Kitabı oxu: «Карл Роджерс и его последователи: психотерапия на пороге XXI века»
Beyond Carl Rogers
Towards a Psychotherapy of the 21st Century
Edited by David Brazier
CONSTABLE LONDON
Под общей редакцией д-ра психол. наук
А. Б. Орлова
© David Brazier and respective contributors, 1993.
© «Когито-Центр», перевод на русский язык, оформление, 2005.
Введение
Дэвид Брэзиер
Карл Роджерс был основоположником человекоцентрированного подхода. Ученого уже нет в живых, но настоятельная потребность в таком подходе тем не менее остается.
Силы, действующие в современном обществе, низводят людей до неких единиц. Мы живем среди огромного скопления людей, для которых бюрократический способ организации жизни может показаться наиболее рациональным и справедливым. Однако в этой постоянно расширяющейся системе правил и процедур теряется сам человек и подавляются те качества, которые делают человека отличным от машины. Безличное «это» торжествует над «я» и «ты».
Роджерс вышел из этого современного мира, он начал строить свою работу на позитивистском, эмпирическом фундаменте. Обладая способностью говорить на языке современной науки, он сумел заявить о себе в американском академическом мире. Важнейшая миссия, которую он при этом выполнял, заключалась, тем не менее, в безустанном утверждении силы и значимости человечного начала.
Именно в сфере человеческих отношений, считал Роджерс, следует искать способ выхода из разрушительных дилемм, созданных современным обществом. Он верил, что войны и геноцид закончатся тогда, когда людям из разных культурных групп будет дана возможность понять и оценить человечность друг друга. Он верил, что подлинно здоровые отношения между людьми будут установлены тогда, когда возникнет осознание общности, существующей между любыми отдельными индивидами, – от простых граждан до политических лидеров. Он верил, что подлинное образование будет процветать только в том случае, если оно будет сочетаться с такими отличающими человека качествами, как энтузиазм, эмоциональная вовлеченность и личностный интерес.
Краеугольным камнем философии Роджерса является положение о том, что человек – это активный, живой и чувствительный организм, основным стремлениям которого можно доверять. Большинству людей в наше время все еще сложно по-настоящему оценить, насколько революционна эта простая идея. До тех пор пока мы не начнем понимать, как много нашей энергии в современном обществе тратится на создание и поддержание структур, первейшая цель которых – устранить (опасный) человеческий элемент из человеческих отношений, у нас не будет даже проблеска понимания того, насколько радикальным было и остается видение Роджерса.
Когда люди знакомятся с идеями Роджерса, они поначалу нередко думают, что в них нет ничего примечательного. Разве кто-то из нас не считает важным, чтобы люди проявляли сочувствие, эмпатию друг к другу? Что же в этом особенного?
А примечательно то, что Роджерс именно это и имел в виду. И утверждая по своей сути очень простую совокупность идей, правильность которых кажется самоочевидной, он бросал вызов всему тому, на чем зиждется современная жизнь.
Этот парадокс нагляднее всего проявляется при рассмотрении современного положения дел в области консультирования и психотерапии. Идеи Роджерса носили преднамеренно революционный характер. Отрицание им отношений, основанных на власти, грозило существованию многих профессиональных групп. Поэтому становление новой профессии консультанта, созданной в основном благодаря усилиям Роджерса, происходило в постоянной борьбе и вызывало различные затруднения и конфликты. Роджерс был убежден, что психотерапевтическое отношение – это просто особая и интенсивная форма межличностных отношений. Эта точка зрения, однако, отличалась от представлений огромного большинства клиентов и профессионалов, в том числе даже тех, кто стремился быть последователем его философии. Роджерс верил в равенство поставщиков и пользователей гуманитарных услуг, но этот принцип равенства подрывал основы, на которых базировались почти все институты, обеспечивающие такие услуги. Безусловно, Роджерс был полностью убежден в правоте своих принципов. Он прямо и ясно на протяжении всей своей жизни утверждал их снова и снова. И люди, вдохновленные его идеями, не могли оставаться от этого в стороне.
Когда уходит из жизни выдающийся мыслитель, почитатели его учения переживают множество различных чувств. Естественное горе и ощущение потери вскоре преобразуется в те или иные действия. Появляется новое чувство ответственности за начатую работу. Теперь она возложена на нас. Такова сейчас позиция тех, кто увлекся делом Карла Роджерса.
Люди реагируют по-разному. Кто-то, может быть, чувствует, что главное сейчас – это укрепить нашу уверенность в том, что сделанное Роджерсом не утрачено. Эти люди, скорее всего, сделают все, чтобы систематизировать и сохранить его учение, чтобы направление, выработанное Роджерсом, продолжало существовать. Однако в этой консервативной позиции кроется и опасность – возможно возникновение ортодоксии в рамках человекоцентрированного подхода, и такой результат был бы диаметрально противоположен тому, чего хотел сам Роджерс. Это один из главных парадоксов идеи Роджерса – потому что, если мы будем следовать его словам, это будет означать, что мы не следуем его словам, ибо он говорил: вы должны найти свой собственный путь.
Сходная, но несколько иная опасность состоит в том, что радикальный потенциал вдохновляющих идей Роджерса будет сглажен или просто незамечен, а его идеи будут приспособлены к существовавшим ранее нормам. Зигмунд Фрейд, предыдущий проповедник личностной стороны жизни, был бессилен предотвратить захват своего дела защитниками медицинской модели, которая, в сущности, была полной противоположностью тому, что он создал. Его работа была полностью искажена. Будет ли участь Роджерса лучшей? К сожалению, такова судьба всех пророков – лишь после своей смерти их зачисляют в ряды выдающихся людей.
Постигнет ли эта участь учение Роджерса? Однако все же невозможно усомниться в том, что влияние Фрейда было революционным, даже если оно проявлялось не так, как того желал сам ученый. Подобное может произойти и с Роджерсом.
Вопрос состоит в том, как сохранить неизменной суть учения Роджерса, связанную с важностью человеческого измерения, и продолжать идти дальше? Один из путей состоит в продуктивном взаимодействии с другими подходами. Множество теоретиков и практиков активно работают в настоящее время над созданием интегрированных подходов в терапии. В некоторых главах этой книги представлены подобные сближения с другими идеями, будь то идеи из области искусства, теории хаоса или сравнительной антропологии. Кто-то может увидеть в этом сближении разрушение целостной человекоцентрированной концепции, но на него можно посмотреть и как на распространение основных психотерапевтических принципов во все более и более широких областях.
