «Нет, так не пойдет», – и мы битый час разбирались, когда же я нажал не ту кнопку на кассовом аппарате.

Наверное, меня держали в банке лишь потому, что кассиршам – а кроме меня в зале работали только женщины – нравилось мое общество. Я их веселил (клиентов тоже). Скорее всего, именно потому я так часто ошибался. Особенно мне нравилось работать в окошке для водителей: там была пневматическая трубка, по которой деньги переправлялись в жестяной лоток, установленный на улице. Я частенько отправлял клиентам бутылку кетчупа или что-нибудь другое из холодильника – просто так, чтобы рассмешить.

Но лучше всего из тех времен мне запомнилась женщина, которая работала в соседнем окошке. Ее звали Джой, она была очень добрая. У нее были муж и пара детишек. Казалось бы, зачем ей дружить с семнадцатилетним пареньком? Но она смеялась над моими шутками, помогала, если я не понимал разницы между кассовым чеком и ордером, и проявляла искренний интерес к моим делам. Я очень привязался к ней.

Помню, что в конце того лета с удивлением отметил, какое глубокое уважение внушает мне Джой и как приятно находиться в ее обществе. Никогда не забуду один наш разговор. Джой сказала:

– Булл, не будь как я. Найди такое занятие, которое тебе понравится, причем настолько, что не будет казаться работой.

Я решил ее подбодрить и сказал, что в банке не так уж плохо. Она лишь отмахнулась и добавила:

– Не соглашайся на что попало, дружок.

Через несколько лет мне пришлось крепко задуматься над этими словами.

Неопределенность

В студенческие годы я развлекался не так бурно, как большинство моих ровесников. Семья у нас была небогатой (хотя жаловаться не на что), и я чувствовал себя в долгу перед родителями, которые оплачивали мою учебу. Поэтому старался на совесть.

К сожалению, при выборе профессии мало кто мог помочь мне советом. Я решил заняться экономикой, потому что она, как мне казалось, была где-то посередине между гуманитарными и естественными науками. Иными словами, это была не совсем уж бесполезная абстракция (не хочу обидеть тех, кто изучал интерпретативный танец, но…) и не совсем техническая заумь (не каждому по душе инженерные специальности с упором на математику). В общем, вы меня поняли.

После защиты диплома я сам толком не смог бы сказать, что именно узнал об экономике. Я и сегодня могу немножко порассуждать о кривых спроса и предложения. На этом мои познания заканчиваются. Увы, я не шучу.

Когда пришло время искать работу, я не знал, куда податься, и потому применил умный взрослый метод: выяснил, какие компании ищут новых сотрудников и хорошо платят. И… мне очень стыдно в этом признаваться. Да-да, очень стыдно. Но я пошел работать в банк.

Ну да, я уже не был простым кассиром. Но все же… занимался финансовым анализом чего-то там – не могу даже выговорить, чего именно. Наверное, мой мозг вытеснил эти воспоминания. Работу я ненавидел. Те, кто меня нанимал, говорили, что все будет очень хорошо. В конце концов, я же закончил экономический факультет, причем даже с отличием. А работа была не просто в банке, а в инвестиционном банке. Платили много. Офис был впечатляющим. Друзья завидовали.

Но мне было тошно.

Почти два года – самых долгих в моей жизни – я старался быть успешным, собирал волю в кулак и напрягал все умственные способности. Я пытался пересилить скуку и убедить себя, что эта работа – отличная ступенька в карьерной лестнице. Но она выматывала меня эмоционально и физически. Когда я уже готов был оставить всякую надежду на успех в банковском деле, мой начальник милосердно взял дело в свои руки и уволил меня. Я сам себе напоминал лошадь со сломанной ногой и был несказанно рад, когда мучения закончились.

Но что делать дальше, я не знал.

Новый фальстарт

Подлечив гордость и освежив резюме, я решил, что впредь буду разборчивее. И – вы не поверите – снова пошел работать в банк, но в другой.

Не думайте, что я совсем уж чокнутый мазохист. Новая работа была в отделе маркетинга, так что прямого отношения к банковским операциям я теперь не имел.

Вы и представить себе не можете, какое это было облегчение – вырваться из банковской рутины. Поначалу я не сомневался, что с маркетингом дело пойдет гораздо лучше. Увы, новая специализация оказалась почти такой же нудной, как и старая.

И года не прошло, как я начал жаловаться своей девушке Анне (на которой вскоре женился), что работа сводит меня с ума. Анна человек терпеливый, но я заметил, что мои рассказы о собственных мытарствах ее слегка утомляют.

– Тебе надо найти дело по душе, – твердила она снова и снова.

Анна работала в компании, занимающейся организацией корпоративов и прочих мероприятий. По правде говоря, ее должность была непростой и требовала постоянных разъездов. Анна уставала от дороги, но саму работу вроде бы любила. По крайней мере, не жаловалась. И, что еще важнее, на нее по воскресеньям тоска не нападала.

Воскресная тоска

Вы, наверное, знаете, что я имею в виду: это чувство, подкрадывающееся воскресным вечером, когда ты смотришь футбол или еще что-нибудь делаешь, и вдруг понимаешь, что всего через двенадцать часов снова предстоит отправляться на работу. Так было, когда я служил в предыдущем банке, и в отделе маркетинга вскоре началось то же самое.

И, словно этого недостаточно, тоска стала захлестывать меня все раньше и раньше. Иногда я приходил на свидание с Анной в субботу вечером и вдруг ощущал укол смутного, но очень неприятного чувства. Сначала я и сам не понимал, в чем дело, а потом вдруг соображал: работа.

