Kitabı oxu: «Психодрама. Теория и практика. Классическая психодрама Я. Л. Морено»
Я.Л. Морено
в знак дружбы и благодарности
Предисловие автора к немецкому изданию
В этой книге о классической психодраме Я.Л. Морено воплотилось мое стремление, опираясь на собственный многолетний опыт практической работы с психодрамой, попытаться доступно изложить особенности этого вида терапии. Прежде всего, мне хотелось дать целостное представление о труде Морено. Осуществлению этого замысла способствовали многочисленные беседы с Морено, которые мне посчастливилось с ним провести и которые позволили мне осмыслить его жизненный труд как исполненную жизнью целостность.
Труд Морено можно уподобить древу. Его оригинальное творение питается тремя огромными корнями – религией, искусством и наукой,– образующими его ствол – триадическую систему групповой психотерапии, социометрии и психодрамы, над которым возвышается густая крона из многочисленных техник, областей применения и школ.
Данная книга, помимо социометрического обоснования психодрамы и изложения ее основных элементов в теории и практике, включает в себя также и собственную философскую антропологию Морено. Она ориентирована на реалии космоса и, поскольку Морено усматривает в человеке осознанно развивающуюся часть космоса, является также и космогонией. Морено исходит из того факта, что мир все в большей степени создается самим человеком и что из-за возникающего таким образом отчуждения между человеком и космосом и миру, и человеку грозит уничтожение. Уже в начале 1930-х годов в заглавии своего классического труда по социометрии он поднимает вопрос: «Who Shall Survive?»1 – и отвечает, что выживет лишь спонтанный и созидательный человек. Этой цели – пробуждению и раскрытию спонтанности и креативности – должна служить психодрама. Тем самым помимо обычных терапевтических целей она ставит себе целью терапию человечества. Классическую психодраму Морено можно понять только в этом широком контексте. Именно поэтому Морено и предоставлено так много места в этой книге.
Чтобы связать мореновскую антропологию с практикой, я, основываясь на его теории ролей и теории креативности, дополнительно разработала изложенные в главах ХI и XVI теорию интеракционального круга взаимодействия человека с миром и модель психопатологических феноменов.
Эта книга обязана своим возникновением ряду встреч: прежде всего я благодарна состоявшейся в мои студенческие годы встрече с Я.Л. Морено и его женой Зеркой Т. Морено, его самой близкой и самой неутомимой сотрудницей, с которыми вот уже более двух десятилетий меня связывает дружеская совместная работа. Большое значение для появления этой книги имела и моя встреча с д-ром мед. Эрихом Францке. Благодаря его приглашению мне удалось прочитать в рамках 6-й конференции по психиатрии в городе Вёкшё вводный курс лекций по работам Морено, в которых принимал также участие и замещал меня в качестве ведущего психодрамы во время моей непродолжительной болезни проф. Гиларион Петцольд из Парижского института Сен-Дени. Под влиянием его встречи с молодыми шведскими коллегами в сентябре 1970 г. в Вёкшё у нас появился конкретный план учебника под названием «Психодрама: теория и практика» и примерное его содержание. Намереваясь совместно написать небольшую книжку, мы поделили между собой соответствующие главы и общими усилиями набросали их содержание. Задержка с появлением книги была вызвана различного рода помехами, возникшими в период с 1971 по 1972 г., а также необозримым множеством работ Морено, которые, как уже стало ясно в сентябре 1972 г., невозможно было изложить и оценить по достоинству в одной книге. Таким образом, сохранив первоначальное деление глав, я самостоятельно написала книгу о классической психодраме Я.Л. Морено, тогда как Г. Петцольд предполагал написать книгу, где были бы представлены техники, школы и области применения психодрамы.
В первую очередь я хочу выразить свою благодарность всем тем людям, чье участие в психодраме позволило мне понять особенности и значение психодрамотерапии, а среди друзей и коллег, своим интересом к содержанию книги, поддержкой и критическими замечаниями способствовавших ее появлению, прежде всего проф. Г.К. Бинсвангеру, д-ру мед. и фил. господину проф. К.П. Кискеру, д-ру мед. господину К. Кенигу, д-ру мед. господину Р. Крюгеру, д-ру мед. господину проф. Г. Лейнеру, а также господину Фридриху Шнакку, одному из авторов изданного в 1919 г. Морено ежегодника «Новая совесть». Я благодарю д-ра фил. господина Г. Эллфельдта за его помощь при составлении предметного указателя. И наконец, но не в последнюю очередь, я благодарю госпожу X. Штрауб, вместе с которой я возглавляю Институт Морено в Германии, за то, что в истекающем сегодня году во время моего затворничества, связанного с написанием книги, она взяла на себя основную работу по обучению психодраме.
Г.А. ЛейтцУберлинген/Бодензее,канун Нового, 1973 года
Я.Л. Морено о книге
Подобно отцу семейства, основатель научного направления, прожив долгую жизнь, в течение которой он передавал ученикам свое видение мира, вдруг непосредственно сталкивается с ними. Теперь он должен принять их видение мира. Причинит ли эта встреча ему боль или будет приятной, зависит от того, в какой степени ему удалось передать молодому поколению свое мировоззрение и насколько оно релевантно для него. Книга Грете Лейтц как раз и представляет собой подобный опыт – к счастью, приятный. Она разделена на главы, в которых автор излагает технические аспекты моей теории, дает объяснение ее антропологических корней, рассматривает три ветви социометрической системы, известные как групповая психотерапия, социометрия и психодрама, и также говорит о значении этих трех направлений для будущего человечества.
Замысел такой книги и его осуществление – задача непростая, и д-р Лейтц подходит к ней, имея хорошую практическую подготовку. Она работала вместе со мной над переводом моей книги «Who Shall Survive?», которая в 1954 г. появилась на немецком языке под названием «Основы социометрии, пути к переустройству общества». Кроме того, д-р Лейтц в течение многих лет теоретически и практически применяла социометрические и психодраматические методы в различных областях, и сейчас она внесла существенный вклад в литературу по этой теме, написав данный учебник по психодраме, озаглавленный «Психодрама: теория и практика», который является наиболее ясным и доступным изложением моей работы в классическом ее понимании.
В своей книге д-р Лейтц демонстрирует фундаментальное знание моего метода как в философском, так и в практическом отношении, а ее манера изложения является тем, что приносит наибольшее удовольствие.
БиконНью-Йорк, август 1973
I. Триадическая система: психодрама, социометрия, групповая психотерапия как психотерапевтический метод
Труд жизни Я.Л. Морено под названием «триадическая система», для которого в качестве сокращения стало привычным использовать термин «психодрама», занял свое прочное место в психо- и социотерапии.
Психодрама, социометрия и групповая психотерапия – это взаимосвязанные субметоды триадической системы, которая в качестве общего метода, иногда называемого также триадическим, представляет собой самостоятельный подход в теории и практике. Этот метод рассматривает человека как действующего субъекта в межличностных отношениях и в конкретных условиях его жизни, как homo interagens в им создаваемой и в свою очередь на него воздействующей ситуации.
Триадическую систему можно изобразить в виде треугольника, углы которого символизируют три субметода (рисунок 1).
В ходе сценического воспроизведения жизненных ситуаций, фантазий и сновидений в воображаемой реальности спонтанной игры благодаря особым формам организации психодрамы и многочисленным техникам этих субметодов человек в буквальном смысле рассматривается «in actu». В этой метареальности в форме действия осуществляется психодрамотерапия.
Рис. 1. Триадическая система
Социометрия занимается человеком «in situ», т. е. в сети его межличностных отношений. Социометрическое исследование и социометрическая терапия осуществляются с помощью таких техник, как социометрический тест,– метод, основанный на выборе, который предназначен для прояснения неформальных социоэмоциональных отношений между представителями определенной группы – или изображение социального атома. Под социальным атомом понимается наименьшая единица совокупности всех возможных межличностных отношений, так называемой «социальной вселенной», а не, скажем, индивид, рассматриваемый отдельно от его отношений. Социальный атом делает наглядной констелляцию отношений определенного человека, в рамках которой осуществляются релевантные для него ситуации взаимодействия. При использовании «Теста социального атома», SAT – который также называют «Social Network Inventory», SNI (61a) – эту наименьшую сеть отношений данного человека рисуют или изображают с помощью символов, а полученные результаты включают в процесс терапии.
Групповая психотерапия предоставляет клиенту или пациенту возможность разобраться в своих проблемах во взаимодействии с другими членами группы. Так, например, группа позволяет пациенту, ситуация которого должна быть исследована и прояснена психодраматически, для изображения в этой ситуации конкретных, не присутствующих здесь людей выбрать членов группы, которые будут играть их роли. После игры исполнители дают обратную связь о том, что они переживали в данной роли. Кроме того, они связывают это переживание со своим собственным опытом и проблемами, что мотивирует их с течением времени эти проблемы также психодраматически проработать самим.
Чтобы ясно осмысливать динамику группы и терапевтически использовать ее позитивный потенциал для группы в целом, а также для ее отдельных членов,– т. е. конструктивно обходиться с деструктивным напряжением,– в ходе группового процесса время от времени в групповых играх, а также социометрически исследуются отношения, сложившиеся между членами группы. При этом также и здесь отдельные члены группы нередко снова оказываются в таких же констелляциях отношений, как в своих родных семьях, и играют соответствующие роли, например, лидера группы, отверженного, изолированного и т. д. Осознание социометрической позиции зачастую побуждает к исследованию ее причин. В свою очередь психодраматическое исследование происходит нагляднее и быстрее всего, ибо воспроизведение взаимодействия с изображаемыми людьми, например, с родной семьей, отчетливо показывает, как это взаимодействие повлияло на возникновение данных констелляций отношений. Следовательно, субметоды триадической системы, «которые столь близки друг другу и друг другу необходимы» (93), должны рассматриваться во взаимосвязи.
В том случае, когда эту взаимосвязь – как это часто бывает – разрывают, не только теряется их системная взаимозависимость, но и невозможно полностью понять их сущность. Это иллюстрирует рисунок 2.
Только в последнее время три субметода стали все больше восприниматься и использоваться в их взаимосвязи. Насколько это важно, нам станет понятно, если мы обратимся к подходу Морено, ориентированному на встречу и ситуацию.
Смелый шаг Морено состоял в том, что, сознавая всю сложность положения вещей, он обратился к возможностям театра для изображения жизненных ситуаций и использовал их в психодраме для терапии. Чтобы действительно «составить себе представление», он хотел видеть пациентов «in actu et in situ», изучать их как действующих субъектов в их жизненной ситуации и им помогать. Это намерение, при данных терапевтических условиях казавшееся нереалистичным, Морено осуществил благодаря разработке собственного совершенно нового средства: субметодов триадической системы.
Рис. 2. Два подхода к восприятию психодрамы:
А. Триадическая система
Б. Раздельное восприятие субметодов триадической системы
Значительное до того времени пренебрежение реальной жизненной ситуацией пациента со стороны медиков и психотерапевтов тем более удивительно, что все мы из личного опыта знаем, что неблагоприятные ситуации ухудшают наше психическое и физическое самочувствие, а их изменение к лучшему позволяет нам снова воспрянуть духом. Это богатство человеческого опыта народная мудрость метко выражает в нашем языке, когда в определенных ситуациях мы говорим: «Это [оно] разрывает мне сердце, это [оно] у меня в печёнках сидит, от этого меня тошнит и т. д.» Это «оно» в словоупотреблении относится к соответствующей ситуации. В отличие от «Оно» в психоанализе его можно назвать «ситуативным Оно».
Если мы представим себе, как с изменением ситуации меняется не только наше психическое, но и физическое самочувствие, когда, например, «ситуативное Оно», от которого у нас только что «дух захватило» или которое даже «парализовало» нас, превращается в другое «Оно», «которое заставляет наше сердце биться сильнее», то мы можем понять, почему в случае разнообразных нарушений здоровья Морено в своем диагностическом и терапевтическом подходе останавливался на положении, данной ситуации пациента и в своей триадической системе считался с тем фактом, что на психическое и соматическое здоровье человека наряду с генетической программой особенно сильное влияние оказывает его ситуация.
Значение ситуативного подхода Морено становится еще более ясным благодаря высказыванию ведущих специалистов в области психосоматической медицины фон Уэкскюля и Весиака:
«Мы не понимаем заболевания нашего пациента, пока отделяем реакции его организма <…> от ситуации, в которой он находится в данное время… До сих пор мы можем лишь по отдельности сопоставлять результаты физиологических, психологических, социологических методов. Для понимания человека как сомато-психо-социального феномена нам требуется… модель, с помощью которой можно интерпретировать взаимосвязи между этими тремя категориями» (132a).
Эти взаимосвязи охватывает триадическая система Морено. Его ситуативному подходу предшествовали размышления о встрече.
Встреча – это самый ранний опыт межличностных отношений. Она сопровождает нас, принимая все новые формы, от рождения до конца жизни. Принимая во внимание это положение вещей, Морено в своей первой публикации «Приглашение к встрече» (78) представил развитие человека как осуществляющийся во встрече процесс индивидуации. В этом тексте подчеркивается, что всякий раз при нарушении встречи необходимо задать три простых, но принципиальных вопроса:
«Что это за положение?»
«Как мы оказались в этом положении?»
«Как нам выйти из этого положения?»
Если мы теперь обратимся к взаимосвязи между встречей и ситуаций, то установим:
Рис. 3. Взаимосвязь между встречей и ситуаций
Встреча проявляется в двух взаимосвязанных феноменах интеракции и отношения. Они являются составляющими любой ситуации (рисунок 3).
То, что отличает одну ситуацию от другой, и то, что их объединяет, можно сравнить с двумя формами энергии маятника. В фазе качания энергия маятника – это кинетическая энергия, в момент неподвижности маятника, в поворотном пункте – потенциальная энергия. Соответственно, встреча выражается в феноменах взаимодействия и отношения, способных переходить друг в друга. Вместе они определяют соответствующую специфическую ситуацию.
Радикальное изменение ситуации происходит либо благодаря новому взаимодействию, т. е. кинетически, либо благодаря изменению энергетического потенциала констелляции отношений.
Так, например, напряженная ситуация между рассерженной матерью и ее испуганным ребенком может измениться в результате того, что ребенок начинает горько плакать, и разжалобленная мать после этого берет его на руки. Это изменение ситуации происходит благодаря изменению взаимодействия. Однако изменение той же самой ситуации может также произойти благодаря тому, что неожиданно для ребенка появляется любимая бабушка, и доверие к ней уменьшает его страх перед матерью, т. е. изменение ситуации осуществляется через изменение констелляции отношений. Таким образом, наша повседневная жизнь развертывается в постоянном потоке сменяющих друг друга ситуаций. Патогенными, или патологическими, условия становятся тогда, когда в сложной ситуации взаимодействие различных общающихся между собой партнеров оказывается зафиксированным на определенной неблагоприятной схеме развития событий и уже не допускает изменения ситуации. Партнер по взаимодействию, которому нанесен наибольший вред закрепившейся ситуацией, в общем и целом становится декларированным пациентом.
Подход, процедуру и целевую установку триадической системы – помочь клиенту или пациенту креативно изменить свою ситуацию (через изменение ролей и/или отношений) – можно проиллюстрировать с помощью эллипса, форма которого определяется двумя его центральными точками.
На рисунке 4 форма эллипса символизирует ситуацию; две его центральные точки отображают данное взаимодействие и констелляцию отношений.
Подобно тому, как форма геометрического эллипса изменяется с изменением одной или обеих центральных точек, точно так же в рамках социометрически-психодраматической групповой психотерапии изменяется ситуация клиента или пациента, а вместе с нею – его самочувствие вследствие изменения взаимодействия (в результате психодраматического вмешательства) и/или констелляции отношений (в результате социометрического вмешательства). Вместе с тем, косвенно меняется также и самочувствие группы людей, включенных в данную ситуацию.
Рис. 4. Соотношение компонентов жизненной ситуации и субметодов психодрамы
Проиллюстрируем взаимопроникновение психодрамы, социометрии и групповой психотерапии в рамках триадической системы Морено на примере психодраматического сеанса терапии одного депрессивного пациента.
ПРИМЕР: 22-летний студент еще за полгода до начала группы начал получать – без существенного успеха – медикаментозное лечение в связи с возрастающей подавленностью и снижением работоспособности. В группе он вял и безучастен. В ответ на вопросы других членов группы по поводу его подавленности он немногословно выражает свое чувство безнадежности. Она столь велика потому, что болезнь подкралась незаметно и становится все тяжелее. Если бы психодрама смогла помочь, он тоже хотел бы стать протагонистом; но ему не приходит на ум ни одна стоящая ситуация. Его жизнь проходит между студенческой комнатой и лекционным залом. Он все больше и больше отдаляется от своих коллег. Они надоели ему или – пожалуй, еще больше – он надоедает им. В семье, которую он изредка навещает, дела обстоят точно так же.
Поскольку пациент выразил свое принципиальное согласие принять участие в психодраме, а члены группы проявили к этому интерес, я в качестве терапевта приглашаю его на «сцену». Приняв к сведению мое объяснение, что психодраму можно начать также и без темы, главное – желание, пациент в качестве протагониста решился на следующую игру. Однако он вновь подчеркнул, что не может себе представить, как это с ним должно происходить.
Когда и на сцене ему не приходит в голову ни одна ситуация, которую можно было бы изобразить, я прошу его закрыть глаза и, отрешившись от ситуации в данный момент, дождаться, когда перед его внутренним взором предстанет какая-либо картина. Затем он может изобразить, как она выглядит и каким он себя в ней видит.