Однако более правильным, чем любое из высказанных выше предположений, является интуитивное ощущение того, что сейчас мы находимся в точке исторических изменений, изменений концептуализации в сфере нашего опыта, и что Роджерс был одним из мыслителей, сыгравших ключевую роль в этом сдвиге. Роджерс был убежден, что тенденция к актуализации индивида – эта только часть более глобальной тенденции к актуализации, действующей в обществе и, более того, – во всей Вселенной. Невозможно разобраться, могут ли отдельные личности произвести изменения в культуре или же выдвижение на авансцену социальной жизни идей того или иного индивида – это лишь функция более широкой общественной необходимости, но очевидно одно: «Что-то происходит», – как сказал бы Роджерс.
У тех, на кого более всего повлияла работа Роджерса, последние несколько лет не прекращается брожение творческой мысли и жажда экспериментирования. Этому творческому проявлению мы в большей степени обязаны именно Роджерсу. Он никогда не ограждал и не ограничивал свое учение. Казалось, ему больше всего нравилось то, что люди возрождались к жизни благодаря своим собственным усилиям. Важно, что результаты работы Роджерса и основополагающие принципы его подхода не были потеряны в той схватке различных направлений, которая началась после его смерти. Однако то, что все эти волнения пока не улеглись, – также в духе Роджерса.
Одна из задач данного сборника состоит в том, чтобы популяризировать некоторые наиболее ценные идеи, возникшие в последнее время в этих спорах. Однако эта книга – не просто антология. Хотя в ней представлены разные точки зрения, она не является ни сбалансированной, ни репрезентативной. Следуя духу работы Роджерса, книга представляет выборку авторов, основная задача которых состоит в том, чтобы подчеркнуть возможность становления более человечного постмодернистского общества, где заинтересованное отношение людей друг к другу будет преобладать над беспокойством по поводу контроля и порядка, а уникальность каждого человека – иметь больший вес, чем требования социальной системы. Таким образом, главная цель этой книги – это встреча психологической теории и гуманности.
Концепция терапии Роджерса была весьма широкой. Он использовал термины «терапия», «психотерапия» и «консультирование» как взаимозаменяемые, и большинство авторов книги в этом отношении следуют за ним. Однако Роджерс видел в терапевтическом отношении просто особый случай хороших личных отношений и, как З. Фрейд, К.Г. Юнг и многие другие ведущие теоретики до него, перешел от рассмотрения собственно терапевтического отношения к рассмотрению человеческой ситуации в целом.
Все это неизбежно приводит нас к некоторым фундаментальным вопросам о природе человека. Одну из своих основных работ Роджерс назвал «Становление человека» – интригующее название, предполагающее, что человек – не нечто данное, а скорее результат процесса становления. Загадочная природа «самости» – это вопрос, к которому снова и снова приводит нас Роджерс. Он соединяет между собой два мира, образуя между ними мост. Одна из опор этого моста прочно утверждена (или, может, это лишь кажется на первый взгляд) в традиционном западном индивидуализме. Цель психотерапии видится как индивидуальная независимость и самопознание. Но стоит углубиться в работу Роджерса, как реальное, фиксированное и познаваемое содержание понятия «самость» начинает просачиваться сквозь пальцы. «Полноценно функционирующему человеку», многократно описанному Роджерсом, свойственны гибкость, рост, изменение, полнота возможностей, «отзывчивое» бытие, а не фиксированный характер. И это вовсе не расходится с тем фактом, что, как полагал Роджерс, такой полноценно функционирующий человек должен быть социален по своей сути.
Итак, Роджерс принадлежал «современному» миру, но открыл для нас дверь в «постсовременную» Вселенную. Он построил мост между позитивизмом и феноменологией. Роджерс действовал в рамках системы взглядов, которой могли следовать люди, воспитанные по правилам научной эры. Но эта система была в то же время пронизана духом постпозитивистских положений о сомнительности всякого определенного знания. Можем ли мы найти твердую почву в этом новом мире? Или сама эта мысль противоречива по определению?
Роджерс создал не просто мост, возникший именно тогда, когда многие люди почувствовали необходимость преодолеть эту реку, он создал очень удобный мост. Его тексты были и остаются доходчивыми, для них характерны подробные объяснения, короткие абзацы, авторский стиль. Он умел убедительно писать об очень многом: о консультировании и психотерапии, группах по развитию человеческих отношений, семейных отношениях, образовании, теории организаций, исследованиях, политике, обществе и изучении мира, – однако в центре его внимания всегда оставались одни и те же проблемы. О чем писал Роджерс? Об эмпатии, конгруэнтности и позитивном отношении. Этим простым мыслям, по-видимому, можно найти бесконечное применение. В результате не только множество людей воспользовались этим мостом, но у всех что-то осталось в памяти от этого перехода, что-то личное и вместе с тем универсальное, – то, что люди могли использовать любыми способами в соответствии с той или иной жизненной ситуацией.
Именно личное было для Роджерса ключом к универсальному. Для модерниста кажется абсурдным, что масштабные проблемы могут быть решены путем сосредоточения на единичных вещах. Однако для тех, кто следует Роджерсу, ясно, что человеческий мир сотворен восприятием, мотивами и намерениями людей и если человек обесценивается или не принимается в расчет, исход будет ужасным. Если мы проникаемся идеями Роджерса, мы делаем для себя открытие, что границы человека изменчивы, а все мы тесно связаны и глубоко погружены друг в друга.
Как Эйнштейн ввел в физику понятие относительности, отбросившее множество механистических допущений, на которых основывались прежние представления о физике, так и Роджерс ввел в психотерапию феноменологическое видение. Он без опасений смотрел на то, что восприятия разных людей различны и нет никакой единой реальности, существующей изолированно от мира многочисленных наблюдателей и практиков. Роджерс помог нам сделать первые шаги на пути к этой новой, более текучей Вселенной, хотя даже он не всегда чувствовал себя в ней как дома. Роджерс положил начало такому взгляду на психологию, который больше не требует от нас придерживаться идеи о существовании только одной реальности.
Построджерианское мышление – это отчасти результат распространения идей Роджерса за пределами США. Сейчас мы все яснее осознаем различия в видении мира у представителей различных культур, существующих на нашей планете. Уже невозможно сомневаться в том, что разные люди видят мир по-разному. И достаточно сделать это допущение, как сразу становится очевидным, что даже в пределах своей собственной культуры каждый наблюдатель имеет свою, отличную от других позицию, отличающуюся от других не только углом зрения. Плюрализм и разнообразие являются сейчас нормой. Последние годы жизни Роджерса были посвящены укреплению взаимопонимания между представителями различных культур. В настоящее время эмпатическое принятие точки зрения людей, представляющих иные культуры, приводит к переоценке традиционной западной концепции «самости», на которой первоначально основывалась сама работа Роджерса.