Наверное, вы решили, что мне просто не повезло с работодателями. Я тоже иногда так думал. Но теперь вынужден признать: те две компании и мои первые руководители были даже выше среднего уровня. Коллеги проявляли ко мне искренний интерес и по-настоящему любили свое дело. Им хотелось, чтобы у меня было так же.

Вот только у меня ничего не получалось. И со временем я запаниковал.

Отчаяние

К тому моменту я уже был готов к чему угодно, лишь бы избавиться от тоскливого страха перед работой, и решил поговорить с несколькими знакомыми, вполне себе удачно выбравшими профессию. Я пообщался с одним довольным жизнью юристом и решил, что он псих (шучу). Я поговорил с консультантом по вопросам управления, с учительницей, с программистом.

Когда я спрашивал, за что они любят свою работу, ответы казались неубедительными. Они рассуждали о бизнесе, праве, образовании и технике, но сильного впечатления на меня не производили. Закрадывалось подозрение, что со мной что-то не так и я обречен на отвращение к своему труду. Черт побери, я даже познакомился со страховым регулятором, когда разбил машину, и он вроде бы с удовольствием делал свое дело, хоть и не мог толком объяснить почему.

Словом, мне никак не удавалось понять, почему все так лояльны к своей деятельности. На этой почве у меня даже развилась легкая депрессия, а любой, кто знаком с этим, подтвердит: даже легкая форма – это очень тяжело. Но в один прекрасный день, хвала Господу, к нам пришли партнеры из рекламного агентства.

Мы обратились к ним с целью продвижения нового пакета услуг. Само по себе это было очень скучно, но на одном этапе мне выпало поработать с фокус-группой. Респондентов в возрасте от тридцати лет спрашивали, как они представляют себе нашу компанию. Помощники из рекламного агентства задавали вопросы вроде: «Если бы AFS (я работал в компании Accelerated Financial Systems) была человеком и прямо сейчас вошла в комнату, как бы она выглядела?» Согласен, звучит нелепо; но что-то во всем этом меня заинтересовало.

Когда работа с фокус-группой закончилась, я подошел к женщине из рекламного агентства и задал пару вопросов. Она сообщила, что их компания растет и потому набирает новых сотрудников.

Итак, я еще раз обновил резюме, отправил ей и еще какому-то парню из отдела кадров и через несколько недель с гордостью говорил новым знакомым на вечеринках, что работаю в рекламе. Нет-нет, я вовсе не люблю выпендриваться. Просто приятно было говорить: «Я работаю в рекламе».

Но знаете, что было лучше всего? Воскресная тоска пропала.

Блаженное неведение

В двадцать шесть лет мне пришлось начинать карьеру заново, с нижней ступеньки корпоративной лестницы. Ко мне отправляли в основном мелких клиентов. Одним из моих первых заданий стала рекламная кампания… для контактного зоопарка. Я не шучу.

У одного из наших боссов был друг, а у того – кузен, супруга которого играла в гольф с некой дамой – владелицей контактного зоопарка. И он, то есть начальник, согласился помочь ей с рекламой почти бесплатно. Что означало: ему нужны для этого неопытные сотрудники с самой низкой зарплатой. Таких нашлось двое: я и парень по имени Джаспер Джонс. Серьезно, его звали Джаспер. До тех пор мне не встречались люди с таким именем. При знакомстве он сразу заявил, что его зовут именно Джаспер, а не Каспер (как мультяшное привидение), и строго-настрого запретил коверкать имя. Поэтому, когда мне очень хотелось его подразнить, я звал его Каспером.

В общем, нам с Джаспером поручили привлечь в контактный зоопарк побольше клиентов. Для контакта. Как бы глупо это ни звучало, надо признаться: тот проект понравился мне больше всего, что я делал прежде.

Мы обошли все начальные школы, детские сады, клубы и образовательные центры в том районе, поговорили с добрым десятком директоров, учителей и администраторов и придумали дизайн всякой всячины – от флаеров до футболок и пуговиц (да-да, пуговиц!), – которую можно было раздавать в зоопарке. Честно говоря, идея принадлежала мне, а Джаспер следил, чтобы работа шла по графику.

Коллеги над нами безжалостно потешались, даже обозвали наш проект операцией «Лама». Но, хоть я и делал вид, что задание глупое и маловажное, работалось мне просто отлично.

Целый год мы с Джаспером занимались такой вот ерундой. В основном размещали объявления в газетах, нанимали людей, чтобы те раздавали брошюры на улицах, помогали клиентам мелких компаний с дизайном фирменных кружек или печатей.

Но почему-то меня все устраивало. Я не знал почему и даже не задумывался над этим. А зачем? Я был доволен. Анна была довольна. Джаспер был доволен. Какая разница почему?

Лишь через несколько лет я понял, насколько это важно.

Монтаж

В следующие два-три года я почти забыл про унылую рутину. Какое облегчение!

Мне начали предлагать клиентов получше и платить больше. Я стал подниматься по ступенькам пресловутой корпоративной лестницы. Забавно: у нас в агентстве имелась самая настоящая приставная лестница. Мы пользовались ею, когда требовалось достать книги с высоких стеллажей в библиотеке.

За это время мы с Анной успели пожениться. У нас родился мальчик, Мэтью Октавиан. Поначалу жена ни в какую не соглашалась давать сыну мое второе имя: ей не нравились инициалы М. О. В¹. Но я все же убедил ее, что здесь нет плохой приметы и наш мальчик, когда вырастет, не свяжется с мафией.

Словом, жизнь шла своим чередом, и я даже не вспоминал про воскресную тоску.

А потом случилось ужасное.

Меня повысили.

Поздравляем, у вас все плохо

Да-да. Больше денег. Отдельный кабинет. Серьезные поручения. Я был в восторге.