После некоторого периода молчания пациент описывает то, как он бесцельно едет на своей машине по пустынной улице. Он просто уезжает. Когда мы начинаем инсценировать его образ, ландшафт становится каменистым. Каменные глыбы преграждают путь, и он может идти дальше только пешком. Следуя за протагонистом, я применяю технику дублирования и с помощью таких высказываний, как «Когда я смотрю направо, я вижу… а когда я гляжу налево…», пытаюсь направить его внимание в обе стороны, а также вперед и назад. Но куда бы он ни взглянул под свинцовым небом, повсюду лежат серые в трещинах каменистые глыбы. Машины уже не видно; он потерял всякое направление. Мы со всех сторон исследуем глыбы, сверху и снизу, но не находим никаких намеков на выход из положения.
Мой выход из этой неприятной для ведущего психодрамы ситуации заключается в том, чтобы спросить протагониста: «Эта пустынная местность, в которой мы заблудились, – это то, как вы себя ощущаете в настоящее время и воспринимаете мир?» Пациент соглашается, и я подтверждаю, что благодаря этому сценическому переживанию его чувств «вошла в образ». Мое высказывание, похоже, он принимает с удовлетворением.
Вернувшись вместе с протагонистом из сцены в группу, я прошу тех членов группы, которые из собственного опыта знакомы с чувством безысходности, об этом ему рассказать.
В оставшееся после этого шеринга время я предлагаю пациенту социометрически проработать свою ситуацию, дополнив ее и, возможно, конкретизировав. Он проявляет готовность к этому. После объяснения понятия «социальный атом» я протягиваю ему горсть монет и прошу использовать их в качестве символов для обозначения наиболее значимых для него людей таким образом, чтобы самая большая монета, символизирующая его самого, находилась на определенном расстоянии от других монет, символизирующих людей, которые его окружают, в соответствии с его чувством близости или отдаленности. Называя своих родственников, пациент с помощью монет начинает изображать отношения с ними. К моему удивлению, он вскоре кладет медную монету на серебряную, которая символизирует его самого. На мой вопрос, кого обозначает эта монета, я получаю ответ: «Моего младшего брата». И когда я справляюсь, не хочет ли он немного о нем рассказать, протагонист, становясь все более неразговорчивым, говорит: «Он умер: самоубийство». Замкнувшись в себе и устремив неподвижный пустой взгляд на покрывающую «его» медную монету, он замолкает. На некоторое время в группе наступает тягостное молчание, после чего я спрашиваю, не лежит ли его брат точно так же на его душе, как монета, означающая брата, на его собственной монете, и замечаю, что глаза пациента становятся влажными. Поэтому я прошу его закрыть глаза и, как только он увидит себя в ситуации с умершим братом, изобразить ее.
Увиденная протагонистом картина еще во время ее изображения инсценируется психодраматически. Протагонист, расслабившись, сидит между своим младшим и старшим братьями на берегу реки. В то время как вначале обмен ролями с младшим братом незаметен, протагонист в роли старшего брата, не возвращаясь в собственную роль, чтобы его сдержать, все больше наседает на младшего. При применении техники «мыслей вслух» протагонист в своей собственной роли, явно возбужденный, говорит: «Прочь, как можно быстрее прочь от обоих!» – и при этом разражается катартическим плачем. Как только он вновь успокаивается, я спрашиваю, не хочет ли он в психодраме встретиться с умершим братом. Он соглашается. Затем, когда пациент стоит напротив покончившего с собой брата, у него вырывается крик: «В твоей смерти виноват только я. Если бы тогда у реки я столкнул этого умника в воду!» В ходе последующего обмена ролями с умершим протагонист, теперь в роли мертвого, никак не реагирует на эту вспышку. Он также не извиняет его, но вдруг говорит совсем другим голосом: «Ах, ты ведь знаешь, что спор на реке не был чем-то особенным, даже тогда, когда он относился к тогдашней финансовой проблеме, в которой я, должно быть, был повинен. Я покончил с собой, потому что наряду с этим давлением я не мог больше переносить старого чувства, что к вам не принадлежу. Что бы я ни делал или ни говорил, все было неправильным, особенно в глазах отца; а наш “младший босс” (то есть старший из трех братьев) умел разве что вторить ему, чтобы стать любимчиком».
Когда при возвращении в собственную роль протагонист слышит эти слова, повторенные исполнителем роли младшего брата в точности так, как он сам их до этого произнес в роли брата, он, расхаживая по сцене, размышляет вслух: «Да, “младший босс” всегда был любимцем! Я также усвоил, что только малыш никогда не бывает прав».
При этих словах протагонисту вспомнилась одна забытая сцена из дошкольного времени. Он думает, что она имеет какое-то отношение к брату. Поэтому ему хотелось бы ее разыграть. В сценическом действии, во время ее краткого изображения, он произносит в роли отца то, что в пятилетнем возрасте случайно услышал, проходя мимо бурно ссорящихся родителей, а именно: «…И вообще откуда я знаю, что малыш – мой ребенок?» В ходе ролевой обратной связи после игры протагонист явно находится под впечатлением от этих слов, произнесенных в роли отца, и говорит: «Тогда я не понял всего значения замечания, а только с гордостью ощутил, что отец любил нас, старших сыновей, больше, чем младшего, хотя он в семье был для меня самым любимым. До сих пор я никогда не вспоминал слов отца, но теперь мне ясно, что с тех пор, наверное, я постоянно жил в этом конфликте. Непостижимо, что только в связи с психодраматической сценой на берегу реки мне стало ясно, что, когда старший брат вел себя подло, я не защищал младшего, более мною любимого, а вместо этого внутренне “отключался”. В подобных ситуациях, которые я всегда переживал как тягостные, мне обычно хотелось бежать, не важно куда. Только теперь я замечаю, что при психодраматическом изображении поездки на машине во время первой сцены я испытывал то же чувство, как в подобных ситуациях дома, только еще сильнее. Не защищать “маленького” брата – непростительно.
Но, возможно, отец и “младший босс” виновны еще больше? Во всяком случае я уже не чувствую, что один ответственен за это самоубийство».
В последовавшей затем последней – вымышленной – сцене его психодрамы протагонист говорит отцу и старшему брату то, чего он никогда не сказал бы в реальности: «Мы никогда не говорили о самоубийстве. Вы вели себя так, словно столь же мало ответственны за случившееся, как если бы упавшая башенка на коньке крыши убила малыша! – и при этом мы все виновны в его смерти, мы все, слышите, вы? Наверное, вы больше всех!» Его глаза сверкают, его дотоле тихий голос становится громким и твердым, его тело напряжено. С этой вспышкой чувств игра заканчивается.
Прежде чем снова вернуться в группу, протагонист бросает взгляд на изображение его социального атома, которое по-прежнему лежит на столе. Он убирает со своей серебряной монеты медную монету, символизирующую брата, и кладет ее рядом со словами: «Мы всегда были в семье самыми близкими. Для меня это так и останется, останется и печаль. Но тяжесть, ужасная тяжесть, уже не так велика».
Отвечая на вопрос, какой внутренний образ имеется у него в данный момент, протагонист с закрытыми глазами произносит монолог: «Теперь небо ясное. Я уже не еду куда-то прочь на машине. Я еду к тебе на могилу. Я буду еще не раз приезжать к тебе со всей моей виной. Но при этом я могу дышать, снова свободно дышать и думать…»
Этот пример показывает, как на практике психодрама и социометрия проникают друг в друга, содействуя терапевтическому процессу. Но он также иллюстрирует то, насколько важно даже при случающемся иногда одностороннем использовании того или иного субметода триадической системы осознавать антропологическую взаимосвязь психодрамы, социометрии и групповой психотерапии. Ибо именно ее операционализированная взаимосвязь и является тем,– если еще раз вернуться к уже упоминавшемуся суждению фон Уэкскюля и Весиака,– что позволяет целостно рассматривать человека как «сомато-психо-социальный феномен», делает его постижимым и вместе с тем предоставляет возможность соответствующей терапии.
В первой сцене психическое состояние пациента стало наглядным и ощутимым благодаря психодраматически изображенному представлению, но его зависимость от социальной сферы жизни пока еще не понятна. Вербально такую связь пациент пока еще не мог создать. Всякая мысль, по всей видимости, вытеснена. Отсутствие у него каких-либо идей можно было бы истолковать как сопротивление. Но поскольку психодрамотерапия обычно исследует состояние пациента в переплетении его психических и социальных аспектов, в представленном примере было совершенно естественным после изображения психического состояния протагониста во время первой сцены социометрическими средствами, в нашем случае с помощью «теста социального атома», прояснить также и его социальную ситуацию.
Как правило, выполнение этого теста не составляет труда, как в данном примере, так что сопротивление едва ли когда-либо проявляется. Напротив, наглядное изображение клиентом или пациентом собственной сети отношений как бы само собой мотивирует его к психодраматической конфронтации с окружающими его людьми.
В случае нашего пациента его отношение к своему младшему брату, которое в тесте социального атома обратило на себя внимание необычным расположением символа брата, удалось сравнительно легко перевести психодраматическую сцену с тремя братьями на берегу реки. В свою очередь, она помогла пациенту осознать ситуацию, релевантную первому основному психодраматическому вопросу: «Что это за положение?»
Далее, сцена на берегу реки большей частью уже ответила и на второй основной психодраматический вопрос: «Как мы оказались в этом положении?» «Status nascendi» ситуации, характеризующейся констелляцией отношений и взаимодействием трех братьев, затем могла быть показана психогенетически через изображение забытой ключевой сцены из детства. Данная сцена пришла на ум протагонисту благодаря спонтанности психодраматического действия.
Значение спонтанности для раскрывающей психодрамотерапии Морено выражает словами: «Импровизация позволяет бессознательному (не поврежденному сознанием) свободно расширяться» (83).
В нашем примере спонтанность психодраматического изображения оказалась также ключом к познанию и пониманию детского конфликта пациента и его психодинамики: «Психодраму можно охарактеризовать как тот метод, который доискивается до истины души с помощью действия» (93).
Пример показывает, как психодрама, «играючи», ведет от спонтанного сценического действия к «сценическому пониманию», сегодня много обсуждаемому также и в психоанализе (4a, 70a), и благодаря приобретенной в действии мотивации еще на психодраматической сцене позволяет протагонисту проверить конкретные выводы в вымышленном пробном действии.
Психодраматически достигнутое нашим протагонистом понимание связи между его депрессивным психическим состоянием и его жизненной ситуацией (стереотипными отношениями и взаимодействием трех братьев, так сказать, в поперечном и продольном разрезе истории жизни, т. е. в нынешнем положении, а также в прошлом) привело к изменению его отношения к смерти младшего брата. Это побудило пациента через новое поведение в последующей вымышленной конфронтации со своим отцом и старшим братом дать конкретный ответ на третий основной психодраматический вопрос: «Как нам выйти из этого положения?» Психодрама позволила протагонисту осознать у себя так много вытесненной ярости, что благодаря этому новому эмоциональному опыту и – как следствие этого – происшедшему изменению установки он сумел изменить свое прежнее поведение и, выйдя в игре из апатического состояния, которое дотоле основывалось на предсознательно воспринимаемой, взятой исключительно на себя вине за самоубийство младшего брата, разделить ее также с отцом и старшим братом. С изменением аффективного состояния от неопределенной подавленности к направленному гневу изменилось также соматическое самочувствие пациента. Его прежде застывший пустой взгляд, его тихая, дрожащая речь и вялые мышцы в ходе психодраматического действия сменились сверкающими, с вызовом глядящими глазами, сильным голосом, повышенным мышечным тонусом, что обозначило важный шаг по выходу из депрессии.
Как показывает данный пример, триадическая система психодрамы, социометрии и групповой психотерапии понимает человека целостно в его социо- и психогенетических взаимосвязях, в его телесности и аффективности и открывает ему возможности для того, чтобы по-новому строить свою жизнь, а также для самораскрытия. Она дает ему понимание и открывает перспективы.
Хотя в центре внимания в данной книге находится психодрама с ее важнейшими техниками, вариантами и многочисленными возможностями, все же нельзя забывать, что социометрическое мышление всегда должно быть основой lege artis интервенций психодрамотерапевта.
И чтобы это, наконец, высказать раз навсегда: – человек играет только тогда, когда он в полном значении слова человек, и он бывает вполне человеком лишь тогда, когда играет (115).
Фридрих Шиллер2
II. Введение в групповую психотерапию Я.Л. Морено
Подлинно терапевтические мероприятия должны быть направлены на человечество в целом (91).
Я.Л. Морено
Терапевтические устремления Я.Л. Морено со времен Первой мировой войны относятся к человечеству в целом. Уже в своих ранних трудах он отстаивает мнение, что самочувствие индивида, равно как и здоровье всех людей, все больше будет определяться в будущем судьбой человечества, а судьба человечества все больше будет зависеть от креативных и деструктивных интеракций отдельных людей в группах и различных групп между собой. Учитывая посредническую роль групп, занимающих промежуточное положение между индивидом и человечеством, в начале 1930-х годов Морено выдвинул требование о необходимости развития групповой терапии. При этом он понимает под группой конкретную, реальную часть человечества. Морено констатирует:
1. Человечество – это социальное и органическое единство. Наука о человечестве должна начинаться с различения человечества и человеческих сообществ. Человечество включает в себя все когда-либо существовавшие человеческие сообщества; но только в последнее время оно стало осознаваться нами как самостоятельная система, как исторически сложившийся и доступный для понимания факте (91).
2. Человечество в целом развивается по определенным законами (91).
Истинная групповая терапия предполагает поэтому познание этих законов путем социометрического исследования глубинных социоэмоциональных структур групп. Она вскрывает не зависящие от формальных поверхностных структур социального агрегата – например, группы работников предприятия – эмоциональные связи индивидов и отчетливо показывает, что отдельные члены социального агрегата как в своем индивидуальном развитии, так и в актуальном психическом состоянии испытывают на себе влияние этих эмоциональных структур. С другой стороны, социометрические исследования многочисленных групп выявили зависимость сплоченности, креативности и самого существования социального агрегата от входящих в него индивидов, их межчеловеческих отношений и интеракций, которые в свою очередь раскрываются в психодраме. Поэтому терапевтический метод Морено замышлен в виде триадической системы, включающей в себя групповую психотерапию, социометрию и психодраму. Индивид и общество исследуются, рассматриваются и подвергаются терапии под углом зрения этой триадической системы в их двустороннем взаимодействии, причем не только терапевтом, но и сами по себе.
Групповая психотерапия Морено представляет собой метод, основанный на действии, цель которого состоит в активизации и самоактивизации у отдельного члена группы чувства ответственности за себя как индивида и за группу как целое. В рамках этого метода ответственность рассматривается не просто как вопрос знания, а как призыв к действию. По этой причине групповая психотерапия активно вмешивается в закостенелые структуры и пытается пробудить у оказавшихся в их плену людей стремление к спонтанности и новой креативности. Таким образом, целью групповой терапии Морено является креативная революция. Морено пишет:
Завоевания XIX и XX веков должны быть дополнены: если занятие бессознательным в XIX веке привело к появлению психоанализа и глубинной психологии, то задача подходящего к концу XX века состоит в том, чтобы привлечь внимание к вершинам креативных возможностей человека, без развития которых дальнейшее существование человека оказывается под вопросом (91).
Это было сказано в то время, когда из-за распространения психоанализа в его первоначальной форме, с одной стороны, и марксизма, с другой, между индивидом и массами образовалась казавшаяся едва ли преодолимой пропасть. Первым представив на суд общественности предложение о развитии групповой психотерапии – в то время для находящихся в лагере беженцев – и начав с 1932 года целенаправленно заниматься групповой психотерапией с психическими больными, Морено стал таким образом пионером в этой области. По поводу мореновской социометрии французский социолог Ж. Лапассад пишет следующее: «Социометрическая революция – это не просто революция в малых группах и посредством малых групп, это прежде всего социальное преобразование. Это постоянная революция внутри революции социальной. Она выражает стремление людей избавиться от бюрократических обществ. А это значит, что ей присущ социальный размах, приводящий к кардинальным преобразованиям, ниспровергающий старые структуры и способствующий обретению вновь социальными группами своей творческой сущности. Именно поэтому социометрия является техникой социального преобразования» (63).
Любой поступок (действие) является выражением индивида, исполняющего ту или иную роль. Этот факт побудил реалиста Морено к разработке теории ролей и к следующему высказыванию относительно «Я»:
Непосредственно осязаемыми аспектами того, что называется «Я», являются роли, в которых оно действует (96).
В своих ролях человек вступает в отношения с другими людьми и миром, самоактуализируется и меняет мир. Действуя в ролях, он формирует и изменяет условия, отчасти определяющие и оказывающие влияние на его сущность и поступки. Заслуга Морено состоит в том, что уже в начале нашего столетия он сумел понять огромное значение жизненной взаимосвязи между индивидом и группой как для индивидуального развития человека, так и для развития социального агрегата. В том же году на общем годовом собрании Американской психиатрической ассоциации он обнародовал принципы групповой психотерапии, дополненные затем новыми научными фактами, которые были им установлены:
1. Фундаментальный принцип групповой психотерапии состоит в том, что каждый индивид – а не только терапевт – может воздействовать на другого индивида в качестве терапевтического агента, любая группа – в качестве терапевтического агента на другую группу (85).