Работа Роджерса была направлена главным образом на то, чтобы помочь нам понять «систему ценностей» другого человека, уникальность нас самих, научиться не бояться этих отличий, но принимать их и ценить. Вероятно, работа такого рода будет неизбежно приводить нас к пересмотру наших представлений о том, кто мы такие и как живет этот мир. И эта работа еще не окончена.
Таким образом, в этой книге собраны статьи людей, вовлеченных в развитие той революции, которую начал Роджерс. Ничто не обрадовало бы его больше, чем поиск нашего собственного пути за пределами того, что было сделано им. Хотя некоторые авторы этой книги расходятся во мнениях по поводу некоторых аспектов его работы, все они чрезвычайно проникнуты ее духом. Как составитель и редактор этой книги я очень надеюсь, что у читателя также возникнет вдохновенное желание шагнуть за пределы того, что написано здесь, продолжить творческий процесс создания терапии для грядущего столетия и уже за пределами самой терапии привнести в человеческие отношения ту гармонию, которую Роджерс рассматривал как непременное условие мира во всем мире.
Часть первая
Важнейшие условия терапии
Аутентичность, конгруэнтность и прозрачность
Гермейн Литаер
Хотя Карл Роджерс всегда придавал огромное значение аутентичности терапевта (см., напр.: Rogers, 1951, р. 19), до своей статьи 1957 г. о «необходимых и достаточных условиях» он не упоминал об аутентичности как о еще одном терапевтическом условии наряду с эмпатией и принятием. Начиная с 1962 г. он считает аутентичность терапевта наиболее фундаментальным понятием в триаде базовых терапевтических установок и подчеркивает это в своих более поздних работах. Вот как Роджерс определяет аутентичность:
«Подлинность в терапии означает, что во время встречи с клиентом терапевт является самим собой. Не скрываясь за какой-либо маской, он открыто проявляет те чувства и установки, которые возникают у него в данный момент. Таким образом, аутентичность предполагает самоосознание, то есть доступность чувств терапевта для него самого (для его сознания) и способность проживать их, испытывать их в терапевтическом отношении и выражать в общении с клиентом, если они оказываются устойчивыми. Терапевт является самим собой, не отказывается от себя.
Поскольку это понятие зачастую трактуется неверно, необходимо отметить, что оно вовсе не означает, будто терапевт обременяет клиента открытым выражением всех своих переживаний и полностью раскрывает перед ним свое Я. Это понятие означает, что терапевт в самом себе не отрицает ни одного из своих переживаний и готов не скрывать от клиента любые свои устойчивые переживания, существующие в терапевтическом отношении. Оно означает, что терапевт не прячется за маску профессионализма, то есть не принимает заранее исповедальнопрофессиональной установки по отношению к клиенту.
Непросто добиться такой подлинности. Это ставит перед терапевтом трудную задачу осознания потока внутренних переживаний во всей их сложности и изменчивости…» (Rogers, 1966, р. 185).
Из этого определения следует, что подлинность имеет две стороны: внутреннюю и внешнюю. Внутренняя сторона подлинности – это то, в какой степени терапевт осознает или воспринимает все аспекты своих переживаний. Эта сторона подлинности будет называться конгруэнтностью; ей присуща согласованность, выражающаяся в единстве целостностного опыта и его осознания. Внешняя же сторона подлинности предполагает способность терапевта ясно и точно сообщать о своих осознанных восприятиях, установках и переживаниях. Ее можно определить как «прозрачность»: сообщая клиенту о своих личных впечатлениях и переживаниях, терапевт становится «прозрачным» для него. Хотя такое разделение подлинности на два компонента может показаться несколько искусственным, мы считаем его оправданным как в дидактическом, так и в клиническом смысле. В самом деле конгруэнтный терапевт может быть в разной степени прозрачным для клиента в зависимости от стиля своей работы или ориентации; прозрачный терапевт может быть как конгруэнтным, так и в неконгруэнтным (что может сделать его «опасным» терапевтом). Сначала мы рассмотрим понятие конгруэнтности, которому Роджерс придавал большое значение, а затем перейдем к рассмотрению прозрачности.
1. Конгруэнтность
Почему Роджерс стал придавать такое большое значение конгруэнтности терапевта и даже счел ее наиболее фундаментальной, базовой установкой? Попробуем найти ответ на этот вопрос, шаг за шагом раскрывая понятие конгруэнтности.
Личное присутствие
Роджерс всегда возражал против представления о терапевте как «пустом экране». Он создал особый тип терапии «лицом к лицу», в процессе которой терапевт глубоко погружается в опыт клиента и, следовательно, минимально обнаруживает себя самого. Тем не менее он прямо и открыто проявляет свою вовлеченность, не пряча своих реальных переживаний за фасадом профессионализма. Он стремится быть самим собой без всякой искусственности или неопределенности. Принимая такую «натуральную», спонтанную установку, клиентоцентрированный терапевт, конечно же, не содействует процессу регрессии и переноса. Роджерс, однако, и не считал этот путь существенным для изменения личности. Гораздо сильнее, нежели психоаналитики, он верил в терапевтическую ценность «реального» отношения между клиентом и терапевтом, видел в нем и другие, более важные преимущества. В таком рабочем отношении терапевт является своего рода моделью: его конгруэнтность поощряет клиента рисковать, чтобы стать самим собой. В соответствии с этим видением Роджерс постепенно пришел к тому, что стал считать конгруэнтность терапевта решающим фактором в установлении доверия в терапии и подчеркивать, что принятие и эмпатия эффективны только тогда, когда они воспринимаются как подлинные и искренние:
«Как я должен вести себя, чтобы другой человек воспринимал меня как безусловно заслуживающего доверия, надежного и последовательного собеседника? Исследования, равно как и терапевтический опыт, показывают, что это чрезвычайно важно. После многих лет работы я понял, какой именно ответ на этот вопрос является для меня наиболее приемлемым и точным. Раньше мне казалось, что если я соблюдаю все внешние условия надежности (выполняю договоренности, уважительно отношусь к конфиденциальности бесед и т. д.) и последовательно держусь одной линии поведения в ходе бесед, то это обеспечит и соответствующее отношение ко мне клиента. Но опыт научил меня, что если, к примеру, я действую в последовательно принимающей манере, тогда как на самом деле чувствую раздражение или скепсис или испытываю еще какие-либо переживания, свидетельствующие о непринятии, то в итоге клиент воспримет меня как непоследовательного и не заслуживающего доверия. Я пришел к убеждению, что для того, чтобы заслужить доверие, совсем не обязательно быть абсолютно последовательным, однако очень важно быть достоверно реальным. Термином «конгруэнтный» я обычно обозначаю определенный способ самопрезентации. Под этим я понимаю следующее: какие бы чувства или установки я ни переживал, они должны пройти через мое сознание. В этот момент я являюсь целостным, или интегрированным, человеком и, таким образом, действительно могу быть тем, кем на самом деле являюсь. Это такая реальность, которую, согласно моему опыту, другие люди воспринимают как достоверную» (Rogers, 1961, р. 50).