Примерно месяц.

Постепенно и почти незаметно удовольствие от работы стало сходить на нет.

Каждый день был чуть-чуть хуже предыдущего. Проблема тут. Разговор там. Проблемный клиент здесь. Однажды воскресным вечером мы с Анной смотрели какой-то фильм, и меня кольнуло давно забытое тоскливое чувство. Что же случилось?

Конечно, жене я ничего не говорил. Теперь, когда она работала на полставки и хотела родить второго ребенка, я обязан был обеспечивать семью. Поэтому я отмахнулся от тревожных мыслей и решил считать все это временным затруднением, легкой заминкой на пути к высотам успеха.

А затем пришло время ежегодной аттестации. Я проработал в новой должности всего пару месяцев и не был уверен, что мне предстоит эта процедура. Однако пришлось ее проходить, что было неприятно.

Нельзя сказать, что произошла катастрофа. Но почти в каждой графе мне поставили «удовлетворительную» оценку, а в некоторых написали, что я «должен поработать, чтобы достичь удовлетворительного результата». Вроде бы ничего страшного, но я разозлился. Да мне никогда в жизни не ставили меньше четверки с минусом! Хотя в банковском деле я и проявил себя не лучшим образом, но рекламу-то любил. Траектория моего карьерного роста пошла явно под уклон.

Мой начальник, Чез Вестерфилд III (и да, характер у него был вполне под стать имени), сказал, что мои «не блестящие» оценки, наверное, вызваны недавним вступлением в должность и он «лучше будет жестким и поможет мне вырасти, чем закроет глаза на проблему и даст мне скатиться».

– Я не собираюсь никуда катиться, Чез. Просто… это неожиданно.

Он без особого рвения попытался меня утешить:

– Что ж, в целом-то вы справляетесь.

– Послушайте, ну это совсем уж низкая планка. Клиенты мной довольны.

– А вы довольны?

– Конечно, – автоматически ответил я. – Доволен. То есть… А что, я выгляжу недовольным? Я делаю…

Чез перебил меня, качая головой:

– Булл, вы не производите впечатления довольного человека. – Он подождал, пока я переварю эту новость. – И ваши сотрудники тоже.

Я начал злиться:

– Мои сотрудники кажутся недовольными? Что это вообще значит? Откуда вам знать, довольны ли…

Он снова меня перебил:

– Я их спрашивал.

У меня отнялся язык. Как тут можно было возразить?

Через несколько лет мне снова довелось работать с одним из сотрудников того агентства. От него я узнал, что Чез переврал отзывы моих подчиненных. Они переживали за меня, а не за себя. Но тогда я этого не знал и поверил ему на слово: решил, что совсем оторвался от реальности. Впрочем, благодарностью к Чезу я от этого не проникся.

– Ну ладно, Чез. Кстати, что это за имя такое? Вообще оно вам подходит, потому что вы надутый, самовлюбленный осел. Вам, наверное, в шестнадцать лет подарили трастовый фонд и крутую тачку?

На самом деле я, конечно, ничего подобного не сказал – и хорошо. Язык у меня чесался, но, даже обозленный и озадаченный, я понимал, что это будет нечестно и несправедливо. Да, вполне возможно, что на шестнадцатый день рождения ему подарили крутую тачку. И слово «самовлюбленный» описывало его вполне точно, но кто я такой, чтобы судить? Чез не был виноват в моих проблемах – по крайней мере, насколько я знал тогда, – даже если и не вызывал симпатии.

– Послушайте, Чез, вы совершенно правы. Это всё мои проблемы, и мне надо их решать. Черт побери, я в ответе за себя и за свою команду. Я учту все, что про меня написали при аттестации. Пусть это послужит мне стимулом для роста.

Ничего такого я тоже не сказал, а жаль. На самом деле я просто сидел в кабинете руководителя, хмурился и думал, что же сказать жене.

Тему аттестации мы закрыли. Я, верный себе, пошел на рабочее место и решил разобраться с проблемами тихо и без посторонней помощи. Поэтому в следующие полгода я работал как каторжный и все меньше времени проводил дома. А находясь дома, раздражался и ворчал. Впрочем, на работе меня тоже все доставало.

Анне хватало забот с Мэтью. Когда прошли детские колики, выяснилось, что у него аллергия на арахис. Так что мои выходки были совсем некстати. Не буду утомлять вас деталями, но в семейной жизни появились проблемы. Если точнее, главной проблемой был я сам.

Я мало помогал жене с домашними хлопотами, грубил ей, начал даже жаловаться, что вынужден менять сыну подгузники, хотя эту грязную работенку делал крайне редко. Словом, я вел себя неразумно и некрасиво. Анна, конечно, видела это особенно ясно; впрочем, я и сам собой не гордился.

Через несколько месяцев у нас с женой наконец состоялся Важный Разговор. Мы сидели на кухне и ужинали бургерами с крем-содой, пока Мэтью спал в детской. Разговор был такой:

Я:

– Знаешь, не хотел тебе говорить, но мне опять стало тошно работать.

Анна (начав плакать):

– Что? Только не это!

Я (в панике):

– Не переживай. Все не так уж плохо. Я что-нибудь придумаю.

Анна (еще всхлипывая, но уже не такая расстроенная):

– Конечно, придумаешь, я же знаю. Кстати, я беременна.

Я (в шоке):

– Как, опять? То есть ура! Насчет моей работы не волнуйся. Как-нибудь решится.

В этот момент все мысли о работе улетучились, и мы просто начали праздновать.

Два часа спустя, уже лежа в постели и пытаясь уснуть, я понял, что тревога вернулась. Я решил больше не быть сварливым мужем и отцом, тем более что семья-то растет. Было ясно как день: надо что-то менять. Хоть бы подвернулось какое-то решение! И через несколько месяцев я получил ответ на свои молитвы.