2. Групповая психотерапия является психотерапевтическим методом, стремящимся к наиболее оптимальной группировке членов. Этот метод содействует, если это необходимо, перегруппировке членов, приводя в соответствие констелляцию группы со спонтанными мотивами и симпатиями ее членов (85).
3. Групповая психотерапия – это терапия не только отдельного индивида, оказавшегося из-за трудностей адаптации и интеграции в центре внимания, но и всей группы и всех индивидов, которые с ним связаны (86).
4. Целью групповой психотерапии является: а) содействие интеграции индивида в противовес неконтролируемым силам, которые его окружают: это достигается благодаря изучению индивидом – например, с помощью социометрического анализа – этого непосредственного окружения; б) содействие интеграции группы. Такое сближение сторон – индивида и группы – способствует их взаимной интеграции, Основополагающим правилом является «спонтанная и свободная интеракция» между пациентами, а также между пациентами и терапевтами (86).
Однако терапевтические представления Морено отнюдь не ограничиваются лишь индивидами малых групп. С момента появления в 1933 году его классического труда по социометрии «Who Shall Survive?» (немецкое издание: «Основы социометрии», 1954 и 1967, Западногерманское издательство Кёльн/Опладен) они относились уже «ко всему человечеству и к путям переустройства общества». Таким образом, его устремления всегда носили общественный характер, что в первой половине и еще в середине нашего века давало повод иным критикам снисходительно посмеиваться над Морено как над запоздалым или плохо интегрированным в современность пророком. Однако насколько точно уже тогда Морено предвосхитил потребности нашего времени, доказывает помимо прочего так называемое «новое самопонимание» клиентов психотерапии, о котором психоаналитик Х.Э. Рихтер (114) в своей книге «Группа» пишет: «Они (пациенты) осознают себя прежде всего членами социальной общности, а потому связывают свой психический недуг непосредственно со структурой и динамикой этой социальной общности. …Естественно, это новое самопонимание существенно меняет и представления о лечебных возможностях». Примечательно то, что упомянутое новое самопонимание и новые ожидания от лечения выражаются молодыми людьми – как правило, не знакомыми со сформулированными Морено принципами социометрически обоснованной групповой психотерапии – спонтанно. Изменившиеся представления о лечебных возможностях характеризуют мореновское мышление и творчество второго десятилетия XX в. Впервые они обнаружились в его рассуждениях о «встрече»3, спонтанности и роли человека в созидательном процессе развития космоса. В дальнейшем эти представления стали причиной начавшейся уже тогда полемики Морено с представлениями о терапии, присущими психоанализу. Основная критика Морено касалась «психоаналитической ситуации», которая, по его словам,«такова, что допускает анализ, но исключает действие… Пациент пассивно располагался на кушетке, аналитик садился позади него, чтобы его не видеть и избежать интеракции… Ситуация была герметически закрытой…Вполне логично, что вашей проблемой стало изгнание жизни из врачебного кабинета и “бой с тенью” вместо терапевтического процесса» (96). Поэтому Морено видел задачу в создании «антитезы психоанализу», т. е. в разработке более жизненной, более приближенной к реальности терапевтической теории и практики.
III. Социометрия как эмпирически-теоретическая основа психодрамы
Социометрия – это социологическая наука людей, о людях и для людей (92).
Я.Л. Морено
Психодрама как психо- и социотерапевтический акциональный метод представляет собой максимально приближенную к жизни форму групповой психотерапии. Именно поэтому практики психодрамы дают не всегда правильную, а порой даже поверхностную оценку ее теоретической основы и антропологии (2). Приближенность метода к реальности проявляется, однако, не только в практике психодрамы, но и в том, что она имеет также под собой и теоретическое обоснование. Человек в свете философской антропологии Морено – это человек действующий, которому уже самой структурой его тела предначертано действовать. Как таковой он по своей природе связан с другими людьми и космосом. Другие люди и космос – это стороны его бытия. В основе психодрамы лежит социометрия – эмпирически разработанное Морено учение о межчеловеческих отношениях. В своей комбинации социометрия и психодрама выполняют важное требование, которое философ граф Йорк предъявляет к философии. Они ликвидируют отрыв результатов мышления от жизненных отношений, «чтобы понять взаимосвязи жизненного продукта» (141). Эмпирическое исследование становления межчеловеческих жизненных отношений, т. е. соответствующих взаимосвязей, составляет главное содержание социометрического и психодраматического исследования Морено. Известный немецкий социолог Леопольд фон Визе писал об эмпирически-социометрическом методе Морено: «Мы рассматриваем социометрию как метод, который при последовательном и широком применении поднимает нашу науку из состояния общественно-научной астрологии на высоту астрономии» (139). А его французский коллега Жорж Гурвич, который практически в одно и то же время с Морено, но независимо от него ввел в социологию понятие микросоциологии, или изучения малых групп, комментирует социометрию Морено следующим образом: «Специфика социометрии состоит в том, что само по себе измерение – это весьма ограниченное в техническом отношении средство достижения лучшего понимания количественных связей с социумом; эти связи характеризуются спонтанностью, творческим элементом привязанностью к моменту и включенностью в неповторимые конкретные конфигурации» (43).
Спонтанность, креативность, привязанность к моменту и включенность в неповторимые конкретные конфигурации являются, однако, такими же основными элементами психодрамы, как и социометрии. Уже из этого факта всем интересующимся теорией и практикой психодрамы очевидна необходимость в социометрическом экскурсе. Однако здесь мы можем обрисовать социометрию лишь в самых общих чертах. Подробное обсуждение социометрических исследований Морено и новых разработок в социометрии, приведших к появлению вместо качественного скорее количественного метода исследования и всеобъемлющего теоретического обоснования, вышло бы за рамки поставленных в этой главе задач. Поэтому мы вынуждены довольствоваться здесь ссылкой на труды Морено по социометрии и на богатую литературу международной социометрической школы.
Возникновение социометрии
Социометрический метод, равно как и все творчество Морено, явился результатом осмысления феноменов столь обыденных, что они едва ли обратили бы на себя внимание менее беспристрастного в обращении с фактами исследователя. Подобно остальным разработанным Морено методам, социометрия обязана своим возникновением его умению удивляться и характерному для мореновского мышления высотному полету, породившему у него стремление постичь суть всех непонятных явлений в их всеобъемлющем значении.
Так и жил с этой внутренней установкой молодой врач Якоб Морено Леви, когда в конце Первой мировой войны ему было поручено оказывать медицинскую помощь больным в лагере беженцев Миттерндорфе неподалеку от Вены. Хотя изгнанные со своей родины южнотирольские крестьяне находились там в одинаково неблагоприятных внешних условиях, тем не менее Морено был поражен, насколько по-разному были выражены у них недуги, нередко проявлявшиеся в вегетативных симптомах, которые сегодня мы бы назвали психосоматическими. Он наблюдал, что более благополучные из беженцев делили, как правило, свои бараки с родными, старыми знакомыми или новыми друзьями, тогда как в хибарах его постоянных пациентов в порядке вещей были раздражение, натянутые отношения и склоки. Обладая живым воображением, Морено «увидел», как туда и сюда растекаются потоки симпатии и антипатии между лагерниками, и уже тогда у него сложилось убеждение, что контроль над этими силами позволил бы облегчить участь находящихся в лагере людей. Однако его обращение к компетентным властям с предложением о перегруппировке беженцев в лагере так и не было услышано (86).
Впечатления, которые произвели на Морено человеческие отношения в лагере беженцев, продолжали занимать его и после войны. Работая в лагере, он не только осознал важность социальных отношений, у него сформировалось также представление о «социальной вселенной» (86), которая, как он полагал, должна подчиняться таким же эмпирически исследуемым силам и законам, что и физическая и биологическая вселенные. Исследовать эти силы, поэкспериментировать с ними, постичь глубинную сущность социальной вселенной и описать ее, причем не только снаружи, как это делает классическая социология, – все это стало целью его последующих размышлений. Здесь мы намерены проследить за новаторской работой Морено только в области социометрии. Уже в Миттерндорфе ему стала очевидна действенность симпатии и антипатии как мощных сил в социальной сфере. Однако эти понятия казались ему слишком неопределенными и затасканными для научных целей. Но не соответствовали ли симпатии и антипатии другие, более общие силы, которые равным образом можно было бы обнаружить в биологической и физической вселенных? Морено сумел ответить на свой вопрос положительно: это силы притяжения и отталкивания. Они должны были, по его мнению, иметь для социальной структуры такое же значение, что и для структуры созвездия или молекулы. Каким же образом можно было бы включить их в социальный эксперимент, так чтобы они не потеряли своей содержательности, и каким образом можно было бы организовать этот эксперимент, так чтобы на его результат не повлияли предположения экспериментатора или иные артефакты исследования? Старый социологический метод наблюдения и описания Морено считал непригодным. Кроме того, ему претило низводить людей до объектов исследования и экспериментировать с ними как с подопытными животными. Стало быть, проблема заключалась не в организации эксперимента, а в реорганизации традиционных методов исследования.
Социометрический тест
Социометрический тест является результатом преобразования экспериментальных методов социологии. Неневайса пишет о нем: «Мы согласны с мнением Флориана Знаниецки, что объектами новых методов являются старые социологические проблемы и что заслуга социометрии состоит в том, что она позволяет исследовать феномены, которыми испокон веков занимались ученые-гуманитарии, но которые так и остались, по существу, просто измеренными, но неисследованными» (98).
Этот новый в методическом отношении социометрический тест был получен благодаря переводу понятий притяжения и отталкивания в понятия выбора и отвержения и субъективизации испытуемых – самого важного условия для проведения социального эксперимента. Последнее означает, что испытуемый принимает участие в тестировании не только в качестве измеряемого объекта, но и в качестве лица, субъективно заинтересованного в познании и изменении глубинной социальной структуры группы, с которой он связан в своей жизни. Цель эксперимента – не исследование и измерение жестких поверхностных структур социального агрегата, например семьи, а экспериментальное изучение динамических глубинных социо-эмоциональных структур – «взаимосвязей жизненного продукта», т. е. социоэмоциональной напряженности и ее последствий. Результаты социометрического исследования составляют основу для терапевтического изменения существующих социальных отношений – главной цели социометрического эксперимента. Без точного знания глубинных структур социального агрегата ценность внешних мер по оказанию помощи, какими бы благожелательными они ни были, невелика, так как «социальные конфликты и напряженность возрастают в прямо пропорциональной зависимости от социодинамического расхождения между официальной структурой общества и ее социометрической матрицей» (90). Поэтому Морено возвел участников социометрического тестирования из статуса объекта исследования в статус исследователя действия (action researcher) (86). Все они, мотивированные своей актуальной социальной ситуацией, должны были выполнить тест в собственных интересах. Только таким образом можно было добиться релевантных результатов исследования. При социометрическом тестировании речь, стало быть, идет не о выявлении симпатий путем опроса, как при изучении общественного мнения, а о первом шаге к изменению существующих отношений. Если участники тестирования осознают важность данного задания для своей жизни, то их выборы и отвержения являются показаниями, которым можно доверять. Так как терапия социальных конфликтов и их индивидуальных последствий относится к числу главных задач психодрамы, Морено подчеркивает важность предварительного социометрического исследования как предпосылки для более четкого понимания сложившейся ситуации и для целенаправленной терапевтической работы.
Любой социометрический тест оценивается по определенному критерию, который можно вывести из актуальной ситуации участника тестирования и самой потребности.
ПРИМЕР: На одном небольшом предприятии, несмотря на благоприятные условия труда, существуют такие напряженные отношения между людьми, что из-за них страдают не только работа и процесс производства, но и сами работники. Некоторые из них из-за психогенных недугов, таких как головные и желудочные боли, расстройств, сна и пр., вынуждены обращаться за помощью к врачу. Симптоматическое лечение, тем не менее, редко приводит к цели, если напряженность на предприятии остается скрытой и никто не знает, в чем корень зла. Скрытой, однако, она остается до тех пор, пока измеряется только внешняя, или формальная, поверхностная структура. Эта структура включает двух руководителей подразделений, которые вместе с несколькими сотрудниками и секретаршами работают над различными проектами. Наряду с этим может быть измерено социодинамическое расхождение между формальной и неформальной, или социометрической, структурой и должна быть социометрически исследована глубинная эмоциональная структура группы. Как же применяется социометрический тест к данной группе, где возникли подобные нарушения? В ходе тестирования членам упомянутого предприятия указывается на их проблемы и на важность знания выявляемых с помощью теста выборов и отвержений (по соответствующему критерию) для возможного улучшения ситуации. В данном случае критерием теста является вопрос: «С кем из коллег из обоих подразделений вы хотели бы вместе работать, а с кем нет?» Каждый участник получает две карточки. На одной из них он может указать до пяти коллег, с которыми хотел бы работать, на другой – назвать тех, кого с точки зрения совместной работы отвергает. Выполнив задание, участники тестирования сдают карточки с разным количеством выборов и отвержений социотерапевту. Так как социометрические выборы и отвержения зависят от критерия теста, в рамках обстоятельного социометрического исследования должно быть проведено не менее двух социометрических тестов. В приведенном примере в качестве еще одного критерия теста ставится вопрос об организованном на предприятии отпуске. На этом втором этапе тестирования служащие определяют, с кем из коллег они хотели бы сойтись поближе во время запланированной на предприятии совместной поездки в период отпуска и с кем нет.
Тем самым были бы проведены, но еще не обработаны два относящихся к актуальной производственной ситуации теста, являющиеся основой для возможной психодраматической терапии. Их обработку можно произвести путем арифметического подсчета общего числа выборов и отвержений, которые исходят от каждого участника тестирования или его касаются. Однако непосредственно наглядные данные о динамических социоэмоциональных силах, действующих внутри исследуемого социального агрегата и проявляющихся на его поверхности в общих и частных нарушениях самочувствия, пока еще не были получены.
После работы в лагере беженцев Морено был одержим идеей, что эмоциональные внутренние или глубинные структуры любой группы нужно представлять и исследовать подобно тому, как врач по рентгеновским снимкам может изучать внутренние органы человеческого тела. Осуществление этой задачи стало возможным благодаря графическому изображению результатов социометрического теста.
Социограмма
Социограмма – это графическое изображение динамической эмоциональной глубинной структуры группы. Вначале участники социометрического тестирования социографически изображаются на бумаге с помощью символов, женщины в виде кружков, мужчины в виде треугольников. Далее в соответствующем кружке или треугольнике указываются или инициалы, или имя каждого из участников, или присвоенный ему номер. Затем красными или сплошными соединительными линиями отмечаются все исходящие от конкретного индивида выборы, все отвержения изображаются соответственно черными или пунктирными линиями. Взаимные выборы или отвержения (так называемые пары взаимного притяжения или взаимного отталкивания) мы изображаем соответствующими соединительными линиями с небольшой поперечной чертой посередине. Интенсивность выбора – каким он был сделан: первым, вторым или третьим – указывается маленькой цифрой рядом с соединительной линией (91).
Рис. 5. Тестовый критерий I, а и б: совместная работа.
Рис. 6. Тестовый критерий II, а и б: загородная поездка.
После графического представления результатов социометрического теста в социограмме можно приступить к его качественной оценке. Социометрические структуры на социограмме изучаются теперь подобно структурам органов тела на рентгеновском снимке. Если мы исследуем социограммы I и II нашего примера, т. е. небольшого предприятия с двумя его подразделениями (а) и (б), то на обеих социограммах мы увидим одних и тех же участников, но совершенно разные cоциометрические структуры. Эти различия основываются на разности критериев, положенных в основу теста.
Тестовый критерий I относится к совместной работе. Социограмма социометрического теста I указывает на расслоение подразделения (а) на две подгруппы. Его шеф в первом выборе отдает предпочтение руководителю параллельного подразделения (б) господину (А), во втором выборе секретарше (3), в третьем выборе секретарше (2). Обе сотрудницы взаимно отвергают друг друга. Вторая подгруппа подразделения (а) по результатам теста I предстает в виде гармонически закрытой треугольной структуры. Два сотрудника мужского пола (4) и (7) выбирают друг друга; так как сотрудник (7) в первом выборе выбирает секретаршу (6), а сотрудник (4) в первом выборе выбирает сотрудника (7), можно предположить, что именно сотрудник (7) задает тон в этой конфигурации. Из первого выбора сотрудницы (5) можно увидеть, что она предпочла бы работать в параллельном подразделении. Ее слабовыраженное желание сотрудничать с коллегой по работе (4) последним отвергается. Также и сотрудник (7) отвергает (5) как сотрудницу. Ни один из членов подразделения не выразил желания с нею работать.
Тестовый критерий II относится к совместной поездке в отпуск. Структурный анализ второй социограммы, относящейся к совместной поездке в отпуск, кардинальным образом отличается от социограммы совместной работы. Если, например, в первой социограмме служащая (5) только отвергается, то во второй на симпатичную, веселую, молодую сотрудницу приходятся семь выборов, которые делают ее так называемой «звездой притяжения». Ее коллегам по работе мужского пола (4) и (7), отвергающим ее как сотрудницу, также желательно ее общество во время поездки. И наоборот, (6), котирующаяся как сотрудница, в качестве компаньонки по путешествию не выбирается и на второй социограмме оказывается полностью изолированной.