Из этого определения следует также, что терапевту необходимо обсуждать свои переживания с клиентом всякий раз, когда они принимают устойчивый характер и становятся помехой для реализации двух других базовых терапевтических установок. Изначально Роджерс рассматривал такие моменты самовыражения в качестве «спасательного круга», последнего средства для преодоления чрезмерной вовлеченности терапевта во внутренний мир клиента. С другой стороны, Джендлин указывает на ту пользу, которую и терапевт, и клиент извлекают из бесстрашной демонстрации собственной «несовершенности»:
«Для терапевта “конгруэнтность” означает, что ему нет необходимости всегда представать в лучшем свете, всегда быть понимающим, мудрым и сильным. Я пришел к выводу, что иногда могу быть довольно бестолковым, поступать неправильно, глупо и оставаться в дураках. Я могу позволить этим моим сторонам стать видимыми, когда они обнаруживаются в ходе терапевтического взаимодействия с клиентом. Будучи самим собой и открыто выражая самого себя, терапевт освобождается от множества условностей и препятствий, позволяя шизофренику (или любому другому клиенту) входить в соприкосновение с другим человеческим существом настолько прямо и непосредственно, насколько это возможно» (Gendlin, 1967a, p. 121–122).
Личное присутствие терапевта должно также проявляться в конкретной методологии его работы, в специфических техниках воздействия, используемых для продвижения и углубления процесса самопознания клиента. При этом важно помнить, что «техника» должна базироваться на лежащей в ее основе терапевтической установке, что за ней должен стоять сам терапевт во всей своей целостности (Kinget, 1959, p. 27) и что его метод работы должен соответствовать его личности. Роджерс «с ужасом» замечал, как у некоторых его учеников отражение чувств выродилось в передразнивание, «деревянную технику», не обусловленную той внутренней установкой, которая исходит из стремления терапевта понять клиента и сверить с ним это понимание (Rogers, 1962, 1986; Bozarth, 1984). Эволюция представлений Роджерса о вкладе терапевта в процесс терапии привела к появлению метатеории, в которой внимание акцентировалось на нескольких базовых установках, а конкретные предписания и формулы интервенций становились их фоном. Джендлин так пишет об этой эволюции:
«Формулы ушли – исчез даже тот наиболее типичный для клиентоцентрированного подхода способ реагирования, который был назван “отражением переживания”. Термин “эмпатия” подразумевает, что мы должны постоянно стремиться понять и ощутить переживание клиента с учетом его собственной внутренней системы отсчета. Сегодня, однако, у терапевта существует довольно широкий диапазон форм поведения, позволяющих отвечать клиенту. Я думаю, что именно нежелательный крен в сторону готовых формул и стереотипных реакций был одной из причин, подтолкнувших Роджерса к приданию “конгруэнтности” терапевта статуса существенного условия терапии» (Gendlin, 1967a, p. 121).
Утверждая исключительную важность аутентичности терапевта, а отчасти и просто не веря в силу техники per se1, Роджерс ревностно защищал право каждого терапевта на свой индивидуальный стиль и не стремился уложить каждого на прокрустово ложе методологии, не отвечающей его натуре. Либеральность Роджерса в вопросах техники общеизвестна. Вот как он, к примеру, комментирует использование в исследовании больных шизофренией широкого спектра различных терапевтических методов:
«Возможно, наиболее важным результатом этих исследований является подтверждение и развитие идеи, что терапия имеет дело главным образом с взаимоотношением и в меньшей степени – с техниками, теорией или идеологией. Эти исследования лишний раз убедили меня в правильности моих представлений. Именно естественность терапевта во взаимоотношении с клиентом является самым важным элементом терапии. Только в те моменты, когда терапевту удается быть естественным и непринужденным, его действия достигают наибольшего эффекта. Возможно, это своего рода «натренированная человечность» (как предлагает назвать это один наш коллега), но по своей сути это не что иное, как соответствующая данному моменту естественная человеческая реакция терапевта. Именно поэтому разные терапевты совершенно по-разному добиваются хороших результатов. Для одного наиболее эффективным оказывается жесткий, требовательный, не допускающий возражений, оправданий и увиливаний стиль взаимодействия с клиентом, поскольку именно так этот человек наилучшим образом проявляет себя. Для другого терапевта подходит более мягкий и теплый подход, поскольку именно таким человеком этот терапевт и является. Опыт нашего исследования значительно укрепил и расширил мою убежденность в том, что именно тот человек, который способен открываться в определенный момент времени – достигая максимальных для него глубин такой открытости, – и есть эффективный терапевт. Быть может, все остальное не имеет значения» (Rogers, 1967a, p. 185–186).
Далее мы постараемся показать, что из столь уважительного отношения к индивидуальным терапевтическим стилям отнюдь не следует, что открывается зеленый свет для «безоглядного экспериментирования». Внимание к происходящему с клиентом, как и постоянное следование за ходом его переживаний, остается непреложным условием наших терапевтических интервенций.
Конгруэнтность как непременное условие принятия и эмпатии
Рассмотрев конгруэнтность терапевта с точки зрения его «личного присутствия», попытаемся исследовать основное значение данного понятия и обсудить значимость конгруэнтности для терапевтической работы. Прежде всего конгруэнтность требует, чтобы терапевт был в психологическом смысле хорошо развитым и интегрированным, то есть требует высокой степени «целостности» (или «здоровья») и хорошего контакта с самим собой. Это означает, в частности, смелость в признании своих недостатков и слабых мест; спокойное и в определенной мере терпимое принятие своих положительных и отрицательных сторон; способность открыто и без оправданий принимать свою внутреннюю жизнь, быть в контакте с ней. Терапевт должен обладать цельной идентичностью и достаточно сильным ощущением собственной компетентности; личной эффективностью в близких и интимных отношениях, не искаженной влияниями со стороны своих собственных проблем. Сильное Эго и хорошее знание себя можно назвать двумя краеугольными камнями конгруэнтного способа бытия (см., напр.: McConnaughy, 1987).
Конгруэнтность и принятие связаны между собой: нельзя быть открытым опыту клиента, если нет открытости своему собственному опыту. А без открытости не может быть и эмпатии. В этом смысле конгруэнтность является «верхним пределом» способности терапевта к эмпатии (Barrett-Lennard, 1962, p. 4). Иначе говоря, терапевт никогда не сможет продвинуть клиента дальше того пункта, в котором находится он сам как человек.