Рекрутер

Как-то днем, после третьего по счету тяжелого совещания, мне позвонил парень из какого-то кадрового агентства.

– Мы за вами уже давно наблюдаем, Булл, – сообщил он.

Я почувствовал себя разведчиком.

– Одно из крупнейших рекламных агентств в нашем городе хотело бы поговорить с вами насчет работы. Вы не возражаете?

Как я мог возражать? В конце концов, люди же за мной наблюдали!

Два дня спустя я пообедал с парой молодых ребят в симпатичном ресторане на набережной и выяснил, что смогу делать то же самое, чем занимался до сих пор, только за зарплату почти на двадцать процентов выше и с клиентами поинтереснее.

Так что я совершил прыжок в неизвестность и вполне благополучно приземлился.

Через четыре дня на новом месте – да, адаптация заняла всего четыре дня – я был абсолютно доволен работой. Новые клиенты, новые отрасли, новые коллеги, новые идеи. Да еще и зарплата выросла просто от перехода в другую компанию – чудеса!

Однако материальный фактор сам по себе не объяснял моего душевного подъема. Конечно, я не стал бы отказываться от денег; но были еще какие-то причины, связанные именно с этой работой. Я не мог их сформулировать, поэтому говорил себе и всем, кто спрашивал, что просто очень люблю рекламу.

Монтаж-2

Перемотаем еще на семь лет вперед.

Анна недавно родила четвертого ребенка. Кстати, Октавианами мы больше никого не называли. Жили мы теперь в симпатичном районе под названием Плезант-Хилл. И хотя время летело быстрее, чем хотелось бы, работа меня в основном радовала.

Иногда я вспоминал Джой и других кассирш, с которыми работал в банке. Однажды, навещая родителей, я подъехал к знакомому окошку для водителей, чтобы обналичить чек (тогда ими еще пользовались), заглянул внутрь и, к своему немалому огорчению, увидел за конторкой Джой, болтавшую с посетителем.

Хорошо хоть она меня не заметила: иначе пришлось бы заходить в банк и рассказывать, как я доволен, что придумываю рекламные стратегии, а не печатаю кассовые чеки. Ей, наверное, стало бы грустно. А может, и мне. Трудно сказать.

Итак, мне было уже под сорок. Я старался быть хорошим мужем и отцом. Работа радовала меня куда сильнее, чем можно было предположить десять лет назад. Честно говоря, я стал относиться к профессиональной удовлетворенности как к должному. В агентстве я теперь занимал пост вице-президента, и все шло как по маслу. Пока мы не узнали новости.

Слияние

Слияния и приобретения в те времена были не такой уж редкостью для рекламного бизнеса. Крупные компании покупали мелкие, а мелкие то и дело отпочковывались от крупных. Поэтому я не особенно встревожился, когда нас купило одно из пяти крупнейших рекламных агентств мира.

Большинство клиентов оставалось за нами, а это казалось самым важным. Но я тогда весьма смутно понимал, что такое операционная модель большой корпорации и как она способна повлиять лично на меня.

Не хочу утомлять вас деталями, но структура новой компании отражала скорее функциональный подход к управлению, чем географический. Из-за этого мне приходилось сотрудничать с нью-йоркскими и лондонскими коллегами, которые обслуживали клиентов из той же отрасли, что и я. У нас были отделы гостиничного бизнеса, товаров первой необходимости, спортивных товаров, кисло-сладкого соуса для барбекю (это я уже присочинил, но лишь слегка).

Вице-президенты буквально кишмя кишели вокруг, и я был одним из них. Должен сказать, что по большей части это были вполне доброжелательные люди. Беда в том, что мне приходилось бесконечно с ними совещаться и употреблять заумные термины: пунктирная линия, синергия, кросс-функциональная поддержка и матрица одобрения. От всего этого у меня вскипал мозг и опускались руки.

Мы транжирили больше времени и, кажется, делали меньше дел, чем на любом другом этапе моей карьеры. Каждый шаг приходилось согласовывать методом челночной дипломатии. Моей команде тоже приходилось несладко. У всех сотрудников были свои пунктирные линии; все кое-как выживали в условиях матричного управления. Люди не могли выходить «за флажки» и не понимали, кому угождать в первую очередь: начальнику, коллегам по международному отделу или клиентам. Словом, ничего хорошего.

А худшее было в том, что такая бизнес-модель почему-то работала – по крайней мере, с финансовой точки зрения. Мегакорпорация зарабатывала больше денег и привлекала больше заказов, чем любая из компаний-конкурентов. И как я мог спорить с ее методами? К тому же и мне, и моим сотрудникам платили больше, чем мы рассчитывали (даже, пожалуй, больше, чем заслуживали).

Но этого было мало. Потому что меня снова начала глодать воскресная тоска, и я решил, что не соглашусь ее терпеть ни за какие деньги.

Признание

Я понимал, что должен поговорить с женой, и с ужасом ожидал ее реакции. Поэтому отвел ее в наш любимый итальянский ресторанчик. Он принадлежал семейной паре из того же маленького городка в Тоскане, откуда приехали родители Анны. Мне хотелось привести ее в хорошее настроение, а потом уж вываливать новости.

Я планировал дождаться десерта.

– У меня опять воскресная тоска, – бухнул я, едва откусив буррату. Силы воли мне не хватило.

– Прости, что? – Жена явно не обрадовалась.

– На работу ходить не хочется.

Анна отложила вилку и глубоко вздохнула.

– Но тебе же нравятся Джо и Дженет, и еще тот парень со странным именем, – это прозвучало не как утверждение или вопрос, а почти как обвинение.