К сожалению, здесь у нас нет возможности обсудить социометрические структуры обеих социограмм более детально. Заинтересованному читателю мы советуем углубиться в эти структуры и оценить их значение для трудового процесса. Следовало бы также поразмыслить и о важности влияния людей друг на друга, которое могло отразиться на ситуации в обоих подразделениях. Необходимо также отметить крайне тяжелое в профессиональном отношении положение руководителей обоих подразделений, которые поддерживаются только взаимными выборами.
Групповая сплоченность подразделения (б) по критерию сотрудничества с тремя внешними выборами, т. е. приходящимися на служащих параллельного подразделения (а), лишь ненамного меньше, чем сплоченность подразделения (а). Отношение составляет 3:2. По критерию совместной поездки в отпуск оно составляет вместе с отвержениями 7:1. Кроме того, на социограмме II (б) меньше парных, треугольных и цепных структур и нет фигуры звезды в качестве ключевой персоны. Структура подразделения (б) по второму критерию является экстравертированной и характеризуется низкой сплоченностью.
Результаты социометрического теста и анализа социограмм имеют социодиагностическую ценность. Они создают основу для проведения целенаправленной социотерапии средствами социометрии и психодрамы. Отдельные терапевтические меры, которые оказываются пригодными и для терапии описанных нарушений внутри данного небольшого предприятия, будут обсуждаться в главе о преобразовании существующего сообщества в терапевтическое.
Социограммы доказывают, что «человеческое общество имеет свою собственную структуру, которая не всегда идентична господствующим общественным порядкам в том виде, в каком они проявляются в поверхностных структурах социального агрегата» (90). Они отображают социоэмоциональные глубинные структуры и каналы неформальной информации, представляющие собой связанные друг с другом в форме огромных психосоциальных сетей (94) структуры межчеловеческих отношений в разных группах, психосоциальную географию (86) широких групп населения.
Социометрический перцептивный тест
Социометрический перцептивный тест Морено (91) является модификацией описанного выше социометрического теста. Он используется в психодиагностических целях и для определения показаний к психодраматической терапии.
В социометрическом перцептивном тесте от испытуемого требуется, исходя из своих представлений, отметить на листке бумаги – подобно тому, как это делается на социограмме, – лиц из своего «социального атома», т. е. всех людей, имеющих к нему какое-либо отношение, которое можно выразить социометрически (на практике обычно имеются в виду лица, соответствующие таким тестовым критериям, как работа, любовь, досуг и т. д.). В соответствии с заданным критерием испытуемый выражает свое отношение к данным лицам, т. е. отмечает свои выборы и отвержения на перцептивной социограмме. В завершение он выполняет то, что, собственно, и составляет суть теста: отмечает касающиеся его самого выборы и отвержения со стороны членов его «социального атома», характеризуя тем самым чувства, которые, как ему кажется, они к нему испытывают. Перцептивная социограмма становится релевантной только при сравнении с реальной социограммой. Это означает, что лица, отмеченные в перцептивной социограмме, примерно в это же время должны пройти тестирование по соответствующему критерию обычного социометрического теста.
Сопоставление перцептивных социограмм с соответствующими реальными социограммами показало, что у психически здоровых людей – при этом «психическое здоровье» следует понимать не просто как приспособление, а как адекватное понимание реальности – результаты социометрического перцептивного теста и реального социометрического теста в значительной степени совпадают. У лиц с психическими нарушениями расхождение между обеими социограммами нередко бывает весьма значительным. Для определения показаний к психодраматической терапии и для разработки специальной психодрамотерапевтической стратегии нужно прежде всего оценить тяжесть расстройства. Она определяется тем, насколько значимы отношения, восприятие которых нарушено, т. е. тем, сколько связей оказались затронутыми и насколько важными они являются. Далее, имея перед собой перцептивную социограмму, можно обдумать, с чего, учитывая выявленные отношения, благоразумнее всего начать психодрамотерапию: либо, например, чтобы укрепить «Я» пациента, надо сначала с помощью сценического изображения довести до сознания менее важные, но более реалистично оцененные отношения, либо же полезнее будет начать терапию сразу с наиболее значимых нарушений отношений. Если решение выносится в пользу последней возможности, то после краткого обсуждения выявленного в перцептивной социограмме нарушения восприятия, в основе которого всегда лежит нынешнее или, возможно, давнее нарушение межчеловеческих отношений, можно приступить к анализу этих отношений в психодраме и при необходимости подвергнуть их терапии.
Социальный атом
Социальный атом – это наименьший социальный элемент, но это не индивид (90).
Я.Л. Морено
«Социальный атом как наименьший элемент структуры отношений состоит из всех отношений между человеком и окружающими его людьми, которые в данный момент тем или иным образом с ним связаны». Этим определением Морено подкрепляет исходную посылку своих исследований и рассуждений – человеческое бытие изначально является со-человеческим. Термин «социальный атом» следует понимать не строго по аналогии с физическим атомом, а в смысле «atomos = далее неделимый». Именно поэтому Морено называет выявляемые с помощью социометрии структуры социальных отношений индивида социальным атомом, а не, к примеру, молекулой. Он считает, что это наименьшая единица из бесконечного множества мелких, средних и крупных структур отношений, составляющих социальную вселенную. Обособленный индивид, на его взгляд, – это социальная фикция.
Социальный атом окутывает людей словно аура притяжений и отталкиваний, конфигурация которых образует социальное единство. Любого человека с самого рождения окружают люди, составляющие это единство, социальный атом (отец, мать, бабушка и др.). В его социальном атоме развертывается конкретная жизнь. В последующей жизни все меньше партнеров из социального атома индивида состоят с ним в кровном родстве. Зато они являются родственными по духу. Такое родство душ может возникать на совершенно разных основаниях, таких, как любовь, работа, культурные интересы и т. д. Своим родством душ, т. е. своими социоэмоциональными отношениями, лица из социального атома данного человека отличаются от его знакомых.
Все знакомые конкретного человека составляют в сумме, по выражению Морено, объем знакомств (91). Каждый может вспомнить имена своих знакомых, равно как и случайные или единичные с ними беседы. Однако большинство из них, по крайней мере в данный момент, значения не имеют. От них отличается та небольшая группа людей внутри круга знакомых, с которыми индивид находится в каких-либо личных отношениях или которые со своей стороны чувствуют себя связанными с данным индивидом. Разница между людьми из этой группы, находящимися в эмоциональных отношениях с индивидом, и остальными знакомыми, несмотря на изменчивость во времени, очевидна.
Рис. 7. Из: Moreno, J.L. Sociometry, Experimental and the Science of society. An Approach to a New Political Orientation. Beacon (N.Y.): Beacon House, 1951.
Морено называет ее также социальным порогом. Он пишет:
Как только я испытываю желание вступить в деловые, любовные или иные отношения с человеком, который до сих пор был просто знакомым, этот человек переступает порог моего социального атома; в мой социальный атом входят также люди, которые хотят вступить в отношения со мной. Эти желаемые отношения образуют внешнее ядро вокруг внутреннего ядра отношений, которые тоже раньше были только желаемыми, но все же стали реальными (90).
Эмоциональные потоки в социальном атоме имеют разную силу. Мы не будем вдаваться здесь в дальнейшие рассуждения Морено об этой преференциальной системе, остановимся лишь на тех особенностях социального атома, которые имеют теоретическое и практическое значение для психодрамы.
Способность социального атома к регенерации
Способность социального атома к регенерации меняется с возрастом человека, вокруг которого он выстраивается. В молодые годы потеря друзей или всякого рода партнеров сравнительно легко может возместиться новыми друзьями или партнерами, причем почти всегда место утраченного человека занимает только один человек, реже – несколько. Бесчисленное множество социальных атомов находится в процессе регенерации. Они поочередно заполняют собой вакуум и стремятся к тому, чтобы взаимно компенсировать свои потери. Тенденцию социальных атомов к взаимной регенерации своей структуры и к поддержанию равновесия между собой Морено называет социостазом (90).
Социальная смерть
С возрастом все труднее становится компенсировать потери в нашем социальном атоме. Морено называет этот феномен asocial deaths (социальная смерть) (90). Речь здесь идет не о смерти души или тела, не о том, как мы умираем изнутри, а о том, как мы умираем извне. Величина и спаянность социального атома индивида может уменьшиться по разным причинам: из-за утраты любви, вследствие смерти, замены утраченного человека менее подходящим. Смерть человека, относящегося к нашему социальному атому, означает в целом невосполнимую потерю, которая редко оценивается надлежащим образом. С самого детства эта смерть оказывает ощутимое влияние на структуру нашего социального атома, пока наконец нас не постигает физический или психический недуг в качестве ее непосредственного последствия. Сравнительно безопасные потрясения, которые вызывает у нас социальная смерть, могут тем не менее приводить к преждевременной старости, болезни и к физической смерти. Таким людям необходимо обрести новых друзей и партнеров, ибо с точки зрения выявления причин болезни гораздо перспективнее иметь дело с нарушениями в структуре их социального атома, нежели с их физическими или психическими недугами.
В этой связи Морено подчеркивает важность понимания того, что мы живем и умираем не только внутри самих себя, но и снаружи. «Смерть – это функция жизни; она же есть и социальная реальность» (90).
Психосоциальные сети
Благодаря соединению социальных атомов спонтанными взаимными выборами индивидов, относящихся к разным атомам, становится возможным развитие социоэмоциональной внутренней структуры группы. Их сцепление в удаленные друг от друга социальные агрегаты приводит к возникновению психосоциальных сетей, т. е. широко развернутой внутренней структуры общества (94). Эта внутренняя структура отличает общество от неструктурированной массы и, как мы знаем, проявляется в социометрическом тесте в спонтанных выборах.
С позиции особой межчеловеческой антропологии, лежащей в основе социометрической системы – групповой психотерапии, социометрии и психодрамы Морено, – важно иметь в виду, что «спонтанность выборов в значении любви» с точки зрения экзистенциального анализа – это «не просто выбор определенного “Ты”», а «выбор» бытия «как “Мы”-йности, как открытости сердца, как встречи» (9). А бытие как «Мы»-йность – это социальное бытие, организация которого, как это показал Морено в результате социометрического исследования социоэмоциональных структур и сетей, подчиняется собственным законам. Человеческие индивиды обусловливают и осуществляют развитие этой универсальной социальной организации, которая со своей стороны является предпосылкой развития самих индивидов и их самоактуализации.
Социодинамические законы
Основываясь на результатах многочисленных социометрических исследований, Морено сформулировал несколько законов, два из них, социодинамический и социогенетический законы, будут рассмотрены в рамках нашего издания.
Социодинамический закон
В ходе социометрических исследований многие годы наблюдался феномен, получивший название социодинамического эффекта (91). Социодинамический эффект состоит в неравномерном распределении выборов, которые в соответствии с определенным критерием делаются участниками социометрического тестирования. Это неравномерное распределение не устраняется и при повышении шансов каждого участника быть выбранным. При повторном тестировании с большими возможностями для выбора оно становится даже еще более выраженным. Если во время социометрического тестирования группы, состоящей из двадцати человек, на индивида А приходится семь выборов различной интенсивности, сделанных по критерию «сотрудничество», по одному выбору приходится на Б и В и ни одного выбора у Г, то разница между 35%, 5 и 0% полученных выборов является довольно значимой. Исследователи, занимающиеся социометрией, поначалу считали подобные результаты случайными и надеялись, что при повторном тестировании, но уже с большим числом участников за счет дополнительного включения в эксперимент новых людей распределение выборов окажется более равномерным. Однако вопреки этому предположению многочисленными социометрическими исследованиями доказано противоположное. Дополнительные выборы в целом приходятся не на тех индивидов, которых редко выбирали или которые оказались в изоляции, а опять-таки на так называемых звезд притяжения. Такие же отношения мы обнаруживаем в природе, где к самым прекрасным цветам слетается наибольшее число насекомых, а у животных к самым красивым особям-самцам сбегается наибольшее число самок. На спиритуалистическом уровне эта же закономерность выражается словами Библии «…ибо, кто имеет, тому дано будет и приумножится…»4 (73). При повторном тестировании с увеличением числа участников звезды выбираются еще чаще, как раз в силу их изначально высокого «дохода» (90)! Постоянство, с которым этот эффект проявляется по разным критериям в социометрических исследованиях и в разных по этическим установкам группах, позволило Морено сделать вывод об особых закономерностях в структурной организации человечества и послужило поводом к формулировке социодинамического закона. Он гласит: «Во-первых, “доход” эмоциональных выборов per capita5 неравномерно распределен среди членов совершенно разных по величине и устройству групп, во-вторых, при повышении вероятности быть выбранным за счет увеличения числа вариантов выбора новые выборы достаются индивидам, которые и без того уже много раз выбирались, т. е. звездам, причем в прямо пропорциональной зависимости от размеров группы и приходящихся на одного человека вариантов выбора. Контраст между небольшой группой звезд и пренебрегаемой группой становится еще более резким» (91).
Морено считает, что чрезмерная «прибыль» часто выбиравшихся членов группы объясняется цепным, или сетевым, эффектом, который обеспечивает к ним внимание не только среди знакомых, но и среди незнакомых людей (90).
Сходство специфического способа распределения выборов, проявляющегося в социодинамическом эффекте независимо от типа общественной системы, со специфическим способом распределения товара, выражающимся в форме «прибавочной стоимости», послужило для Морено поводом заменить в Марксовом определении прибавочной стоимости слова «прибавочная стоимость» социодинамическим эффектом, или силой притяжения, «рабочих» – индивидами, а «капитал» – населением. В результате получилась следующая формулировка: «Социодинамический эффект, производимый населением, равен силе притяжения между отдельными индивидами, умноженной на число индивидов» (в единовременной, относящейся к определенному критерию интеракции – дополнено мною) (90).
Мореновская критика Маркса относится к исключительно экономическому лечению общих социальных проблем и к недоучету марксизмом «социоэмоционального, или терапевтического», пролетариата во всех без исключения экономических классах. Пренебрежение индивидуальными различиями в продуктивности, которое Маркс позволял себе, веруя, что равенство наступит, как только в совместном труде будет занято минимальное число рабочих, Морено считает упущением, чреватым последствиями. Как показали социометрические исследования, без терапевтических мероприятий возникает не равенство, а только лишь социодинамический эффект.
Так как социодинамический эффект в отличие от «прибавочной стоимости» можно обнаружить не только в области экономики, но и во всех сферах жизни, Морено усматривает в прибавочной стоимости частную форму проявления социодинамического эффекта как всеобъемлющего феномена, а в экономическом пролетариате – соответствующий «социоэмоциональному пролетариату» класс в экономическом секторе.
Правильная оценка социодинамического эффекта важна, помимо прочего, для установления показаний к психодраме, ибо основная задача психодрамы состоит в том, чтобы помогать людям, страдающим от последствий социодинамического эффекта, таких, как изоляция, 6езынициативность, комплексы неполноценности и т.п.
Социогенетический принцип
В результате ежегодных социометрических исследований групп детей и подростков всех возрастных ступеней были получены социограммы, соответствующие по своей основной структуре тем или иным возрастным ступеням членов групп. Создается впечатление, что более развитые или более дифференцированные формы групповой организации проистекают из более простых. Рука об руку с этим социальным созреванием происходит развитие индивидуального теле, развитие способности к реалистичной социокреативной интеракции.
Основываясь на этих исследованиях, Морено выдвинул предположение об аналогичном биогенетическому социогенетическом принципе, который он также называет «социогенетическим законом» (25). В поддержку своей гипотезы, «что организация группы в ее онтогенетическом развитии во многом аналогична модификациям форм, которые претерпело общество людей в процессе своего развития» (91), он приводит следующие соображения:
В процессе ежегодных исследований было обнаружено, что спонтанные организации детей и подростков развиваются из более простых структур в более сложные. Под «простыми» мы подразумеваем «социометрическую простоту» структуры, т. е. большое число отвергнутых отношений, большое число изолированных индивидов, дефицит более сложных структур, таких, как треугольники, четырехугольники, цепи и т. д. Мы относим «социометрическую простоту» к спонтанным и не застывшим институциональным группам. Вполне возможно, что сложные, например структурные, формы мы обнаружим в примитивных культурных обществах, равно как и среди общественных животных. Однако вопрос состоит в том, какие структуры могли бы спонтанно образовать эти застывшие общества, будь они подвергнуты социометрическому исследованию.
Исследования разных групп показывают, что на следующей стадии развития всегда можно обнаружить остатки низших организаций, а зачатки более высокой организации – на предшествующей ей низшей стадии.
Удалось выявить соответствия в организации спонтанных групп детей-дошкольников и детей с задержками умственного развития, сходства в тенденциях социальной организации детей и примитивных групп, аналогичные структуры у общественных животных.
Сущность социальной организации состоит в произрастании общества из интеракций его членов. Это определение можно перевернуть, и оно не утратит своей верности: сущность социальных организаций состоит в произрастании интеракций из почвы общества. Какой из способов рассмотрения будет уместен, целиком зависит от позиции наблюдателя (91).
Поскольку психодрама имеет дело с человеческими интеракциями, важно рассмотреть их также в рамках социогенеза и его закономерностей. Знание различных социометрических стадий развития социальной организации имеет большое значение для оценки степени социальной ретардации или регрессии человека или группы, которые могут восходить к самой ранней стадии социометрического развития – стадии горизонтальной дифференциации.