Неконгруэнтность
Значение конгруэнтного отношения особенно заметно тогда, когда его не хватает, то есть когда терапевт занимает защитную (неконгруэнтную) позицию. Иногда наши личные трудности не позволяют опыту клиента проявиться во всей его полноте таким, каков он есть. Жизненные проблемы, с которыми мы еще не сталкивались, личные потребности и желания, проявляющиеся в процессе терапии, наши уязвимые места и белые пятна – все это может вызвать у нас ощущение угрозы и не позволяет спокойно следить за определенными фрагментами опыта нашего клиента (Tiedemann, 1975). Эмпатизировать внутреннему миру другого человека, ценности которого значительно отличаются от наших собственных, интенсивному переживанию счастья, позволять появляться чувствам бессилия и безнадежности, открыто взаимодействовать с сильными позитивными или негативными чувствами клиента к нам самим – все это нелегко. Если мы чувствуем угрозу своей безопасности, то все наши силы и внимание уйдут на поддержание собственного душевного равновесия, и мы будем препятствовать клиенту в его углубленном самоисследовании, либо слишком отдаляясь от него, либо теряя себя в переживаниях другого. Вот что говорит об этом Роджерс:
«Могу ли я быть достаточно сильным как человек, чтобы существовать отдельно от другого? Могу ли я уважать свои собственные переживания и нужды в той же степени, как и его? Могу ли я владеть своими переживаниями и, если это необходимо, выражать их как принадлежащие мне и существующие отдельно от его переживаний? Достаточно ли силен я в своей обособленности, чтобы не оказаться подавленным его депрессией, не испугаться его страхов, не быть поглощенным его зависимостью? Достаточно ли сил у моего внутреннего Я, чтобы понять, что меня не разрушит его гнев, маскирующий его потребность в зависимости, и не поработит его любовь, но что я с моими собственными чувствами и правами существую отдельно от него? Лишь тогда, когда я свободно ощущаю в себе отдельного человека, я могу гораздо глубже понять и принять другого, потому что не боюсь потерять себя самого» (Rogers, 1961, p. 52).
Все это означает, что мы как терапевты нуждаемся в строгих границах Эго. Немаловажным профессиональным качеством терапевта является буквально железная выдержка (Cluckers, 1989): подчас мы должны, что называется, голыми руками таскать каштаны из огня; иметь дело с бурными эмоциональными переживаниями и не быть захваченными ими; сталкиваться то с восхвалениями, то с уничижительной критикой клиента в свой адрес; конструктивно работать с проявлениями любви и ненависти, не обращаясь при этом к отреагированию; и, кроме того, быть толерантными к амбивалентности. Эмпатическая сопричастность миру другого человека подразумевает и своеобразное временное «вынесение за скобки» своего собственного мира, и «риск» того, что тесный контакт с кем-то не таким, как мы, изменит нас самих. Гораздо легче отважиться на то, чтобы оказаться в таком «лишенном Эго состоянии» (Vanaеrschot, 1990) тогда, когда ощущаешь себя достаточно отдельным человеком с хорошо определенной личностной структурой и внутренним ядром. Наконец, обратим внимание на последний аспект, требующий от терапевта определенных сил, – на тот факт, что исповедь клиента может вызвать у терапевта невольное сравнение в той степени, в которой она затронет скрытые проблемы, существующие в нем самом. Ромбо видит причину такого сравнения в родстве между клиентом и терапевтом в том смысле, что оба они «являются человеческими существами». Он пишет:
«Вследствие такого родства не только я держу зеркало перед клиентом (хотя я считаю термин “отзеркаливание” неудачным), но и он держит зеркало передо мной, давая мне возможность увидеть, что я собой представляю, что чувствую и испытываю. При этом могут быть затронуты и вынесены на поверхность скрытые аспекты меня самого, которые я едва осознаю, а то и вовсе не осознаю в своей собственной жизни. Как следствие в ходе терапии я то и дело сравниваю клиента с самим собой и оказываюсь вынужденным задавать вопросы самому себе. Нечто происходит не только с клиентом, но и с терапевтом. Мы оказываемся в одной лодке как в жизни, так и в терапии» (Rombauts, 1984, p. 172).
Конгруэнтность и эмпатия
Как мы видели выше, отсутствие конгруэнтности подрывает работу терапевта. Возможно, значение конгруэнтности нам удастся более ярко проиллюстрировать с позитивной точки зрения или, во всяком случае, привлечь внимание к некоторым, еще не обсуждавшимся аспектам конгруэнтности, которые напрямую связаны с качеством эмпатических интервенций. Высокая степень конгруэнтности терапевта, безусловно, придает этим интервенциям оттенок его личности, так что клиент не воспринимает их как ходульные технические приемы. Клиент в таких случаях чувствует, что терапевт стремится понять его исходя из собственного, глубоко укоренившегося в нем опыта. Терапевт не просто резюмирует сказанное клиентом – он рассуждает о том, что его задело в его рассуждениях, какие чувства они в нем пробудили, о том, что он, может быть, не совсем понял, но хотел бы понять, и т. д. Хотя терапевт, по сути дела, сфокусирован на внутреннем мире клиента, понимание этого мира всегда является личным в том смысле, что интервенции терапевта берут начало в его собственном опыте, возникающем в связи с тем, что говорит ему клиент. Иногда (и, по-моему, крайне редко) это приводит к тому, что терапевт вскользь ссылается на свой собственный опыт – не для того, естественно, чтобы рассказать о себе или привлечь к себе внимание, а для того, чтобы дать клиенту знать, что он был понят. Вероятно, эту персонализированную форму эмпатии лучше всего проиллюстрируют два фрагмента стенограммы терапевтической сессии с «молчаливым юношей», где Роджерс пытается разделить переживания безнадежности и отверженности, испытываемые Брауном (обратите особое внимание на интервенции терапевта, отмеченные звездочкой).
К1: Я хочу только одного – убежать и умереть.
Т1: М-гм, м-гм, м-гм. Наверное, вы хотите сбежать не куда-либо конкретно. Вы просто хотите уйти отсюда, забиться в какой-нибудь угол и умереть, да?
(Молчание продолжительностью около 30 секунд)
*Т2: Мне кажется… насколько я могу вникнуть… в глубину вашего чувства, как я его испытываю. мне представляется. образ некоего. э-э. раненого зверя, который хочет уползти куда-то и умереть. Это кажется похожим на ваше чувство – просто убежать отсюда и. и пропасть. Сгинуть. Не существовать.