– Хавьер.

– Ну да, – вяло произнесла Анна. – Все время забываю.

– Видимо, он такой неприметный, – натужно пошутил я.

Жена даже не улыбнулась.

– Наверное. Но ты сам говорил, что они тебе нравятся.

Я кивнул.

– Да, нравятся.

– Тебя что, довела та женщина из отдела кадров?

– Нет. – Я нервно усмехнулся. – Холли, конечно, еще тот подарочек, но не настолько, чтобы из-за нее опротивела работа.

– Тогда в чем дело? – спросила Анна. В голосе у нее звенели стальные нотки, которые я прежде слыхал всего два раза, в ситуациях, которые предпочел бы не вспоминать.

– Не знаю, – сказал я, стараясь не показывать страха. – Наверное, это все из-за бюрократии: бесконечных согласований, отчетов. Никакого простора для творчества.

Жена посидела молча, пристально глядя на еду в тарелке. Это были самые долгие пятнадцать секунд в моей жизни.

Наконец она шумно вздохнула, свела брови, покивала, но так ничего и не сказала.

– Что? – спросил я.

– Что что? – холодно уточнила она.

– Что-то не так, – уверенно заявил я. – С тобой что-то творится.

Анна снова вздохнула, подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. Что-то изменилось. На ее лице промелькнуло сочувствие.

Наконец она заговорила.

– Кажется, я знаю, о чем ты думаешь. – Она чуть помедлила. – Даже если сам пока не знаешь, что думаешь.

Я даже смутно не догадывался, что она имеет в виду, но привычно положился на силу супружеской телепатии.

Все еще робея, я спросил:

– А о чем я думаю?

– Сам догадаешься, – заявила Анна, откусив буррату.

– Так нечестно! – взмолился я, безуспешно пытаясь разрядить обстановку. – Ты знаешь меня лучше, чем я сам.

Нам принесли горячее. Пока официант расставлял тарелки, у меня было время немножко подумать, угнаться за мыслями жены и набраться храбрости.

Когда на мои спагетти обрушилась лавина пармезана и официант с теркой отошел от стола, я продолжил разговор:

– Значит, по-твоему, я о чем-то думаю? И тебе это не нравится.

– Почти угадал, – бесстрастно ответила жена, осторожно отправляя в рот горячие ньокки.

– Или тебе нравится, о чем я думаю, хотя я сам пока не знаю о чем?

Кажется, она почти улыбнулась, но наверняка сказать трудно.

– Не то чтобы мне не нравилось… Просто это будет нелегко.

– Значит, будут большие перемены.

Анна поглядела на меня и чуть заметно кивнула. Теперь у нее в глазах, кажется, блеснули слезы.

И тут меня озарило.

Понизив голос – не потому, что кто-то мог услышать, а из почти суеверного страха, – я сказал:

– Мне надо открыть свое дело.

Анна закрыла глаза и медленно кивнула.

Помолчав еще секунд десять, я спросил:

– И ты не против?

– Конечно, против, – безмятежно ответила она.

Я не знал, что и думать.

– Но я вижу, что только так ты будешь доволен работой, – Анна снова замолкла, прожевала и проглотила очередной кусок и продолжила: – Да и нам, пожалуй, стоило бы пожить на новом месте. Так всем будет лучше: тебе, мне, детям.

Я набрал полную грудь воздуха и уже собирался заговорить, но жена ответила на мой вопрос еще до того, как он прозвучал.

– Да, я уверена.

Передышка

Несколько месяцев спустя мы жили в Неваде, на берегу озера Тахо, всего в дюжине миль от суматошного города, в котором провели столько лет. Я нашел тихий просторный офис с видом на гору Роуз и без труда нанял в команду друзей и бывших коллег. Оказывается, им тоже давно хотелось сбежать подальше.

Исход из большого города (прости нас, Рено!) не мешал рабочему процессу, потому что большинство дел мы вели в цифровом формате, к тому же раньше других стали использовать режим видеоконференций для общения с заказчиками и коллегами.

Компанию мы назвали Jeremiah Marketing, или JM: надо же было использовать мое имя, сокрытое от мира больше сорока лет! Близость озера, лыжных курортов и международного аэропорта создавала особую атмосферу. Все казалось легче, и дело было не только в высоте над уровнем моря.

В штате у нас числилось двенадцать человек. Я был генеральным директором, что бы это ни означало. Наверное, нужно сказать пару слов о моих помощниках, потому что они сыграли важную роль в дальнейших событиях.

Вице-президентом по маркетингу и работе с клиентами была Эми Сэмпл. С ней я познакомился давным-давно, еще когда работал в первом рекламном агентстве. Она не участвовала в операции «Лама», но, как и мы с Джаспером, начала карьеру на одной из низших ступеней корпоративной лестницы. Эми была настоящим сокровищем.

Крис Эррера, мой давний студенческий друг, тоже изучал экономику; но, в отличие от меня, действительно в ней разбирался. Он отвечал у нас за финансы, операции и все административные вопросы. Мы звали его финансовым директором.

Случись что, я доверил бы ему свою жизнь и точно знал, что могу не волноваться насчет зарплатного фонда, нормативных документов и финансовых показателей. Я частенько его обнимал.

Куинн Райдер, довольно-таки суровая молодая женщина, пришла к нам по рекомендации Эми. Она занималась всем понемножку. Любители бейсбола назвали бы ее универсальным инфилдером. Мне казалось, что она тот самый цемент, который не дает всей нашей конструкции расползтись по кирпичику. Как вам мои метафоры? В общем, Куинн отвечала за продажу рекламы, за операционные сервисы для клиентов и за все, что могло понадобиться другим членам команды.