IV. Типы межчеловеческих отношений: вчувствование, перенос и теле
В предыдущем разделе мы познакомились с основополагающими и имеющими решающее значение для всех форм социализации силами – притяжением и отталкиванием. Теперь встает вопрос, за счет чего и в какой форме они вводятся «в действие». Морено описывает три типа отношений, приводящих в движение «социоэмоциональные силы» притяжения и отталкивания, – вчувствование, перенос и теле. Для антропологии и психологии различение этих модусов отношений имеет важное значение с точки зрения теории, для социатрии и психотерапии, в частности для психодрамы, кроме того, еще и с точки зрения практики. Модус отношений вчувствования, с одной стороны, является условием осуществления психодрамы, с другой стороны, психодраматическое действие стимулирует и развивает способность к вчувствованию. На важных с терапевтических позиций этапах психодрамы и социодрамы проводится работа и с другим модусом отношений – переносом. Происходит «демаскировка» межчеловеческих данностей, осложненных или искаженных переносом. Благодаря этому открывается возможность построения здоровых, реалистичных отношений, так называемых телеотношений.
Разнообразие типов отношений обусловлено неоднородностью когнитивной способности человека. Он задействует ее всякий раз, когда «выходит из себя», чтобы вступить в отношения с другим индивидом, с «Ты», с миром и действовать в «сфере среди индивидов» (91). В этой важной сфере на соматическом, психическом, социальном и трансцендентном уровне (см. теорию ролей) во всеобъемлющих гештальтных связях развертывается человеческая жизнь. Органическое состояние человека со всей очевидностью свидетельствует, что по своему предназначению человек – это homo interagens. Достаточно будет упомянуть о разделении его на двух индивидов по половым признакам – на мужчину и женщину – или о функциональной взаимосвязи между центром речи, гортанью и языком одного человека и ушами, слуховыми нервами и акустическими мозговыми центрами другого. Благодаря этим органическим предпосылкам становится возможной интеракция. Приведет ли она к продуктивным, частично удовлетворительным или же к негативным результатам, во многом зависит от модуса соответствующих отношений, т. е. от вчувствования, переноса или теле.
Вчувствование
Еще до Морено вчувствование, или эмпатия, было определено Липпсом как «проникновение в личный эмоциональный мир индивида или в эстетическую структуру объекта» (70). Под таким «проникновением» не подразумевается непосредственно активный процесс. Предпосылкой вчувствования скорее является «умение-отказаться-от-самого-себя» в смысле непредубежденного отношения к исходящей от другого индивида информации. Чем полнее восприятие, тем сильнее вчувствование, по крайней мере с точки зрения направленности. Тем не менее вчувствование – это еще и активное «проникновение человека в личный эмоциональный мир другого», если он представляет себя на месте других людей или в соответствующих условиях их жизни, т. е. на эмоциональном уровне принимает на себя роль другого. Американский социальный психолог Мид описывает этот процесс в контексте развития речи как «принятие роли другого» (74), подразумевая под этим не конкретное принятие роли, а эмоциональное, в воображении.
Опыт психодраматической работы дает основания говорить о вчувствовании как о принятии роли в воображении, как о воображаемом, неполном обмене ролями (я принимаю роль своего визави на эмоциональном уровне). Таким образом, вчувствование дает парциальное знание и приносит дивиденды, которые в большем объеме дает полный обмен ролями (действуя, я принимаю роль своего визави, визави принимает мою роль). Все это означает целостное понимание реальности другого человека и его ситуации, а значит, и расширение сознания вчувствующегося. Он уже не стоит особняком среди малознакомых людей, а чувствует себя окруженным личностями, о сущности которых позволяет ему судить его эмпатия. Благодаря вчувствованию он получает возможность быстро ориентироваться в различных ситуациях и адекватно вести себя в окружении посторонних людей.
Вчувствованием нередко обладают и так называемые духовно обедненные психопаты, овеществляющие свое окружение и бесцеремонно использующие его в эгоистических целях. Это случается тем чаще, чем больше первый, или когнитивный, компонент вчувствования преобладает над вторым, представляющим собой «принятие роли другого» в воображении, на эмоциональном уровне, и выражающимся в практике психодрамы в виде конкретного изображения другого индивида. При этом другой индивид в значительной степени переживается как «я сам». В психодраме когнитивный и акциональный компоненты вчувствования находятся в уравновешенном состоянии по отношению друг к другу, так как без достаточно полного восприятия нельзя правильно изобразить, а без соответствующего изображения принятой роли нельзя как следует вчувствоваться. Само собой разумеется, частое изображение участником психодрамы других людей повышает его способность к эмпатии.
Чтобы избежать недоразумений, следует отметить, что достигаемое подобным образом на основе психодраматического опыта понимание чужого «Я» не укладывается в формулировку, соответствующую представлениям Гуссерля и Дильтея, согласно которым «другой человек осмысляется вначале как воспринимаемый объект, а затем благодаря вчувствованию превращается в “Ты”» (25). Вчувствующийся участник психодрамы хотя и осмысляет вначале другого человека в качестве воспринимаемого объекта, однако затем другой человек не становится «Ты», а переживается при обмене ролями или при конкретном принятии своей роли как «я сам» или по меньшей мере с позиции собственного «Я». Спонтанное проигрывание в психодраме незнакомой роли другого человека зачастую настолько точно соответствует его реальным жизненным обстоятельствам, настроениям и реакциям, что порой невозможно себе представить, каким образом исполнителю роли другого в психодраме, объективно не знающему условия жизни своего визави, удается все это осуществить. Обратная связь каждого из участников психодрамы, т. е. отчет после игры о своих переживаниях во время изображения другого человека, всегда показывает, что роль другого переживается исполнителем этой роли как «я сам» тем сильнее, чем более интенсивным было вчувствование в ходе игры, и что, с другой стороны, благодаря этому пребыванию в чужом «Я» его вчувствование становится еще более сильным.
И все-таки вчувствование – это направленная на другого человека, но всего лишь односторонняя форма отношений. Хотя Морено и характеризует ее как позитивную, однако акцентирует внимание на том, что она «не способна дать удовлетворительного объяснения процессам внутри социальной конфигурации или двусторонним переживаниям в психодраматической ситуации» (91). Независимо от социометрически-психодраматического подхода Морено, Бинсвангер также определяет вчувствование как «психологически детерминированный акт односторонне конституируемой интенциональности» (9).
Перенос
Перенос представляет собой модус межчеловеческих отношений, который не является полностью ориентированным на реальность. Если в результате переноса один человек вступает в отношения с другим, то другой человек выступает не как личность, которой он является, а главным образом как объект бессознательных представлений, обусловленных желаниями или воспоминаниями первого. Допустим, к примеру, что некий мужчина женится на женщине, бессознательно возлагая на нее определенные ожидания того, что в браке она будет вести себя по отношению к нему словно его любимая мать, или же другой человек в процессе психоанализа переносит на аналитика свою ненависть к отцу. Фрейд комментирует этот феномен следующими словами: «Поэтому совершенно нормально и естественно, что всегда готовое к экспансии и с нетерпением поджидающее своего часа либидо не совсем удовлетворенного человека обращается также и на врача. Согласно нашему предположению, эта экспансия будет придерживаться шаблонов, опираться на одно из клише, которые были созданы больным ранее. Оно соответствует реальному отношению к врачу (под которыми Фрейд понимал отношения переноса.– Г. Л.), если решающим для этого включения будет (по удачному выражению Юнга) имаго отца. Однако перенос не привязан только к этому прототипу, он может произойти также через имаго матери, брата и т. д. Особенности переноса на врача, выводящие перенос за рамки того, что можно объяснить на уровне здравого смысла, становятся понятными, если учесть, что этот перенос создается не только осознанными представлениями – ожиданиями, но и скрытыми, или бессознательными» (35).
Перенос возникает в результате того, что человек бессознательно фиксируется на лицах, которые когда-то, чаще всего в раннем детстве, его окружали. Если эта бессознательная фиксация не устраняется, то он редко реагирует на нового партнера адекватным реальности образом. Он реагирует так, словно имеет перед собой человека, с которым был связан прежде. Большая часть всех нарушений межчеловеческих отношений объясняется этим механизмом. Перенос не устанавливает истинной связи одного человека с другим, «Я» с «Ты». Визави служит в той или иной мере нейтральным объектом, на котором без вчувствования в другого человека – или без «встречи» с другим человеком – отреагируются собственные фантазии. Как отношения переносы недолговечны, поскольку в действительности визави не соответствует ни перенесенным ожиданиям, ни перенесенным страхам (исключение составляют отношения переноса – контрпереноса, которые, несмотря на свою деструктивность, могут быть стойкими, подкрепляя собой комплементарные неврозы. Под влиянием невротических потребностей партнеры по отношению становятся привязанными друг к другу). Перенесенные на здорового человека ожидания, как правило, приносят разочарования, причем сам партнер никаких усилий к этому не прилагает. Просто он не такой, как ожидалось. И наоборот, проявления необоснованных страхов и подозрительности даже у очень терпеливого человека вызывают в конечном итоге активное противодействие. Было бы неверно смешивать понятия противодействия и контрпереноса, ведь в случае противодействия речь идет о поведении, адекватном тому, что его спровоцировало, и оно может осуществляться без всякого контрпереноса.
Даже самому добродушному супругу в конце концов начнет действовать на нервы и вызовет у него соответствующую реакцию, если его жена, без всяких на то оснований, ведет себя с ним так же амбивалентно и строптиво, как, например, со своим жестким отцом. Противодействием – чтобы разграничить это понятие и контрперенос – я называю специфическую реакцию на перенос. В таких случаях при манифестации симптомов, например при невротическом, т. е. неадекватном ситуации, страхе пациента перед своим шефом, приступают к психодраматической терапии. Разыгрываются эпизоды, которые не раз случались в трудовой жизни больного. Если в процессе изображения такого эпизода со своим шефом у пациента возникает обычное для него состояние страха, этот эпизод может быть прерван, тогда как сам пациент, продолжая испытывать чувство страха, ходит по сцене, размышляет об этом чувстве и (например, с помощью предложенной ведущим психодрамы психодраматической техники дубля в форме «переходящего дублирования») ассоциативно вспоминает эпизоды из своего прошлого, которые когда-то вызвали у него точно такое же чувство страха. Они тут же подхватываются и также разыгрываются сценически. Допустим, к примеру, второй эпизод происходит в школе. Если страх перед учителем оказывается почти таким же беспричинным, что и страх перед начальником, то, продолжая раскручивать его тем же способом дальше, пациент возвращается в прошлое, пока наконец не появляется возможность заняться в психодраме отношениями, послужившими причиной страха, например отношениями с отцом. Перенесенный в детскую психотравмирующую ситуацию, пациент вновь аффективно переживает прежние страхи; благодаря же особым возможностям психодрамы он переживает не только те страхи, которые были связаны с отцом, но и весь комплекс собственных чувств внутри тогдашней семейной констелляции. Мать, братья и сестры также изображаются в психодраматических сценках.
Особенностью психодраматической работы с переносом является четкое распределение различных переносов среди разных лиц, которые осознанно выбираются пациентом в качестве носителей переноса среди членов группы. Это позволяет избежать наслоения переносов на одно и то же лицо, как это происходит в индивидуальном анализе, где в качестве законного носителя переноса предлагается только психоаналитик. Реконстелляция в психодраматической игре всего комплекса отношений и соответствующей ситуации также позволяет избежать смешения ситуаций из прошлого с реальными ситуациями в группе, которое имеет место в аналитической групповой психотерапии.
Благодаря четкой реконстелляции психотравмирующей ситуации и ее воспроизведению она, как и прежде, переживается аффективно, но теперь уже повзрослевшим на несколько лет или десятилетий и более зрелым человеком, который смотрит на нее другими глазами и оценивает иначе. Об этом повторном переживании Морено пишет: «Каждый истинный Второй Раз освобождает от Первого» (83). Если после воспроизведения в психодраме психотравмирующего события и связанного с ним страха пациент сумел интегрировать их не только в сознании, но и эмоционально в качестве биографического факта, находящегося целиком в прошлом, то бессознательная фиксация устраняется, а сам человек становится открытым для реалистических межчеловеческих отношений.
Обусловленные переносом иллюзии и разочарования, а также специфические для переноса реакции затрудняют и уменьшают как индивидуальную, так и социальную креативность. Тем не менее перенос – это часто встречающийся психодинамический феномен. Явления переноса связаны с ирреальным и оставляют в стороне реальные межчеловеческие отношения. Морено считает перенос негативным и патологическим аспектом здоровой способности к межчеловеческим отношениям, с которой – в ее односторонней, «зачаточной», т. е. оставленной без ответа, форме – мы познакомились на примере вчувствования и которую – в ее окончательно развитой, двусторонней форме – мы рассмотрим в дальнейшем на примере телепроцесса.
Теле
Для феноменов межчеловеческой сплоченности, т. е. социализации в понимании Морено, креативной кооперации, «жития с другими в любви», но также и для соотнесенного с реальностью взаимного противодействия нужно допустить существование всеобъемлющего модуса отношений, который расширяет односторонне конституируемую интенциональность вчувствования до двусторонней интенциональности «проникновения в глубь» переживаний другого человека. Соответствующее двустороннее, соотнесенное с реальностью восприятие и вытекающее из него отношение двух (или нескольких) человек Морено называет телепроцессом, или телеотношением. Теле – это мгновенное взаимное понимание личности другого человека и своего актуального положения, или жизненной ситуации. Теле – это не одностороннее вчувствование, теле – это столкновение. Морено, имея в виду двустороннюю интенциональность, называет его также «двоечувствием» (или при многосторонней интенциональности – «много-чувствием»). Теле – это двусторонний, полностью развернутый, здоровый модус межчеловеческих отношений.
Часть теле- в таких словах, как «телепатия», «телеграмма», «телефон» и т. д., означает расстояние, которое преодолевается в результате действия, обозначенного последующими слогами. Кроме того, поскольку следует предположить, что здоровый двусторонний модус отношений основывается на множестве преодолевающих пространство между индивидами двусторонних когнитивных и коммуникативных способностей, ориентированных на визави как на цель, «телос», Морено употребляет слово «теле» как символ суммы этих способностей и как сокращенное обозначение телепроцесса (91).
Отличительным признаком теле является реалистичная оценка индивидами друг друга и обусловленные ею реалистичные межчеловеческие отношения, которые, в отличие от переноса, не дают повода ни к ложным ожиданиям, ни к необоснованным страхам. Если присущие отношениям теле понимание или осознание двумя людьми друг друга вызывают взаимное притяжение, то основывающиеся на этом притяжении интеракции партнеров характеризуются креативностью. То, что когнитивный компонент телепроцесса уже на биологическом уровне предшествует креативному, доказывает такое библейское выражение, как «познать женщину»6 (7).
Теле, однако, не есть одно лишь взаимное понимание, это еще и взаимное проникновение, аналогичное второму компоненту нашей дефиниции вчувствования, т. е. обоюдное принятие в воображении роли другого человека, благодаря которому становится возможной гибкая креативная интеракция. В своем «Приглашении к встрече» (1914) Морено пишет:
Прогулка вдвоем: глаза в глаза,
уста в уста,
и если ты рядом, хочется мне
вырвать глаза твои из впадин
и вставить их вместо моих,
а ты вырвешь мои
и вставишь их вместо своих,
тогда буду я глядеть на тебя твоими,
а ты взглянешь на меня моими
глазами (78).
То, что в основе истинного общения лежит феномен взаимного принятия роли в смысле обоюдного проникновения в сущность другого, выражается, например, уже в свадебном ритуале Ригведы7, где говорится:
То, что есть ты, это я,
а то, что есть я, это ты (132).
Этот древний модус отношений служит моделью и лежит в основе психодраматической техники обмена ролями.
Морено начал с того, что заставлял погрязших в конфликтах и уже не способных между собой общаться людей обмениваться in situ, т. е. на месте конфликта – дома или на работе, – своими ролями и проигрывать различные ситуации. Такой обмен ролями использовался в качестве замены или, так сказать, в качестве субституциональной терапии утраченной способности к общению или телеспособности. Подобно тому, как благодаря соответствующей активности пациента с атрофированными в результате долгой болезни мышцами ног и не способного вначале пройтись даже по комнате у него постепенно восстанавливаются его потерявшие жизнеспособность мышцы, так и лицам с нарушенными отношениями постепенно – сначала в психодраме, где это сделать проще всего, – удается обменяться своими ролями с партнером. Часто действуя и переживая в роли своего визави, они снова налаживают и восстанавливают свое «исчезнувшее» умение вчувствоваться, способность к теле, т. е. способность к общению. Поскольку на практике редко бывает так, чтобы психодраматической терапии были доступны оба партнера (а при тяжелых расстройствах это, кроме того, еще и не всегда показано), отсутствующий партнер заменяется одним из членов группы или ассистентом. Использование особых психодраматических техник позволяет партнеру из группы вести себя во время конкретного разыгрывания реальных сцен подобно настоящему партнеру, так что обмен ролями между пациентом и исполнителем роли соответствующей персоны оказывает на регенерацию теле-способности примерно такое же благотворное действие (а вначале даже более благотворное), что и психодраматический обмен ролями с реальным партнером.