(Молчание длительностью около 1 минуты)
К2: (едва слышно): Весь день вчера и все утро сегодня я хотел быть мертвым. Я даже молился ночью, чтобы умереть.
*Т3: По-моему, я понял, каково это для вас: два дня вы хотели только одного – быть мертвым, и вы даже молились, чтобы умереть, – мне кажется, что жить для вас настолько невыносимо, что вы хотели только одного – не жить больше.
…
К1: Я никому не нужен, я ни на что не гожусь, так зачем же мне жить?
Т2: М-гм. Вы чувствуете: «Я совсем не нужен ни одной живой душе – так почему я должен жить дальше?» (Молчание на протяжении 21 секунды)
*Т3: Мне кажется (если я ошибаюсь, вы можете меня поправить). вы чувствуете нечто подобное: «Я старался быть хорошим в чем-то, пока это еще волновало его. Я действительно старался. А сейчас – раз я ему не нужен, раз он считает, что я никуда не гожусь, – это доказывает, что я никому не нужен». Скажите, вы испытываете. ух. что-то вроде этого?
К2: Да, ну и другие мне говорили то же самое.
Т4: Ага. М-гм. Понимаю. И вы чувствуете, что, если верить другим, – тому, что сказали несколько других людей, вы ни на что не годитесь и никому не нужны.
(Молчание длительностью 3 минуты 40 секунд)
*Т5: Не знаю, поможет это или нет, но я бы хотел об этом сказать: думаю, я достаточно хорошо вас понял. Это похоже на чувство, словно вы просто ни к черту никому не нужны. Дело в том, что когда-то… я сам чувствовал то же самое. И я знаю, это действительно может быть очень тяжело. (Комментарий: это был самый необычный для меня ответ. Просто я почувствовал, что хочу поделиться с ним своим опытом, чтобы он понял, что не одинок). (Rogers, 1967b, p. 407–409.)
Глубокая эмпатия – это всегда «слушание третьим ухом»; важнейшие элементы такого слушания – способность обращаться к глубинным уровням своих собственных чувств и умение представлять, что ты сам будешь чувствовать в ситуации, сходной с той, о которой рассказывает клиент. Роджерс (Rogers, 1970) описывает, как он постепенно развивал в себе доверие к глубинным уровням собственной интуиции:
«Я доверяю своим чувствам, словам, импульсам, фантазиям, возникающим во мне. Так мне удается использовать не только мое сознательное Я, но и некоторые возможности всего своего организма. Например: “Внезапно у меня возникла фантазия, что вы принцесса и что вам бы понравилось, если бы мы все оказались вашими подданными”. Или: “Мне пришло в голову, будто вы одновременно и судья, и обвиняемый, и вот вы строго говорите себе: “В любом случае ты – виновен!”»
Джендлин тоже писал об эмпатической интуиции терапевта, которая опирается и на поток его собственных мыслей и чувств, и на происходящее с клиентом. С ее помощью терапевт пытается вникнуть в то, что говорит клиент:
«Пациент получает гораздо больше пользы от разговора с внимательным и отзывчивым слушателем, даже если тот не говорит ничего “терапевтического”. Простой разговор о больничной пище, событиях недели, поведении других людей, мелких досадах и огорчениях – и никакого копания!
Я становлюсь тем, кто выражает чувства и ощущает значения. “Вот ведь как оно бывает…”– говорю я; или: “Ну и ну, и им даже все равно, что вы думаете об этом”; или: “Я догадываюсь, что это оставляет после себя чувство беспомощности, не так ли?”; или: “Еще бы, это и меня свело бы с ума”; или: “Должно быть, досадно, что он так и не побеспокоился о вас”; или: “Не знаю, конечно, но меня интересует, хотели ли вы на самом деле разозлиться, но, может быть, вы просто не отваживаетесь на это?”; или: “Мне кажется, вы смогли бы расплакаться от этого, если бы только позволили себе плакать”» (Gendlin, 1967b, р. 398).
Все эти примеры призваны показать, что конгруэнтность и эмпатия не противостоят друг другу. Напротив, проявления эмпатии всегда имплицитно предполагают собственную конгруэнтность терапевта: мы все понимаем друг друга через самих себя – благодаря родству, существующему между людьми как человеческими существами (см.: Vanaerschot, 1990). До сих пор мы обсуждали значение конгруэнтности главным образом в контексте принятия и эмпатии по отношению к внутреннему миру клиента, пренебрегая межличностными отношениями здесь-и-теперь. Однако столь же важным аспектом терапевтического процесса является эмпатия по отношению к тому, что происходит между терапевтом и клиентом. Характер таких взаимоотношений формируется каждым участником процесса. И в этом – а быть может, особенно в этом – конгруэнтность терапевта является решающим фактором. Действительно, она функционирует здесь как своего рода «барометр взаимодействий» для всего того, что происходит в терапевтическом отношении. Мы обсудим этот аспект позже в рубрике «Прозрачность».
Значение конгруэнтности для профессиональной подготовки и практики терапевтов
Личностная зрелость и связанные с ней базовые клинические способности могут считаться основным инструментом терапевта в клиентоцентрированной терапии. В этом отношении мы разделяем взгляды психоаналитиков. Поэтому не следует удивляться тому, что в нашей профессиональной подготовке особое внимание уделяется личностному развитию будущих терапевтов. Конечно, речь не идет о «прямом обучении» терапевтов конгруэнтности. Скорее можно говорить о нефорсированной и недирективной личной терапии и персонализированной супервизии, в которых личности будущих терапевтов уделяется не меньшее внимание, чем личности клиента. По мере продвижения их в личной «обучающей» терапии я настоятельно рекомендую им участие в интенсивной долговременной групповой терапии. Действительно, групповая работа лучше, чем индивидуальная, позволяет участнику группы наблюдать характер своих собственных межличностных взаимодействий, крайне важных для терапевтической работы (см. также: Bolten, 1990). Индивидуальная терапия, проводящаяся параллельно групповой, остается весьма желательной, однако на этом этапе для кого-то из обучающихся она может быть и несущественной.