А еще у нас работал Джаспер Джонс, мой партнер по контактному зоопарку. Как большинство парней, мы не слишком усердно поддерживали связь после того, как разошлись по новым работам, но без всякого труда восстановили дружбу, когда я позвал Джаспера к себе в агентство. За время, прошедшее после нашей последней встречи, он отрастил длинную бороду, с которой неплохо вписывался в общий стиль горного курорта. Джаспер был вице-президентом по вопросам обслуживания. Он помогал мне подбирать решения для клиентов, но специализировался на цифровой рекламе и социальных сетях.

Ах, да! Чуть не забыл про Линн Линн. Серьезно, ее так звали. Она начала жизнь под именем Линн Грегори, но потом влюбилась в отличного парня с неудачной фамилией и вышла за него замуж. С тех пор ей приходилось уговаривать каждого встречного не называть ее Линлин. Но мы все равно ее так звали. Линн была у нас креативным директором и отвечала за дизайн, верстку и печать рекламных объявлений.

В офисе работало еще несколько человек уровнем пониже, но задачи у них были не менее важные. По правде говоря, мы все тянули одну лямку, как оно и бывает в маленьких компаниях. И мне это нравилось.

Офис у нас был приятным, светлым, с большими окнами. Но, в отличие от других рекламных агентств, мы не приветствовали пафосный стиль. У нас не было приставных лестниц, всяких кресел-мешков, столов для кикера, пинг-понга или массажа, зато в холодильнике не иссякал запас пива и «Доктора Пеппера».

В первые два года дела у нас шли прекрасно. Дома, слава богу, все тоже было хорошо. Но это совсем другая (и куда более важная) история.

Удаленность от больших городов не мешала нам привлекать отличных клиентов из всех уголков страны. Мы зарабатывали даже больше, чем предполагали изначально, а тратили меньше: налоги здесь были ниже, а цены – разумнее. К нам приходили новые сотрудники; оказалось, что и в глубинке можно найти первоклассные кадры. А главное – работа была нам всем в радость.

К сожалению, на третьем году жизни нашего стартапа кое-что изменилось. У меня начались – за неимением лучшего термина назову это так – приступы сварливости.

Сварливость

Приступы сварливости отличались от воскресной тоски, потому что в выходные я не впадал в уныние при мысли о работе и с удовольствием отправлялся туда в понедельник и любой другой будний день. В конце концов, меня там окружали старые и новые друзья. Мы делали интересную работу, причем хорошо, и клиенты нас вполне заслуженно ценили.

Но почему-то я время от времени ловил себя на том, что волнуюсь и раздражаюсь сильнее, чем следовало бы. Примерно раз в неделю я выходил из себя и смотрел на коллег с таким выражением, будто желаю им провалиться на месте. А потом это стало происходить все чаще.

Сначала коллеги надо мной подшучивали. При очередном приступе сварливости Джаспер стал говорить, что я «делаю лицо». Как-то раз он даже изобразил это мое выражение – очень смешно. Я постарался не показать, что обиделся. Жена невольно придумала мне меткое прозвище. «Ну что ты надулся как сыч? – спросила она как-то раз. – Так и будем тебя звать: Сыч Надутый». Не стоило рассказывать об этом молодняку на работе – кличка тут же пристала намертво.

Шутки шутками, но повышенная раздражительность превратилась в проблему, которой я не понимал. Откуда эти перепады настроения у человека, работающего на себя и окруженного замечательными сподвижниками?

Я был готов на что угодно, лишь бы исправить ситуацию. А уж про Анну и говорить нечего.

– Разберись с этим, Булл, – велела она. – Мы не можем снова переезжать, а ты нигде больше не найдешь такую команду, если эта разбежится из-за твоих выходок.

Возможно, на самом деле она подобрала слова чуть помягче, но мне запомнилось так.

Спасибо судьбе за Эми, которая однажды невольно подтолкнула меня навстречу открытию, в корне изменившему все.

Вопрос

Мы презентовали рекламную стратегию для местной компании RenoCorp. Она владела хоккейным клубом, бейсбольной командой второй лиги и спортивно-досуговым центром в наших местах. Отличные заказчики.

В нашей презентации было несколько опечаток и заминок, но мы с Эми благополучно все вытянули и вроде бы заарканили клиентов. Однако по дороге обратно в офис я последними словами крыл Маккену и Шейна – молодых сотрудников, допустивших те самые ошибки. Кажется, я был очень зол и даже позволил себе парочку нецензурных выражений (Анна уже не раз делала мне замечания: мол, распустился и не слежу за языком).

Когда мы вернулись к себе, я сразу вызвал Шейна и Маккену на разбор полетов и отругал за небрежность. Позже Эми уверяла, что палку я не перегнул и даже «не глядел на них сычом». Но видно было, как мне неприятно объяснять, что из-за их ошибок мы могли потерять заказ.

Как только пристыженные юнцы выползли из кабинета, я повернулся к Эми:

– Слушай, мне тут пришла идейка насчет рекламы того курорта в Грей-Игле. Это семейное местечко. Хорошо бы взять и обыграть слоган Вегаса, только наоборот. «Что происходит в Грей-Игле, не должно оставаться в Грей-Игле. Возьми с собой полный чемодан воспоминаний». Ну, в таком духе.

Эми бросила на меня странный взгляд.

– Что? – спросил я.

– Почему ты такой? – с философским видом спросила она.

– Какой «такой»?

– Не знаю, – она сдвинула брови с задумчивым, но вроде бы не сердитым выражением. – Полминуты назад ты был в бешенстве. А теперь весь светишься из-за новой идеи.