Общение означает в целом трансценденцию «Я» в одновременное бытие «Я» и «Ты», из которого проистекают признание другого человека в его действительной ситуации и соответствующие отношения с ним. Они могут быть как «житием в любви», так и адекватным реальности соперничеством, когда сражаются в интересах дела. Это соперничество в смысле общения с врагом, общение в борьбе также является содержанием немецкого слова Begegnung, При типе противоборства, соответствующем теле, агрессия релевантна действительности. Как и любовное общение, она не сопровождается ни утратой реальности, ни психическим выхолащиванием. Этим данные формы общения отличаются от переноса и контрпереноса. Далее, теле включает в себя адекватное реальности понимание несовместимостей, т. е. не согласующихся между собой черт личности или особенностей характера двух людей, приводящее к тому, что в социометрическом тесте по критерию несовместимости данные индивиды друг другом взаимно отвергаются. Такие их взаимоотношения – это одно из проявлений негативных телеотношений.
Слово «негативный» в этом контексте не следует понимать превратно. Негативные телеотношения также релевантны действительности и поэтому могут оказывать более благотворное действие, чем позитивные отношения переноса – контрпереноса, при которых два человека взаимно выбирают друг друга в социометрическом тесте, но не понимают партнера и далеки от него.
Благодаря социометрии телеспособность человека становится объектом изучения с точки зрения как теории, так и практики. Еще до Морено данная способность уже рассматривалась Гегелем, а с 40-х годов обсуждалась и Людвигом Бинсвангером, однако в гуманитарных науках ее значение и для теории, и для практики недооценивалось. Гегель называет эту важную способность прочувствованием. В «Теологических произведениях юности» он говорит: «Вся природа мгновенно прочувствовала другую и ощутила ее гармонию или дисгармонию» (45). Отталкиваясь от гегелевского понятия прочувствования, Людвиг Бинсвангер вплотную приближается к содержательной дефиниции теле как исполненного любви общения. Спустя три десятилетия после опубликования мореновского «Приглашения к встрече» он пишет: «Вчувствование – это психологически детерминированный акт односторонне конституируемой интенциональности, прочувствование – проявление взаимного бытия или взаимной “жизни” в смысле совместного бытия, бытия любви, одним словом, встречи» (9).
Значение типов межчеловеческих отношений для социального агрегата
Силы притяжения и отталкивания ответственны за возникновение глубинных эмоциональных структур социального агрегата точно так же, как ответственны за эрозию горных пород вода и ветер. Для конфигурации эрозии решающее значение имеют направление ветра и течения воды, для специфической конфигурации глубинных социоэмоциональных структур и их прочности – типы отношений, благодаря которым задействуются силы притяжения и отталкивания. Структуры взаимного выбора и их сцепление между собой являются важными каналами неформальной информации и коммуникации внутри группы или общества. Если в этих структурах речь идет о телеотношениях, то они представляют собой прочный остов социального агрегата. Они являются центром социокреативной и глобально-креативной кооперации и ответственны за внутреннюю сплоченность группы.
Если же взаимные структуры в социограмме возникли вследствие переноса, то они, как правило, недолговечны. Вначале они тоже служат коммуникации, но очень скоро она блокируется из-за взаимного эмоционального ущемления партнеров по отношению. Эмоциональная установка партнеров подменяется чрезмерными и неисполнимыми притязаниями, вызванными переносом. Структуры, возникшие в результате взаимных, обусловленных переносом выборов, превращаются в структуры одно- или двустороннего отвержения или распадаются вовсе. Социометрические и психодраматические исследования позволяют говорить о переносе как о причине снижения социальной сплоченности. Морено формулирует значение здорового модуса телеотношений следующим образом:
Я определяю теле как объективный социальный процесс с двумя ответвлениями: патологическим – переносом и психологическим – вчувствованием. Вчувствование хотя и позитивно, однако по своему значению не выражает двусторонностъ процесса, Перенос является негативным, и он ответственен за расторжение и распад социальных отношений. И наоборот, теле ответственно за усиление интеракций между членами группы и более частую, превышающую вероятность, взаимность выборов (91).
V. Преобразование с помощью социометрии и психодрамы существующего сообщества в терапевтическое
Групповая психотерапия – это метод, предохраняющий и стимулирующий механизмы саморегуляции естественной группы за счет использования одного человека в качестве терапевтического агента для другого (85).
Я.Л. Морено
Подлинный смысл социометрии и психодрамы состоит в использовании их как единого метода групповой психотерапии. Нарушения социоэмоциональной организации группы, а также психического самочувствия и поведения отдельных членов группы трактуются с точки зрения их взаимной обусловленности (взаимозависимости). Примером этой комбинированной формы социотерапии и психотерапии служит классический эксперимент по преобразованию существующего сообщества в терапевтическое, проведенный Морено в начале 30-х годов в государственной учебно-воспитательной колонии для девочек города Хадсона, штат Нью-Йорк, и описанный в его труде «Who Shall Survive?»
В учебно-воспитательной колонии города Хадсона находилось около пятисот девушек с делинквентным поведением из неблагополучных семей. В колонии им должны были быть созданы условия для приобретения навыков социального поведения, для получения школьного образования, а также предпосылки для самостоятельной профессиональной деятельности. Для достижения этой цели администрация использовала всевозможные средства. Девушки были размещены в шестнадцати небольших благоустроенных домах, за порядком в которых следили психологически обученные экономки. В колонии имелись школа, мастерские, были созданы благоприятные возможности для занятий спортом и развлечений. И тем не менее отношения в колонии и результаты пребывания девушек там оставляли желать лучшего.
Проблемы заключались в напряженных отношениях между девушками и руководством школы, групповой вражде между домами и внутри них, низком уровне успеваемости и в постоянных попытках сбежать из исправительного дома.
Для изучения и устранения причин этих затруднений в качестве врача-консультанта в Хадсон был приглашен Морено. Там он провел со своей командой первый грандиозный по замыслу эксперимент по преобразованию существующего сообщества в терапевтическое. Исходной посылкой проекта была гипотеза, что исходящие извне мероприятия не смогут оказать действенной помощи нарушенной группе в целом, равно как и отдельным ее членам до тех пор, пока не будут высвобождены целительные силы, потенциально имеющиеся в любой группировке людей. Это означало, что находящиеся под напряжением, или инкогерентные, группы было необходимо целенаправленно трансформировать в сообщества, которые благодаря здоровым эмоциональным связям, взаимному признанию и общим задачам их членов могли бы достичь внутренней сплоченности. Исходя из этого, у всех девушек, относящихся к группам из одного дома, нужно было вначале создать мотивацию и пробудить желание своими силами изменить неудовлетворительное положение вещей. После того как обитательницы отдельных домов обсудили в групповых беседах с представителями команды Морено неурядицы в Хадсоне и проявили интерес к попытке их устранения, можно было приступать к социотерапевтическим мероприятиям.
В качестве первого удачного эксперимента подобного рода хадсонский проект должен был в дальнейшем послужить прототипом для создания других терапевтических сообществ с помощью социометрии и психодрамы. Этим экспериментом Морено первым осуществил на практике концепцию подобного терапевтического сообщества и стал пионером направления, оказавшего решающее влияние на современную социальную психиатрию.
Социометрическое и психодраматическое образование терапевтического сообщества имеет диагностический и терапевтический разделы.
Диагностическая часть состоит в собирании данных с помощью многочисленных социометрических мероприятий, среди которых обязательны следующие:
1) социометрический тест,
2) социограмма,
3) социометрическое интервью,
4) психодраматический диагноз.
Терапевтическая часть включает в себя:
1) психодраму и ролевую игру,
2) повторение социометрического теста, социограммы и интервью,
3) преобразование существующего сообщества по социометрическим показаниям.
В хадсонском проекте в процессе социометрического тестирования каждая девушка имела возможность выбрать или отвергнуть до пяти других девушек. В интересах самих испытуемых стимулировались спонтанные выборы. Тестовые карточки собирались, и после этого чертилась социограмма каждой группы. Отдельные социограммы оценивались в первую очередь с точки зрения групповой терапии.
Определялась степень сплоченности каждой из групп обитательниц одного дома, т. е. выяснялось, на кого приходилось большинство выборов в соответствующей группе – на своих соседей по дому или на девушек из других домов, другими словами, являлась ли группа интро- или экстравертированной. Важным было также исследование того, сколь велика была угроза разрыва интровертированных групп из-за высокой внутренней агрессии. Признаком этого обычно является большое число отвержений внутри группы. Мы не имеем возможности вдаваться здесь в детали тщательно проведенных социометрических анализов, но все же заметим, что досконально исследовалась также и социометрическая позиция каждого отдельного члена группы, которая учитывалась с точки зрения ее значения и для индивида, и для группы в целом. Особое внимание было уделено часто выбиравшимся фигурам лидеров, так называемым «звездам притяжения», а также часто отвергавшимся индивидам, или так называемым «звездам отталкивания», и обособленным членам группы. К двум этим последним типам относятся в целом болезненные, нередко даже психически нездоровые люди, которые нуждаются в особом обращении. Социометрические лидеры, напротив, оказывают большое влияние на тех, кто их выбирает. В Хадсоне, например, негативная установка воспитанниц к целям исправительной колонии задавалась «позитивными звездами». Социограмма наглядно отражает такие болевые точки и очаги болезни в социоэмоциональной структуре, но она не способна дать информацию об их причинах. Поэтому за анализом социограммы следует социометрическое интервью, которое социотерапевт проводит с глазу на глаз с каждым членом группы. В этом интервью девушки из Хадсона объясняли причины своих социометрических выборов и отвержений. Так, в случае одного полностью отвергнутого члена группы его неблагоприятная социометрическая позиция оказалась последствием стычки, которая при поступлении этой девушки в колонию произошла у нее с задающей тон звездой группы. Сложившееся о ней мнение социометрического лидера группы было затем без раздумий перенято другими обитательницами дома. И они уже не позволили робкому новичку проявить себя в лучшем виде. В следующей группе интервью выявило иные причины резкого отвержения одного из ее членов. Девушка была настолько больна, что воспринималась группой как обуза. Третья девушка была отвергнута потому, что относилась к иной социальной группе, чем ее соседи по дому, и казалась им смешной из-за строгого соблюдения религиозных правил. Если среди отвергнутых членов группы речь шла о застенчивых, с латентными психотическими расстройствами людях, то из-за полного их отвержения нечего было и рассчитывать на их интеграцию в группу; скорее наоборот, нужно было быть готовым к их попыткам побега или к психотическим шубам. Приведенные примеры свидетельствуют, что социометрический статус человека следует понимать не как суждение о его ценности, но, пожалуй, как важную информацию о значении его социометрической позиции в группе и о значении группы для его социометрической позиции.
После того как Морено исследовал социометрическую структуру каждой группы и выявил особо опасных и подвергающихся опасности ее членов, как нечетко обоснованные в интервью, так и кажущиеся вескими для окончательного диагноза констелляции были исследованы еще и в психодраме. Психодраматическое выяснение имеет не только диагностическое значение, оно уже содержит и терапевтические элементы. Так, например, разыгрывание сцены стычки между вновь поступившей девушкой и звездой группы впервые указало присутствовавшему терапевту и членам группы путь к пониманию того, что происходит в данной группе. Благодаря же психодраматическому обмену ролями между звездой и новенькой отвергнутой девушкой – в роли звезды – оно дало представление о беззлобных самодержавных замашках той, а звезде – в роли робкого новичка – чувство забитости этой. Проведенные в диагностических целях психодрамы содержат также и элементы терапии, благодаря которым, как правило, быстро разъясняются давние недоразумения и спонтанно изменяется структура группы. Они могут также стать отправной точкой для последующей психодраматической терапии в рамках существующей группы и без того уже обремененного проблемами и/ или фрустрированного ее члена. В случае с девушкой, воспринимавшейся в группе как обуза, терапевт перед собравшейся группой спросил ее, не бывало ли с нею и раньше так, чтобы она чувствовала себя такой же отверженной и несчастной, как в Хадсоне. Последовал ответ: «Собственно говоря, так было всегда!» Тогда он попросил девушку припомнить какое-нибудь событие, когда ощущение отверженности было особенно сильным. Та в ответ рассказала – сначала словами, а затем и проиграв это в психодраме, – как несколько лет назад у себя дома в наказание за какую-то незначительную провинность ей не позволили на Рождество участвовать в праздничном ужине, а вслед за этим исключили за некрасивую внешность из игры с сестрами и их подругами. При обмене ролями разочарование, гнев, стыд и растерянность отвергнутого ребенка переживались членами группы почти так же интенсивно, как и отвергнутой девушкой при разыгрывании той ситуации. Остальные соседи по дому смотрели на нее с подлинным участием. Благодаря этому сопереживанию после психодрамы впервые наблюдалась определенная солидарность между членами группы и отвергавшейся ими до игры, находящейся в опасном психическом состоянии девушкой, что позволило ей остаться в данной группе.
Если бы, наоборот, члены группы еще больше утвердились в своей позиции отвержения, то для социотерапевта это было бы решающим показанием для того, чтобы переселить отверженного члена группы в другой дом. Возможно, он ввел бы девушку в другие группы посредством целенаправленной ролевой игры, в которой дал бы ей сыграть поднимающие настроение или иные позитивные роли. Наконец, можно было бы распорядиться о перемещении девушки, ранее имевшей только опыт отвержения, в те группы, социометрическая организация которых казалась наиболее перспективной для отверженного, уже давно страдающего от негативного социодинамического эффекта подростка.
В процессе психодраматической диагностики собственно диагностическая часть социотерапевтического метода Морено плавно переходит в его терапевтическую часть, цель которой состоит в том, чтобы задействовать терапевтические механизмы саморегуляции естественных группировок и как можно меньше заниматься терапией группы и ее индивидов снаружи. Терапевтическая часть включает в себя психодраматическую терапию и перегруппировку на основании социометрических и психодраматических показаний – т. е. в соответствии с тенденциями группирования – определенных индивидов в группы или группы в целом. Если, например, в Хадсоне проблема затрагивала целиком всю группу или ее основной конфликт заключался в напряженных отношениях между девушками из конкретного дома и экономкой, приставленной к ним администрацией колонии без социометрических показаний, то психодрама проводилась вначале в форме, центрированной на группе в целом. (Эта форма психодрамы еще будет обсуждаться нами в дальнейшем.) Кроме того, во всех группах хадсонского коллектива Морено и его сотрудники работали уже описанным способом с использованием центрированной на индивиде (на протагонисте) психодрамы. Эффект от психодраматической работы оценивался по прошествии нескольких недель путем повторного социометрического исследования. Если социометрические позиции индивидов, которым грозила опасность, улучшались, а организация глубинных структур групп становилась гармоничной, то необходимости в дальнейших социометрических мероприятиях уже больше не было. Более здоровый социоэмоциональный климат в группе обычно способствовал и улучшению самочувствия. Даже программа школьного обучения в такой группе уже не была обречена на провал.
Если же оказывалось, что даже после длительной психодраматической терапии социометрическая позиция той или иной девушки оставалась неблагоприятной или групповая структура – по-прежнему инкогерентной и экстравертированной, то производились перегруппировки в соответствии с социометрическими показаниями. Например, девушка, неизменно отвергавшаяся в одной группе, переводилась в другую, где хотя бы раз она была выбрана по критерию совместной жизни, а в психодраме обнаруживалось, что этот выбор имеет шансы быть постоянным. Подобные перемещения основывались на предположении, что постоянное обращение девушек группы к до сих пор отвергавшейся, но теперь выбранной ими девушке имеет терапевтическое значение. Сложнее была перегруппировка разрозненных по своей глубинной структуре экстравертированных групп, в которых, несмотря на все прежние меры, так и не удалось достичь внутренней сплоченности. Вначале оценивались – как с точки зрения групповой динамики, так и в психодинамическом отношении – социометрические поперечные связи членов этих разрозненных групп с членами других групп. Затем для формирования новых групп привлекались другие группы, также с низкой сплоченностью и связями. Окончательной перегруппировке предшествовали психодраматические игры, которые проводились совместно с членами двух или трех предназначенных для преобразования групп.
Если подобные перегруппировки осуществляются на основании четких социометрических и психодраматических показаний, то они способствуют высвобождению имманентно присущих группе благотворных и целительных сил, без которых процесс социального обучения людей попросту невозможен. Возникшее подобным образом сообщество оказывается терапевтическим сообществом в самом глубоком смысле этого слова, а содействующая ему групповая психотерапия Морено – «методом, предохраняющим и стимулирующим механизмы саморегуляции естественной группы за счет использования одного человека в качестве терапевтического агента для другого» (85).
Мы привели и прокомментировали пример использования психодрамы, иллюстрирующий социометрическую основу психодрамы и возможности социотерапевтической диагностики, а также ее теоретико-антропологические и практические аспекты.
VI. Развитие ролевой игры, театра импровизации и психодрамы из игры
Когда Гераклит наблюдал за игрой шумливого ребенка, то, наверное, он думал при этом о том, о чем человек никогда не думал: это игра великого жизнелюба Зевса. То, что он созерцал, учение о законе в становлении и игре в неизбежности, должно отныне созерцаться вечно: он открыл перед этим величайшим зрелищем занавес (100).
Ф. Ницше
Ролевая игра, театр импровизации и психодрама – это игра. Этот факт самым кардинальным образом отличает их от всех остальных методов терапии взрослых. В психодраме клиенты, словно дети, вовлекаются в игру. Если мы хотим получить представление о глубинном воздействии психодрамотерапии, то следует иметь в виду, что игра – это нечто большее, чем просто способ человеческого поведения. Мы говорим об игре света и красок, об игре мышц рук и ног, слов и даже об «игре мира», подразумевая под этим способ существования (119). Введение игры в психотерапию означает, что наши терапевтические усилия направлены не только на сведенные воедино в конкретном «случае» патологические симптомы, они обращены не только к интеллекту пациента или исходят не только из предположения о наличии у него такового. Введение игры означает, что мы можем принять пациента таким, каков он есть, что мы относимся к нему, его состояниям и жизненным обстоятельствам с легкостью и в то же время серьезно и увлеченно, как делаем это в игре.