Стремление работать над развитием собственной личности должно рассматриваться как «задача на всю жизнь», а не ограничиваться лишь периодом обучения. Поэтому весьма желательными представляются регулярные интервизии терапевтической работы как в кругу коллег, работающих в одной команде, так и коллегами со стороны. Однако оказаться в столь уязвимой позиции весьма рискованно, поэтому необходимо создание достаточно безопасной атмосферы. В более широком смысле мы как терапевты должны внимательно относиться к самим себе и отслеживать любые признаки перегруженности, одиночества, отчуждения и застревания на собственных личностных проблемах. Когда нам самим чего-то не хватает, будет ли у нас достаточно энергии для того, чтобы со спокойствием духа обратиться к нашему клиенту? Как избежать этих тупиков? «Забота» о своих личных отношениях, периодическое и своевременное (пока еще не стало слишком поздно) прохождение личной терапии, уменьшение рабочей нагрузки и высвобождение времени, чтобы побыть с самим собой, – все это, помимо традиционной супервизии, может оказаться очень полезным. В исключительных случаях может быть показан перенос установленного времени встречи с клиентом. Кроме этого, нужно специально «готовиться» к такой встрече. Вот что пишет об этом Ромбо:
«Представляется важным, что в ходе непосредственной подготовки встречи с клиентом я прекращаю – хотя бы за несколько минут перед сессией – все мои другие дела. Я пытаюсь, насколько возможно, выйти за пределы собственного внутреннего мира и позволить своим заботам и беспокойству уйти на задний план. Мысленно я стараюсь также сконцентрироваться на своем клиенте, например, вспоминая нашу последнюю встречу, а в более общем смысле – позволяя ему как бы предстать передо мной вместе со всеми теми воспоминаниями и чувствами, которые он вызывает во мне. Говоря словами Джендлина, я обращаюсь к “прочувствованному ощущению” клиента, которое живет во мне.
Таким способом я пытаюсь повысить свою восприимчивость к переживаниям клиента и устранить, насколько возможно, любой дефицит открытости, который я могу ощущать в себе. Однако, даже если я не сумел это сделать, нескольких первых мгновений сессии бывает достаточно, чтобы создать большую открытость, причем не только по отношению к моему клиенту, но также и к самому себе. Таким образом, имеет место следующее взаимодействие: состояние основополагающей открытости моего внутреннего мира представляет собой ту питательную почву, на которой укрепляется мой контакт с клиентом; одновременно этот контакт, эта терапевтическая вовлеченность крайне повышает качество открытости моего внутреннего мира» (Rombauts, 1984, p. 170).
Все это может создать впечатление, будто терапевт обязан быть этаким «сверхчеловеком». Но не это имели в виду Роджерс и его коллеги. В действительности тот, кто хочет стать терапевтом, должен быть готов на протяжении всей жизни уделять значительное внимание своему внутреннему миру и своей манере устанавливать отношения с другими людьми. Вообще говоря, желающий стать терапевтом должен быть также достаточно сильным человеком. Это, однако, не означает, что у него не бывает проблем, которые время от времени могут сильно обостряться. Важно не избегать этих проблем, иметь мужество анализировать их, воспринимать критику со стороны, учиться видеть, как ваши собственные проблемы вмешиваются в вашу терапевтическую работу, и делать все необходимое, чтобы изменить положение к лучшему. Кроме того, важно понимать и принимать границы своих возможностей: конечно же, никто из нас не в состоянии плодотворно работать со всеми типами клиентов. Можно пытаться как-то изменить эти границы, но познание и признание их является немаловажной задачей профессиональной подготовки и последующей практики терапевта.
И в заключение я хочу отметить следующее: в литературе по клиентоцентрированной терапии мало говорится о конкретных формах проявления неконгруэнтности. Поскольку клиентоцентрированная терапия относится к процессуально-ориентированным формам терапии, в ней в основном акцентируются формальные признаки неконгруэнтности. Мы можем видеть это, например, в следующем определении неконгруэнтности, данном Барретт-Леннардом:
«Прямые свидетельства отсутствия конгруэнтности включают, например, несогласованность между тем, что говорит человек, и тем, что выражается его экспрессией, жестами или тоном голоса. Признаки дискомфорта, напряжения или тревожности являются менее явным, но столь же важным свидетельством недостатка конгруэнтности. Они означают, что в данный момент человек не может свободно и открыто осознавать некоторые аспекты своего опыта, не обладает достаточной целостностью и в определенной степени неконгруэнтен» (Barrett-Lennard, 1962, p. 4).
Однако в психоаналитической литературе основное внимание уделяется многообразному содержанию «реакций контрпереноса» и их психогенным основаниям. (Заинтересованного читателя мы отсылаем к следующим публикациям: Glover, 1955; Groen, 1978; Menninger, 1958; Racker, 1957; Winnicott, 1949.)
2. Прозрачность
Понятие «прозрачность» в развитии клиентоцентрированной терапии
В начале этой статьи я описал прозрачность как внешний слой аутентичности – это ясное и открытое выражение терапевтом своего собственного опыта. Однако следует иметь в виду, что клиентоцентрированный терапевт достаточно прозрачен для своего клиента и без такого явного «самораскрытия» перед ним и что различие, которое мы проводим между конгруэнтностью и прозрачностью, не является абсолютным. Наши клиенты познают нас благодаря тому, что мы делаем и чего не делаем во время терапевтических сессий как на вербальном, так и на невербальном уровне. Это особенно характерно для клиентоцентрированной терапии, где рабочее терапевтическое отношение явно окрашено личной вовлеченностью терапевта в общение с клиентом на основе всего того, что испытывает терапевт в данный момент; это и позволяет клиенту узнавать терапевта как человека. Иначе говоря, мы никогда не можем быть для клиента «пустым экраном». Каждый терапевт вызывает у своих клиентов различные чувства, и это, видимо, является важнейшим элементом успеха или неудачи терапии. Каковы бы ни были конкретные техники или интервенции терапевта, самое важное для клиента состоит в том, встретил ли он такого терапевта, чья личность и способ бытия-в-ми-ре позволяют ему выйти именно на тот уровень, который соответствует действительным проблемам клиента. Этот аспект терапии нам почти не подконтролен, и все исследования, выполнявшиеся в надежде выработать рекомендации для его практического применения, не дают нам почти никакой полезной информации.
Что же касается средств самовыражения терапевта в узком смысле слова, то показательно, с каким трудом они вводятся и принимаются в процессе развития клиентоцентрированной терапии. Это не должно нас удивлять. В самом деле, к специфическим исходным посылкам клиентоцентрированной терапии относится положение, что терапевт следует за клиентом в рамках системы его ценностей. Однако между 1955 и 1962 годами этот принцип стал более вариативным. Клиентоцентрированная терапия эволюционировала из «недирективной» в «икспириентальную2», и это дало терапевту возможность привносить в терапию что-то из своей собственной системы ценностей, пока это не мешало ему держаться в русле переживаний и опыта клиента (Gendlin, 1970). Именно таков был контекст, в котором стали приемлемыми экспрессивные интервенции самого терапевта. Таким образом, мы имеем здесь дело с интервенциями, начинающимися в собственной системе ценностей терапевта. Подобное происходит, например, в случаях интерпретаций, конфронтаций и использования тех или иных техник. Мало-помалу выражение терапевтом собственных переживаний перестало быть только средством оказания «необходимой помощи» в тех случаях, когда терапевт больше не мог искренне принимать клиента и сопереживать ему, а стало рассматриваться как позитивный потенциал углубления терапевтического процесса. Чувства, испытываемые терапевтом в контакте с клиентом, стали теперь считаться ценным и потенциально полезным материалом для его исследования себя и своих способов построения взаимоотношений с другими людьми (исчерпывающий анализ развития представлений Роджерса по данному вопросу см.: Van Balen, 1990). Кроме того, Роджерс приписывает также прозрачности терапевта и более общую моделирующую функцию.