Я не понимал, о чем речь, и Эми продолжила:

– Ты без всякой паузы переходишь от злости к вдохновению. Хотелось бы знать, чем это вызвано. – Кажется, теперь она всерьез ждала ответа.

– Ты права, – признался я, – абсолютно права. Мне и самому хотелось бы это знать.

После паузы Эми начала собирать вещи, готовясь пойти к себе.

Я остановил ее жестом:

– Нет, я серьезно. Мне правда хотелось бы понять, в чем дело. Примерно половину времени я люблю работу. Половину времени бешусь. А еще половину – не знаю, что и думать.

– Трех половин не бывает.

– Что?

Эми улыбнулась:

– Ты насчитал три половины.

Я засмеялся:

– Да ну тебя! Я тут схожу с ума. Лучше помогла бы.

Эми повесила сумку обратно на стул:

– Ладно, попробую. Но сначала я должна тебе сказать то, чего еще никогда не говорила.

Я вытаращил глаза от неожиданности:

– Ну давай, говори.

Она глубоко вздохнула:

– Примерно полгода назад мне позвонили пиарщики из Рено. Позвали к себе.

Эта новость меня не удивила.

– А почему ты мне не сказала? Тут же нет ничего такого, если…

– Вообще-то, я съездила к ним на собеседование, – перебила меня Эми. – И думала, не сменить ли работу.

Вот теперь я, мягко говоря, удивился.

Прежде чем я успел задать хоть один вопрос, Эми объяснила:

– Эти твои перепады настроения сильно утомляют. Я думала, может, на новом месте будет… – она помолчала, подбирая слова, – спокойнее и надежнее.

Оправившись от изумления, я спросил:

– И что же случилось?

– После одного собеседования я поняла, что там будет не так интересно работать и я буду скучать по тебе и по всем остальным.

Ее ответ меня порадовал, но сама мысль о том, что она думала сменить работу…

Я шумно вздохнул:

– Значит, обязательно надо разобраться, что со мной не так.

Эми улыбнулась и кивнула:

– Похоже на то.

Долгих десять секунд мы сидели молча.

– Ну, вперед! – скомандовала она. И мы взялись за дело.

Несмотря на весь мой шок от сообщения Эми, надо сказать, что следующие три часа прошли как в тумане. По сей день у меня такое чувство, будто я отключился в одиннадцать часов и очнулся в два. С трудом припоминаю, что тогда происходило. Однако Эми, а также Джаспер и Линн, которые присоединились к нам чуть позже, уверяют, что я принимал в разговоре самое живое участие.

В тумане

Сначала мы с Эми проговорили примерно полчаса. Я объяснил ей, что часто прихожу на работу довольным, в предвкушении хорошего дня, а потом что-то резко портит мне настроение.

– Проблема точно не в людях, – сказал я. – Вы у меня замечательные. И по утрам я вроде обычно не кисну. Анна подтвердит: на работу я иду нормальный. Но к обеду почему-то начинаю жаловаться и чувствую себя выжатым.

Эми поморщилась.

– Ты не просто жалуешься, – она чуть помедлила, – ты орешь.

Слышать это было неприятно, но поспорить я не мог.

В этот момент ко мне зашли Джаспер и Линн. Прежде чем они успели спросить насчет утренней презентации, я сам накинулся на них с вопросами:

– Как вы думаете, почему я в последнее время такой раздражительный?

– Потому что ты поганец, – без колебаний ответил Джаспер.

При всей серьезности проблемы я не смог удержаться от смеха. Линн и Эми – тоже. Джаспер – забавный парень.

– А кроме этого? – подыграл я. – Почему у меня вдруг портится настроение?

Джаспер поскучнел, сел за стол и пожал плечами:

– Не знаю. Ты-то сам что думаешь?

– А что ты говоришь про свой день Анне, когда приходишь домой? – подала голос Линн.

– Хороший вопрос… – я подумал с минутку. – Обычно я говорю, что устал.

– Просто устал? – уточнила Линн. – Или устал от чего-то?

Она попала в точку.

– Устал от чего-то, – кивнул я и подумал еще немножко.

– От чего именно? – не сдавалась Линн.

Внезапно меня озарило:

– Я всегда говорю, что устал проверять, как идет работа, стоять у людей над душой и чувствовать, что, если не буду это делать, ничего никуда не сдвинется.

Коллеги широко раскрыли глаза, как будто услышали откровение.

– Но это же твоя обязанность, – сказал Джаспер.

– Знаю. Но, если честно, я предпочел бы делать это пореже. Мне хочется иметь приятную работу. Не хочу быть надзирателем.

– Приятную – это какую? – уточнил Джаспер.

– Ну, ты знаешь. Придумывать новые идеи, оценивать разные варианты, отбирать лучшие.

– Это, по-твоему, приятно? – спросил Джаспер. – Я бы с ума сошел!

Я искренне удивился:

– А что может быть приятнее этого?

Джаспер призадумался:

– Когда клиенты звонят со срочной проблемой, а я, как герой, прихожу на выручку – вот это приятно. И когда просят сделать что-то невозможное, а я все-таки делаю, и на следующий день они называют меня спасителем.

Я был потрясен:

– Да это же мой худший кошмар! Неудивительно, что я так люблю с тобой работать: мне не приходится самому делать вот это все. – И тут мне в голову пришло кое-что еще. – А тебе нравится подгонять людей?

Джаспер озадаченно поглядел на меня.

Я пояснил:

– Не давать им расслабиться, следить, чтобы всё делали вовремя? – Прежде чем он успел открыть рот, я ответил сам, с ноткой упрека в голосе: – Это тебе не нравится, так ведь?

Джаспер помотал головой.

– Я бы не сказал, что не нравится… – Не успел я возразить, как он закончил: – Я это просто ненавижу. Уж лучше спокойно делать свое дело.