Благодаря особому бытию игры устраняются сопротивления терапии, откровенности, учебе, работе или отдыху, которые часто можно наблюдать во всех тех случаях человеческого поведения, когда игра отсутствует. Как правило, сопротивление создается одной из сторон личности. Игра же, наоборот, захватывает всего человека, причем настолько, что, по словам Шиллера, «он бывает вполне человеком лишь тогда, когда играет» (115), «Игра – это деятельность ради действия, имеющая смысл, но не имеющая цели» (112). Это не исключает того, что психодраматическая игра все-таки преследует терапевтическую цель. Стыковку между бесцельностью и целенаправленностью психодрамы, как мы еще увидим, осуществляет ведущий психодрамы. Он привносит цели терапии в игру и сводит игру участников психодрамы к терапевтическим целям.
Участники психодрамы вращаются в той сфере, которая в философии и в мифологии всех культур всегда характеризовалась как исконно творческая, как божественно-свободная или как истинно человеческая. Гераклит пишет: «Эон – дитя играющее, кости бросающее, то выигрывающее, то проигрывающее. Царская власть ребенка» (46). В это сравнение Гераклит облачает свое проникновение в суть непрерывного становления и исчезновения в космосе, который «словно кикеон (болтанка) расслаивается, если его постоянно не взбалтывать» (47) Соответственно Эон, играющее бытие, – как бы царь и дитя одновременно. Его труд, как указывает Гуго Ранер, является осмысленным (поэтому царским), но не обязательным (поэтому детским) (112).
То, что психодрама возникла на почве трех личных соприкосновений Морено с игрой – детской (96), детско-царской (82) и божественной (79), игрой бытия с самим собой, – имеет важное культурно-философское значение.
Морено любит рассказывать8 о том влиянии, которое оказала на весь его труд как поэта, терапевта и социолога детская игра. Незабываемым событием стала для него игра в «Бога и ангелов», в которую решили поиграть пятилетний Якоб Морено Леви и соседские дети. С увлечением в подвале дома, в котором он жил со своими родителями в Вене, дети сооружали небеса. Они все больше входили во вкус игры, приволокли ящики и стулья, взгромоздили их чуть ли не до потолка на огромный дубовый стол, в самом верху соорудили «резиденцию Бога». Вскоре там воссел на троне маленький Морено, «величавый и всемогущий», тогда как остальные дети кружились возле него в роли ангелов. Вдруг один из детей воскликнул: «Почему Ты не летаешь с нами, Ты ж наш любимый Бог!» Сказано – сделано! Морено раскинул руки и через несколько секунд со сломанным запястьем лежал на полу. Эта первая «психодрама» Морено глубоко запечатлелась в его памяти. Морено и сегодня, исходя из этого опыта, по-прежнему считает, что внутренняя готовность к исполнению ролей нуждается в особом процессе разогрева, что все актеры, даже «высшие существа», зависят друг от друга и что иллюзорные идентификации устраняются быстрее всего и с наиболее стойким эффектом через испытание реальностью. Кроме того, он полагает, что его схема вертикальной ступенчатой сцены также восходит к этой детской игре (96).
Вторым значительным импульсом для Морено – тогда еще юного медика – послужили его наблюдения за детской игрой. В тот период (непосредственно перед первой мировой войной) его любимым времяпрепровождением были прогулки по паркам Вены. Особое же удовольствие ему доставляло рассказывать играющим в парке детям придуманные экспромтом истории. Тогдашнее свое настроение Морено выразил в следующих строках:
Я слышу ваши голоса, трубящие не умолкая,
На всех базарах торг идет о звездах.
О, время – деньги, – пускаете вы слюни,
Но я без сожаленья растрачиваю время
С детьми, с невинным диким зверем.
Ведь мое время – сила,
Ведь мое время – счастье,
Ведь мое время – любовь (79).
С течением времени оказалось, что к сказочному дубу, куда приходил Морено, в привычные часы, стекалось все больше и больше детворы, которая окружала Морено и зачарованно внимала его рассказам. Иной раз к ним присоединялись также матери, воспитательницы и парковые смотрители. Любящие поиграть и побуждаемые Морено дети вскоре стали изображать в игре рассказанные им истории, дополняя и изменяя их. Морено наблюдал и играл вместе с ними. Все были в действии, Детскими и царскими были эти игры, неисчерпаемой – фантазия детей. Они совершали открытия, брали в плен, выбирали, отдавали приказания, подчинялись, бунтовали. Разыгрывались всевозможные превращения человека в животное, черта в ангела, бедного в богатого, ребенка в царя. В играх детей Морено ощутил радость и свободу, подобие которых он ищет в мире взрослых. Он хотел, чтобы эта радость выпала и на долю взрослых людей, поэтому написал «Царский роман», прославляющий в экспрессионистской манере «царство детей» (82). В этом романе и в поэтическом сборнике «Завещание отца», который еще не раз будет упомянут в дальнейшем, просматривается созвучная с Гераклитом диалектика сотворения и игры мира, царя и ребенка, та же самая диалектика, которая, как отмечает Гуго Ранер, лежит в основе мифов о Боге-ребенке (53). Дионис, Гермес, Аполлон – это прежде всего сотворяющие мир дети. Здесь, по мнению К. Кереньи, речь идет не о биографических мифах, а о мифологическом отображении божественного бытия, вечного и действенного даже в ребенке существования, могущественного и созидательного, по-детски всесильного и всезнающего – равного Богу, который «играючи» сотворяет мир (56).
Морено, однако, не только поэт и философ, в то время он уже был врачом. И от его опытного взгляда не могло ускользнуть необычное поведение некоторых детей, равно как и собственное изменение в процессе игры, инициатором которой он являлся. Паясничающие озорники приучались в игре ориентироваться на тему, роли и своих товарищей, робкие дети непринужденно играли, посторонние дети включались в игру детской группы, поначалу исполняя роли, которые поручал им Морено. Дети с удовольствием вживались в свои роли и обучались таким образом новым способам поведения. Роли стали отдушиной для их агрессии. Ролевые игры позволили, однако, выявить и другой эффект. Если ребенок боялся в игре авторитетной фигуры, то, поменявшись ролями с вызвавшим страх партнером, он мог достичь эмоциональной разрядки. Поведение детей и их реакции в игре тогда еще не рассматривались в связи с феноменом переноса внушавшего страх имаго, т. е. значимого для душевного переживания ребенка образа родителей, и не объяснялись учением Павлова об условных рефлексах или понятием разрядки через идентификацию с агрессором. Не мог тогда Морено сформулировать и первую свою научную гипотезу о закономерности, определяющей возрастную специфику детских группировок. Однако эти наблюдения уже не могли оставить его равнодушным. С течением времени они должны были привести к изложенным в этой книге результатам в области социологии и психотерапии.
В Вене наряду с медициной Морено проявлял интерес к философии, политике, психологии, литературе и сценическому искусству. Его первые собственные стихотворения появились в 1914 году под названием «Приглашение к встрече» (78). В этих произведениях Морено выводит религиозный экзистенциализм за пределы саморефлексии, в которой завяз оказавший на него огромное влияние Кьеркегор, и подводит его к встрече с «Ты». Будучи ответственным редактором экспрессионистских ежегодников «Совесть» (1918) и «Новая совесть» (1919), а также «Спутники» (1920), он опубликовал наряду с собственными произведениями работы Эрнста Блоха, Макса Брода, Мартина Бубера, Поля Клоделя, Георга Кайзера, Фридриха Шнакка, Франсиса Джеммса, Якоба Вассерманна, Франца Верфеля и многих других. Литературные произведения самого Морено были анонимно опубликованы Густавом Кипенхойером в издательстве Анценгрубера. Этой анонимностью Морено пользовался по аналогии с анонимностью игры детей и Божьего творения. В своем стремлении сделать доступным «царство детей» и для взрослых, Морено со своими друзьями-актерами организовывал всякого рода ролевые и импровизационные игры. При этом, бывало, исполнители обращались к фельетонам или к сообщениям из газет, которые они изображали без предварительного обсуждения или репетиции. Каждый мог по своему желанию исполнять самые разные роли или уделять особое внимание форме сообщения. В результате появилась так называемая «Живая газета». Разыгрывались также импровизационные сценки без предварительных исходных данных. В конечном счете эти мероприятия стали проводиться регулярно.
Морено снял квартиру на последнем этаже дома № 2 по Майседергассе и 1 апреля 1922 года основал там свой театр импровизации. В нем сотрудничали такие ставшие затем знаменитыми актеры, как Элизабет Бергнер, Петер Лорре и Ганс Роденберг. Но и от публики тоже требовалось спонтанно вмешиваться в происходящее:
Зрителей больше нет. Подальше от глаз зевак и ушей подслушивающих. Все вы мои комедианты. Сцена и там, где вы, и там, где я… Наш театр – это единство реального и иллюзорного (82).
После публикации Институтом театральных наук при Венском университете небольшого сообщения Вероники Бурхарт (18) в Вене пошли толки, что мореновский театр импровизации встал на новый путь развития театрального творчества. Постановки собирали немало зрителей. Интерес к ним был связан с художественными устремлениями начала 20-х годов, привнесших в театр революционные идеи.
Экспериментальный характер этих новых путей развития театра Морено отобразил в своем анонимном произведении «Театр импровизации» (59). Оно в поэтической форме выражает мореновское понимание театра импровизации – théâtre immédiat – как театра воздействия спонтанной игры. В рождественском (мистериальном) театре – непосредственном предшественнике психодрамы – не преследуют цель косвенного разрешения конфликта через его показ, подобно тому как это делается в théatre critic традиционной сцены, а стремятся, выйдя за пределы théatre critic и théâtre immédiat, к целительному, шутливому действию in situ, на месте конфликта, и hic et nunc, в данный момент, с вовлеченными в него людьми. Морено пишет:
Мистериальная сцена – частный дом. Здесь-то и возникает самый настоящий театр – именно здесь чаще всего прячут в самом укромном месте от чужих глаз свое богатство. Он абсолютно личный. Самый первый дом, дом, где рождаются и умирают, дом родных и близких, становится подмостками и кулисами, рампой – широкие ворота, оконный карниз и балкон, зрительным залом – сад и улица перед ним. В традиционном театре не свободны ни момент, ни место. В театре импровизации момент – текущий, место – производное от него. В мистериалъной игре и момент, и место оригинальны, истинное время и истинное место совпадают.
Актеры мистериальной сцены – жители частного дома. Путешествие потока чувств, ощущений и мыслей по личному миру может быть упоительным и не встретить сопротивления. Но если двое, в беде или в радости, наталкиваются на взаимное сопротивление, эта ситуация есть конфликт. Он образует из обособленных обитателей частного дома общество.
С момента конфликта, связанные пространством и временем, они все больше и больше увязают друг в друге. Страх в доме может быть столь велик, что двоим или многим не помогает ни молчание, потому что они уже молчат, ни беседа, потому что недуг уже не в душе, а в теле, ни изменение, ни – самое очевидное – смерть. Это состояние двух существ, которые, несмотря на полную ясность, друг друга не понимают. Это состояние двух душ, которым изменение духа, души, тела помочь не может, только любовь. Все, что бы ни делалось, – впустую. Они живут в бесконечном возвращении и углублении того же самого зла, и даже саморазрушение было бы здесь уничтожением сознания, но не конфликта, узел был бы разрублен, но не развязан. Дом, в котором они живут, укрывает от чужих взглядов, тело, которое их окружает, оберегает от столкновений, конфликт служит внутренним предлогом, чтобы еще глубже затаиться в себе. Но из этого запутанного лабиринта проблем с матерью и отцом, женой и детьми, друзьями и врагами дома, проистекая из недоразумений или, наоборот, благодаря разумению, сам собой возникает вопрос:
Как же избавиться от лжи, скорби, болтовни, боли, глупости, безумия, правды, знания, понимания, отгороженности, счастья, ненависти, страха, ужаса, бесчисленных смешений этих состояний друг с другом?
С помощью того же театра.
Так же, как когда-то, сознательно и вынужденно обманывая самих себя, люди разыгрывают перед собою ту же самую жизнь. Место конфликта и его театра совпадает. Реальное и иллюзорное тождественно и синхронно. Они не хотят больше бороться с реальным, они его порождают. Они его повторяют. Они суверенны: не только как сотворяющие иллюзию, но и по отношению к собственному бытию. Как иначе они могли бы родиться заново? Ведь они столько делают. Развертывается вся жизнь, ее взаимные переплетения, во временной взаимосвязи, ни один миг не угас, вся прежняя скука, каждый вопрос, все приступы страха и озноба появляются снова. Это не только разговоры, которые они еще раз проигрывают, тела их тоже помолодели, помолодели их нервы, сердечные фибры, они играют самих себя с самого начала, словно по памяти, счастье двойника; все их силы, дела и мысли появляются в первоначальном составе, точное выражение стадий, которые они однажды прошли. Все прошлое в один миг оказывается на поверхности. Не для того, чтобы породить самого себя, любовь к собственным демонам освобождает театр. Чтобы выгнать их из их укрытий, бередят они свои душевные раны и истекают кровью вовне (83).
«Выгнать собственных демонов из их укрытий» стало смыслом психодрамы как психотерапевтического метода. Мореновские работы венского периода уже в какой-то мере являлись поэтическим отображением его первого театрально-терапевтического опыта. Так, на примере импровизационной игры одной юной актрисы ему довелось убедиться в целительном воздействии, которое такая игра оказала на ее неблагополучный брак. Освободившись от традиционной для себя роли героини и привычного благонравного поведения, она в импровизационной игре в роли гулящей женщины совершенно случайно довела себя до состояния катарсиса своей подавленной агрессии, направленной против мужа. После этого взрыва на сцене ее брак перестал быть для нее столь мучительным, как прежде.
В 1925 году Морено эмигрировал в Соединенные Штаты. Непосредственным поводом для этого стало сообщение в «New York Times» от 3 августа 1925 года об изобретении им аппарата, предшественника современного магнитофона. Приехав в Нью-Йорк, Морено продал свой патент и открыл в Биконе, штат Нью-Йорк, частный психиатрический санаторий. Пристройкой к этой больнице является терапевтический театр. Он состоит из сооруженной по проекту Морено круглой трехъярусной сцены, балкона, выступающего над нею, и зрительного зала. На этой сцене любой пациент имеет возможность насладиться царским суверенитетом играющего ребенка, суверенитетом «изгонять собственных демонов из их укрытий», экстериоризировать и проигрывать интрапсихический конфликт. «Играть – означает освобождаться от препятствий, чинимых действительностью, стоять над вещами, распоряжаться ими по своему усмотрению, царствовать, быть господином, быть свободным» (62). На этой сцене за долгие годы работы со своими пациентами Морено создал из венских предшественников – ролевой игры, театра импровизации и рождественского, или мистериального, театра – психодраму и превратил ее в дифференцированный психотерапевтический метод, состоящий из нескольких сотен частных техник. Если даже на психодраматической сцене пациенты и не находятся в своей естественной среде – in situ, – тем не менее они имеют возможность воспроизводить и варьировать условия своей жизни hic et nunc.
Однако видеть в психодраме только лишь метод, направленный на исцеление «человеческого – слишком человеческого», – это противоречило бы философской глубине Морено. Уже в Вене Играть означало для Морено Быть, а Быть означало Играть. Благодаря своему поэтическому восприятию бытия как космической игры Создателя, как бытия с самим собою, Морено как поэт и мыслитель стоит в ряду тех философов, начиная с Древнего Египта и Древней Греции и заканчивая новым временем, чьи мысли вращаются вокруг Deus ludens9. Плотин, один из них, говорит: «Оно создает жизнь мироздания во всем богатстве его вещей, и, живя, оно создает пестрое многообразие. Оно не останавливается ни на миг, непрерывно создавая прекрасные, удивительные по форме живые игрушки» (108). Прокл же в своем комментарии к платоновскому «Тимею» вместе с другими считает, что «скульптор мира, сотворяя космос, играет в игру» (111).
В венский период своей жизни наряду с созидательной игрой ребенка Морено настолько был увлечен мироформирующей игрой Создателя, что в своих стихах «предоставляет мировому Творцу слово». С экспрессивностью гимна от первого лица изображается сотворение мира:
Землю и рай сотворив,
Я шел по ним танцуя.
И ясен был мой ум от грез и
звуков.
По радости отца я сразу же узнал
неисчислимых ангелов моих и сыновей.
Всем им я подал руку и сказал, откуда я их
знаю.
Я знал уже, как правильно назвать все
клетки в моем теле,
Из которых все, великое иль малое, взошло и
расцвело.
Я шел по раю людей,
Из сердца моего выжженных и
истолченных,
По раю собак и волков,
Из клыков моих
освобожденных,
По раю ласточек и жаворонков,
Из слюны моей вознесшихся в
эфир,
По раю камней,
гор небесных… (79).
Эти строки являются отрывком из стихотворения, в котором Морено, выйдя за рамки философских рассуждений и мифологических предчувствий, устремляется в центр теологии танцующего Deus ludens (7)10.
Совершив творение – столь же серьезно и легко, как во всякой игре, – Создатель чувствует себя удовлетворенным. Возникшее из Божьей мудрости и Божьего тела, оно, несмотря на свою сказочную красоту и несмотря на всю мудрость, все же несовершенно. Оно содержит боль и смерть. Но боль и смерть создают предпосылку для возникновения нового измерения творения – любовь. Морено продолжает цитировавшиеся выше стихи описанием этого высшего творческого акта:
Когда ж услышал я о слезах ангелов
И муках человека,
Почувствовал голод волков и паденье
жемчужин,
Пронзил меня озноб,
Увидев, как страдает и увядает ствол с
раскинутою кроной,
Смотри же, в упадке полном сил моих,
Я сердцем ощутил, как почка набухает,
Безграничное новое чувство, последнее мое и
высшее творение:
Выше рая и света,
Выше молитвы и боли,
Выше добра и спасения,
Безмолвный, возвышенный образ.
Его назвал я любовью.
Любовью отца к сыну,
Любовью матери к ребенку,
Любовью ребенка к ребенку, к моей самой дальней ветке,
Ко всему, что страдает и подневольно, ко всему,
что смеется и веселит,
Ко всему, что цветет и жаждет
совершенного моего поцелуя (79).
Центральная роль, которая, согласно этому видению, принадлежит в космическом явлении любви и сочувствию, придается им и в психодрамотерапии. Морено рассматривает их как экзистенциальную основу своего творчества, Примером для него была открытость и простота великих основателей религий, пророков и святых, действовавших и исцелявших всей своей личностью (96). Значение их жизни для искусства драмы произвело на него огромное впечатление. Плотью и кровью они олицетворяли собой великие роли. Дом, улица, деревня и город были их сценой. Они осознали требования момента, непосредственного разрешения неотложных проблем, в своих ролях они вели себя спонтанно, не по инструкции и не по шпаргалке. Они действовали и устанавливали контакты, сознавая космическую общность своих судеб с природой и человеком.
Это космическое, или интегративное сознание, иное по сравнению с расширенным благодаря информации дискурсивным сознанием. Обладая дискурсивным сознанием, человек противопоставляет себя миру. Оно дистанцирует, анализирует, интерпретирует. Дискурсивное сознание отличается от древних форм смутного и нечеткого партиципирующего сознания (68), равно как и от интегративного сознания, которое является трансцендентным по отношению к дискурсивному сознанию и которое не столько упорядочивает и анализирует; сколько приобщает к миру и синтезирует. Различным формам сознания соответствуют различные формы бытия и общения, в том числе и в сфере психотерапии. Людвиг Бинсвангер описывает их следующими словами:
«Когда свойства в дискурсивной трактовке, или интерпретации, истолковываются как “психологические” процессы, то “Как”, которым они теперь объясняются, по-прежнему все же “оттесняется” на соразмерный уровень данного, “Как” по-прежнему опускается до уровня “структуры” того, что “можно только узреть”, составляющего характерную особенность данного. (Видят ли “данное” и в самом деле или же только истолковывают или выводят, как это часто бывает в психоанализе, – от этого сам факт ничуть не меняется.) Имеющийся человеческий тип как совокупность наличных свойств теперь лишь абстрактно расширяется и углубляется до психологической структурной связи (Дильтей), “душевного аппарата” (Фрейд), взаимосвязи актов или функций, процесса психологического явления, места действия и арены борьбы душевных событий или конфликтов, соотношения состояний и функций различных слоев, короче говоря, до “психики”! Хотя тип и психика могут “спокойно созерцаться”, на них можно спокойно сосредоточиться, но их нельзя ни любить, ни “по-человечески” с ними обходиться или соприкасаться.
Практикой дискурсивного заключения в психологическом познании является психологический эксперимент – как нацеленный на “познание людей” эксперимент с типом или психикой в повседневной жизни, так и преследующий чисто научные цели эксперимент в психологической лаборатории» (9).
Практикой интегративного сознания является встреча, экзистенциальное, или психодраматическое, соприкосновение. Страдающий человек не овеществляется. В психодраме терапевт и группа являются свидетелями того, как складывается судьба пациента, но не остаются посторонними, дискурсивно оценивающими наблюдателями за клиентом, его поведением и его состоянием. Пропасть между субъектом и объектом, которую Людвиг Бинсвангер назвал «раком психологии» (10), в психодраме преодолена. Совместное исполнение судьбы в игре обусловливает часто встречающееся и бросающееся в глаза тесное единство членов психодраматической группы. Благодаря игре они тем не менее остаются свободными и способны правильно оценить положение вещей. Игра, как мы видели, относится к категории Быть, но не к категории Иметь (76, 72, 126). Вовлекаясь в игру и настраиваясь на бытие другого человека, мы достигаем тем самым релевантной его сущности «объективности», приходим к пониманию бытия, которое Людвиг Бинсвангер называет собственно предметом психологии: «Предметом психологии является игра бытия с самим собою, поскольку оно познается в “объективности” любви» (9).
VII. Теория ролей Я.Л. Морено
Концепция ролей вторгается в науки о человеке, физиологию, nсихологию, социологию, антропологию, и связывает их воедино в новой плоскости (96).
Я.Л. Морено
До разработки в 30-е годы нашего века научной теории ролей понятие роли связывалось с театром. Бывало, однако, что философы и поэты тоже рассматривали мир как сцену, а жизнь как ролевую игру. В качестве самого известного примера можно процитировать отрывок из комедии Шекспира «Как вам это понравится» (II, 7):
Весь мир – театр.
В нем женщины, мужчины – все актеры.
У них свои есть выходы, уходы,
И каждый не одну играет роль.
Семь действий в пьесе той. Сперва младенец,
Ревущий горько на руках у мамки,..
Потом плаксивый школьник с книжной сумкой,
С лицом румяным, нехотя, улиткой
Ползущий в школу. А затем любовник,
Вздыхающий, как печь, с балладой грустной
В честь брови милой. А затем солдат,
Чья речь всегда проклятьями полна,
Обросший бородой, как леопард,
Ревнивый к чести, забияка в ссоре,
Готовый славу бренную искать
Хоть в пушечном жерле. Затем судья
С брюшком округлым, где каплун запрятан,
Со строгим взором, стриженой бородкой,
Шаблонных правил и сентенций кладезь, —
Так он играет роль. Шестой же возраст —
Уж это будет тощий Панталоне,
В очках, в туфлях, у пояса – кошель,
В штанах, что с юности берег, широких
Для ног иссохших; мужественный голос
Сменяется опять дискантом детским:
Пищит, как флейта… А последний акт,
Конец всей этой странной, сложной пьесы —
Второе детство, полузабытье:
Без глаз, без чувств, без вкуса, без всего11.
Мысли Шекспира оказали огромное влияние на весь труд Морено как психиатра, который сам он иногда называл «шекспировской психиатрией» (93). Однако Морено не остановился на этой метафоре ролей, а начал в 20-е годы экспериментировать с «жизненными ролями». Результатом этого стало создание психодрамы в качестве практического терапевтического метода и теории ролей в качестве развернутой антропологической системы. Эта система позволяет охватить в понятии «роль» типы поведения, выявленные в самых разных сферах жизни, и свести эти сферы к одному знаменателю. Первые формулировки имеются в работах Морено «Театр импровизации» (1923) и «Who Shall Survive?» (1934). В том же году в «Mind, Self, Society» появилась также и теория ролей Г. Х. Мида, в которой он рассматривает усвоение ролей в качестве фундаментальной функции социализации и расширения сферы влияния индивида (74). Теория Мида оказала большое влияние на социальную психологию и социологию.
Теория ролей Морено по своей широте подобна античному представлению об «игре бытия с самим собою» (в ролях); но она также является практически обоснованным эквивалентом экзистенциально-аналитического понимания бытия, которое по своей сути изначально представляет собой бытие друг с другом. Теория ролей Морено делает возможным всеобъемлющий подход к теоретическому пониманию и практическому разрешению многих проблем. Из теоретических предположений, подобных упомянутым выше, Морено исходит при обсуждении ряда вопросов в рамках генетической психологии. Так, сущность самого развития он усматривает, во-первых, в формировании способности к межчеловеческим отношениям (социоэмоциональное развитие) и, во-вторых, в приобретении благодаря ролевому обучению опыта (ролевое развитие).
Социоэмоциональное развитие
Как нам известно, социометрия занимается количественной и качественной оценкой межчеловеческих отношений. Эти отношения зависят от ролей, которые играют люди в своей социальной среде, или, выражаясь социометрически, в социоэмоциональной структуре своей группы. Самым первым отношением ребенка к другому человеку является его «паразитарное отношение» к матери на эмбриональной стадии развития. Однако это отношение нельзя пока еще назвать социометрическим отношением, поскольку для него невозможно указать социометрических критериев выбора и отвержения. И для отношений между матерью и ребенком в период новорожденности настоящие социометрические масштабы также непригодны. Поэтому в данной главе они нас не интересуют.
Собственно началом социоэмоционального развития является феномен спонтанной социализации (91) среди не связанных родством людей на самой ранней ступени развития. Поэтому Морено обратился к исследованиям групп младенцев в клинике, где дети находились рядом друг с другом в расположенных по кругу кроватках и где можно было наблюдать за их интеракциями – без влияния матери или иных взрослых.
Социометрическое наблюдение за группами младенцев на 1–20-й неделе жизни показало, что в этом возрасте младенцы совершенно не замечают друг друга. Они живут на стадии органической изоляции (91).
Примерно с 20–24-й недели дети, чьи кроватки расположены по соседству, начинают спонтанно обращать друг на друга внимание. В целом эти обоюдные контакты младенцев равномерно распределяются между всеми детьми. Они зависят от расположения кроваток и пока еще не обусловлены индивидуальными особенностями отдельных младенцев. В отличие от стадии органической изоляции, на этой стадии можно уже распознать зачатки цепной структуры контактов внутри группы младенцев. Морено называет эту фазу стадией горизонтальной дифференциации.
Стадию вертикальной дифференциации, сменяющую примерно на 40–42-й неделе стадию горизонтальной дифференциации, Морено описывает следующими словами:
Как только дети становятся способными самостоятельно двигаться и свободно ходить, различия в их физической силе и сообразительности начинают влиять на групповую организацию. В группе образуется «верх» с ее лидерами и «низ» с несамостоятельными и обособленными членами группы, а в совокупности – вертикальная дифференциация (91).
В исследовании первых социальных отношений в группах младенцев и маленьких детей исследователь-социометрист опирается на свои наблюдения. Впервые только в детском саду социометрические исследования могут проводиться при активном участии самих детей. При тестировании от детей требуется взять выбранного по критерию совместной игры ребенка за руку. Оказывается, что в этом возрасте социализирующий фактор теле у детей развит все еще слабо. Соответственно этому лишь немногие из них взаимно выбирают друг друга. Большинство по-прежнему, как на стадии горизонтальной дифференциации, выбирает другого ребенка, находящегося в непосредственной близости, или, как на стадии вертикальной дифференциации, выделяющегося своим поведением.
На седьмом году жизни социометрическая структура детских групп меняется. Многочисленные взаимные выборы свидетельствуют о том, что фактор теле становится более действенным. До завершения пубертата и появления типичных для взрослых людей групповых структур, сменяя друг друга, следуют две стадии преобладания разнополых и две стадии преобладания однополых выборов. Они интересуют нас здесь лишь постольку, поскольку при психических нарушениях нередко наблюдается блокировка или реверсия развития в форме социальной регрессии, которая у тяжело больных пациентов может доходить до стадии органической изоляции, т. е. до самой ранней ступени социального развития. Обратимся, однако, вместе с Морено к значению ролей для человеческого развития.
РОЛЕВОЕ РАЗВИТИЕ
Появление роли первично по отношению к «Я» (96).
Я.Л. Морено
Во всех своих рассуждениях, касающихся вопросов психологии развития, Морено исходит из феномена спонтанности. Он констатирует, что человек не просто «выброшен в бытие» как попало, а уже на эмбриональной стадии вступает в отношения с миром. Он изначально является действующим, т. е. обладает поведением. Уже на самых ранних стадиях развития он взаимодействует с космосом. В любой момент существования человека его интеракции связаны как минимум с одной ролью. Морено использует понятие «роль» во всех жизненных проявлениях. Он описывает роль как «форму функционирования, которую принимает индивид в определенный момент, реагируя на определенную ситуацию, в которую вовлечены другие лица или объекты» (96). В дальнейшем мы рассмотрим человеческое развитие под углом зрения всеобъемлющей теории ролей Морено. Однако сначала для этого следует указать наиболее важные стадии развития человека. Ими являются:
эмбриональная стадия;
первая психическая вселенная, которая подразделяется на стадию переживания идентичности – бессознательной эмпатической интеракции ребенка с миром (матрица вселенской идентичности) – и на стадию переживания одного только вещно реального мира (матрица вселенской реальности);
вторая психическая вселенная – это стадия расщепления переживания на переживание (материальной) реальности и на переживание мира представлений;
третья психическая вселенная добавляется как стадия осознанной эмпатической интеракции с миром или космосом, способствующей переживанию интеграции.
Различные формы человеческого переживания в перечисленных стадиях связаны с ролями. Осознание этого факта оказалось причиной того, что в своих антропологических рассуждениях и практической психо- и социотерапевтической работе Морено стал преимущественно заниматься игнорируемым поныне феноменом роли. Так появилась диалектика спонтанности и роли в учении Морено. Согласно Морено, «роль – это единица консервированного поведения (role is the unit of conserved behavior)» (96). Это определение означает, что роли состоят из множества отдельных способов реагирования и поведения (реакций), обнаруживающих более или менее устойчивую организацию. Если рассмотреть отдельные реакции, например, жевательные движения, в качестве основного элемента процесса принятия пищи, то следующие друг за другом элементы – смачивание пищи слюной, жевание, пробование ее на вкус, глотание, переживание у довольствия, нахваливание еды – представляют собой поведенческие цепи. Эти поведенческие цепи конституируют в своей комбинации соматическую роль человека, принимающего пищу, и ее корреляты – психическую роль человека, наслаждающегося едой, и социальную роль потребителя. Возможно, покажется необычным сводить воедино органические функции и реакции, такие, как, например, жевание, смачивание пищи слюной и глотание в роли человека, принимающего пищу. Однако, как показала гештальтпсихология, совокупность отдельных поведенческих актов является чем-то большим и чем-то иным по сравнению с суммой отдельных реакций. Поэтому Морено вполне обоснованно, использовав понятие соматической роли, создал феноменологическую категорию, позволяющую объединить в понятии «роль» функционально взаимосвязанные комплексные поведенческие акты и тем самым сделать их доступными как для антропологической теории, так и для практики.
В отличие от театральной роли, фиксирующей неповторимую социокультурную или историческую роль и таким образом создающей жесткие «культурные консервы», пережитые человеком роли открыты для спонтанного и креативного действия. Ведь выученные или рефлекторно закрепленные реакции, т. е. консервированное поведение, образуют основные элементы ролевого поведения, которые могут столь же бесконечно комбинироваться и варьироваться, сколько бывает в жизни различных ситуаций. Принимающий пищу или наслаждающийся едой будет, например, вести себя по-разному в зависимости от вида пищи и от окружения.
Эмбриональная стадия
Приступать к рассуждениям о теории ролей следует с того момента, когда у человека появляется поведение. Таковое, однако, имеется уже на эмбриональной стадии. Первой исключительно соматической ролью человека является роль паразита в теле матери. В этом состоянии своим физическим развитием человек обязан (органической) плаценте. Ребенок и мать, несмотря на различия в их физическом строении, образуют функциональное органическое единство. Оба организма во время беременности готовятся к родам. Морено считает, что помимо роста зародыша существенный вклад в этот процесс вносит также и его спонтанность, которую он назвал S-фактором (87).
В нормальных родах, которые немецкоязычные гинекологи характерным образом с давних пор называют спонтанными родами, Морено усматривает достижение давно желанной цели, первую победу человека. Морено стремится отмежеваться от психоаналитических предположений, в частности, представляемых Ранком, что уже сам процесс рождения является для ребенка психотравмирующим, преисполненным страха переживанием, которым могут объясняться его последующее неправильное развитие, невротические и фобические проявления. Морено полагает, что в возникновении неврозов прежде всего повинна недостаточно развитая спонтанность. Однако именно здесь можно, пожалуй, усмотреть точку соприкосновения обоих авторов. Возникает вопрос: разве травма рождения, к которой Ранк вполне обоснованно сводил отдельные случаи, не может быть следствием пренатальной задержки спонтанности, из-за которой – предполагая, что условия материнского организма для развития плода являются нормальными, – процесс рождения как раз и становится замедленным, патологическим и психотравмирующим? И разве могут быть сомнения в том, что спонтанность новорожденного имеет огромное значение для перехода от внутриутробных к внеутробным условиям его жизни? Он достигает того, что роль паразита на эмбриональной стадии сменяется соматической ролью новорожденного.
Ср. текст из книги Притчей (8: 27–31). Здесь божественная играющая мудрость (Chokma) также от первого лица говорит:
Когда Он уготовлял небеса, я была там,Когда Он проводил круговую черту по лицу бездны,Когда утверждал вверху облака,Когда укреплял источники бездны,Когда давал морю устав, чтобы воды не переступали пределов его,Когда полагал основания земли;Тогда я была при Нем художницеюИ была радостию всякий день,Веселясь пред лицем Его во все время,Веселясь на земном кругу Его,И радость моя была с сынами человеческими (7). – Прим. авт.
[Закрыть]
Pulsuz fraqment bitdi.