– Вот-вот! – подхватила Эми.

Линн согласно кивнула.

– … – у меня опять невольно вырвалось крепкое словцо. – Значит, я тут единственный подгоняльщик.

Допрос с пристрастием

– А ну-ка объясни, – потребовала Линн.

На меня снизошло вдохновение.

– Никто другой не любит держать людей в тонусе, подгонять их, чтобы не сбавляли темп работы.

– По-моему, Крис этим занимается, – возразила Эми.

Я немножко подумал.

– Пожалуй, иногда. Но только в администрации с бухгалтерией. А я это делаю всегда и везде.

– Но у тебя хорошо получается! – сказала Линн. – Нам нравится, когда ты нас подгоняешь.

– А мне – нет! Меня это выматывает. С утра прихожу на работу и думаю про какой-нибудь новый проект или решение, которое надо найти. А потом…

– А потом я говорю, что у нас горят сроки по онлайн-контенту, – перебил Джаспер.

– Вот именно! – воскликнул я. – Мне приходится задавать вопросы, уговаривать, убеждать, мотивировать… Мне кажется, что я всех раздражаю. И уж точно раздражаюсь сам.

– Но благодаря тебе мы почти всегда справляемся лучше, чем могли бы, – возразил Джаспер. – И постоянно соблюдаем сроки.

– Но почему же ты никого не подгоняешь? – запальчиво спросил я.

– У тебя опять стало злое лицо, – сообщил Джаспер.

– Ну, прости. И спасибо, что сказал. – Я вдохнул поглубже и стал тщательнее выбирать слова. – Это был не упрек. Я правда хочу знать, почему так.

Джаспер озадаченно нахмурился.

– Наверное, потому что ты это умеешь лучше меня. И, честно говоря, я думал, тебе нравится. У тебя вроде бы так легко все получается.

Эми взглянула на меня и поморщилась.

– Я тоже так думала.

– Похоже, мы всегда считали тебя главным подгоняльщиком компании, – закончил Джаспер.

Все засмеялись.

– Ну, теперь я стал главным злыднем, так что пользы от меня немного.

– И что же нам делать? – спросил Джаспер.

Тогда, по свидетельству всех участников разговора, я встал и вышел к доске. И на ней появились кружочки.

Фрагментарно

Когда у меня в руке фломастер, время летит незаметно.

Судя по тому, что рассказывают очевидцы, разговор о моих «эмоциональных качелях» продлился не дольше пяти минут, а затем мы перешли к рабочему процессу. Обсудили разницу между тем, что происходит в начале, и тем – что в конце проекта. Поговорили о том, какие роли играем на каждом этапе. И пусть я до сих пор не могу припомнить детали той беседы, но точно знаю: было очень весело и интересно.

Через полтора часа вся доска в нашей переговорной покрылась словами, стрелками и геометрическими фигурами. В центре находилось три кружка в ряд.

Над первым кружком я написал: «Концептуализация», Над третьим – «Реализация». Средний кружок показался всем наиболее интересным или же самым малоизученным. Над ним мы вывели слово «Активация». Весь этот ряд мы озаглавили: «Три этапа работы».

В каждом кружке было по несколько слов, характеризующих определенную фазу работы. Мы то добавляли слова, то вычеркивали их, если в словаре синонимов находилось что-нибудь поточнее.

Поделили кружки пополам и растащили слова по половинкам. Получилась какая-то мешанина. Чтобы двигаться дальше, надо было вернуться на шаг. Похоже, мы зашли не туда.

И наконец поступили так, как обычно в подобных случаях: позвали на подмогу свежих людей. В этот раз «свежими» оказались финдиректор Крис и незаменимая и вездесущая Куинн.

Подобные совещания, когда надо сделать паузу и объяснить новую идею людям, пока ничего про нее не знающим, мы называем прогрессивными консультациями. У них есть два больших плюса.

Во-первых, необходимость повторно сформулировать мысль заставляет команду определиться со всеми решениями, а затем внятно проговорить их в присутствии новичков. Во-вторых, что намного очевиднее, новички непременно подбросят свежие идеи.

Как только Крис и Куинн вошли в переговорную, я тут же взял их в оборот. Эту часть помню вполне отчетливо.

– Значит, так. Я опять распустил нюни перед Эми: почему я устал, раздражаюсь и прочее.

Они покивали, зная мою привычку думать вслух при коллегах.

– Она спросила, какого черта мне надо, и…

– Я спросила гораздо вежливее, – перебила Эми.

– Ну да, – кивнул я. – И на том спасибо. Но в общем она хотела знать, что со мной творится. А я надеялся, что она сама мне объяснит.

Я пошел к доске и ткнул фломастером в нижнюю часть второго кружка, где было написано: «Гальванизация, стимулы, одобрение».

– У нее не было ответа, но в процессе разговора мы придумали вот это.

– Ты придумал, – мягко поправила Эми.

– Ну, мы оба участвовали.

Пока Эми не успела возразить, Куинн спросила:

– А при чем тут гальванизация?

– Отличный вопрос! – сказал я. – Мы имели в виду этот процесс… Ну, когда надо мотивировать людей и держать их в тонусе, чтобы не расслаблялись и не сбавляли оборотов, не теряли энтузиазма.

Тут вклинился Крис.

– Что-то я запутался. А что вообще значат эти кружки? Без контекста не поймешь.

Он был прав. Наверное, поэтому я и сказал:

– Ты абсолютно прав.

Я же умный.

Поэтому я схватил губку; но, прежде чем успел стереть надписи, Линн вытащила телефон и быстро сфотографировала доску, чтобы идеи не пропали.

Я решил вернуться к самому началу.