«Клиенту, да и любому человеку вообще, не так-то легко вверять кому-либо свои самые сокровенные чувства. Выведенному из равновесия, расстроенному человеку еще труднее поделиться с терапевтом своими самыми глубокими и тревожными переживаниями. Искренность терапевта – один из тех элементов в терапевтическом отношении, которые снижают возможные риск и откровения и делают его менее опасным» (Rogers, 1966, р. 185–186).
По-видимому, главную роль в этой эволюции сыграли три фактора. В первую очередь следует сказать об исследовании больных шизофренией, которое Роджерс и его коллеги проводили между 1958 и 1964 годами. Для этой группы очень замкнутых пациентов «классическая» терапевтическая интервенция – «отражение переживаний» – была явно недостаточна: в общем-то зачастую отражать было почти нечего. Пытаясь установить контакт с пациентами, клиентоцентрированные терапевты научились использовать альтернативный ресурс помощи – свои собственные переживания, возникающие здесь-и-теперь:
«Даже если клиент никак не реагирует и ничего не выражает, внутренний мир терапевта в данное время вовсе не пуст. Каждую секунду у него возникает множество разнообразных переживаний и впечатлений. Большинство из них касаются клиента и того, что происходит в настоящий момент. Терапевту нет необходимости сидеть и пассивно ждать, пока клиент выразит что-нибудь личное или значимое для терапии. Вместо этого он может обратиться к своим собственным переживаниям и обнаружить в них неиссякаемый источник, черпая из которого, он может инициировать, углублять и поддерживать терапевтические отношения даже с самым незаинтересованным, молчаливым или экстернализованным клиентом» (Gendlin, 1967a, р. 121).
Кроме того, для признания значимости внутреннего мира терапевта важную роль сыграли контакты с представителями экзистенциальной психотерапии, такими, как Роло Мэй и Карл Витакер, критиковавшими роджерианцев за недооценку вклада терапевта в терапевтические отношения, стремление оставаться в тени клиента как его alter ego3 и почти не проявлять себя в качестве реального другого человека, обладающего собственной личной идентичностью.
Вот как, к примеру, Витакер прокомментировал выдержки из стенограмм сессий клиентоцентрированных терапевтов с больными шизофренией:
«Создается такое впечатление, что эти двое существуют в некоем отдельном микрокосме или изолированной камере, будто двое близнецов в одной утробе. Эти беседы личностно значимы для обоих участников, однако обсуждается только жизнь пациента. Это настолько бросается в глаза, что временами кажется, будто в комнате находится только одно Я, и это Я – пациент. Словно терапевт искусственно преуменьшает себя самого. Иногда настолько сильно, что я почти вижу, как он исчезает. В этом их подход к терапии радикально отличается от нашего, в котором оба участника действительно присутствуют, и терапевтический процесс включает в себя открытые взаимоотношения двух индивидов и использование опыта каждого из них для роста и развития пациента» (см.: Rogers et al., 1967b, p. 517).
Это «стремление быть признанным» (Barrett-Lennard, 1962, p. 5), которое постепенно завоевывало себе место в индивидуальной терапевтической практике роджерианцев, проявилось еще сильнее (может быть, даже слишком сильно) в так называемом «движении групп встреч» 1960-х и 1970-х годов (Rogers, 1970, p. 52–55). Групповая динамика, с ее акцентом на «обратной связи здесь-и-теперь», конечно, не могла обойтись без этого. Все вышеперечисленные влияния сделали клиентоцентрированную терапию гораздо более интерактивной, ориентированной на взаимодействие, в котором терапевт выступает не только как alter ego клиента, но и как независимый полюс взаимодействия, сообщающий клиенту время от времени о своих собственных переживаниях по поводу ситуации. В силу такого рода прозрачности терапевтический процесс становился в гораздо большей степени диалогом, встречей Я и Ты (Buber and Rogers, 1957; Van Balen, 1990, p. 35–38).
Во время такой аутентичной обоюдной встречи возникают моменты, когда терапевт почти полностью отходит от своей профессиональной роли и предстает перед клиентом в очень личном и глубоко человечном качестве. Согласно Ялому, такие «критические моменты» часто становятся поворотными пунктами терапии. При этом они редко упоминаются в психиатрической литературе – то ли из стыдливости, то ли из страха перед цензурой сообщества; о них не говорят даже с теми, кто обучается терапии, потому что это не вписывается в «доктрину» или из-за опасности возможных преувеличений. Приведем два из многочисленных примеров Ялома:
«Терапевт работает с пациенткой, у которой в течение курса терапии развились симптомы, позволяющие заподозрить рак. Пока она ждет результатов лабораторных анализов (которые впоследствии окажутся отрицательными), беспрерывно рыдая от охватившего ее ужаса и переживая кратковременное психотическое состояние, терапевт держит ее за руки, как маленького ребенка».
«Несколько сессий подряд пациент критически оценивает личностные качества терапевта и подвергает сомнению его профессиональные способности. Наконец терапевт взрывается и принимается стучать кулаком по столу и орать: “Какого черта! Почему вы не прекратите словесную диарею и не займетесь делом, не попытаетесь понять себя и не перестанете наезжать на меня? Сколько бы у меня ни было ошибок (а их у меня действительно немало), к вашим проблемам они не имеют ни малейшего отношения! Я тоже человек, и сегодня у меня – плохой день”» (Yalom, 1980, р. 402–403).
Перенос и прозрачность
В клиентоцентрированной терапии проработка переноса не рассматривается как сущностный процесс, как своего рода «чистое золото» терапии. Терапевтическое отношение не структурируется таким образом, чтобы обеспечить максимальную регрессию клиента. Мы следуем скорее ортопедагогической (orthopedagogic) модели, согласно которой рост стимулируется с самого начала, а упор делается на аспекты реального терапевтического отношения. Шлин идет еще дальше, говоря о переносе как «фикции, созданной и поддерживаемой терапевтами для того, чтобы защитить самих себя от последствий своих собственных действий» (Shlien, 1987, р. 15). Однако, на мой взгляд, вместе с критиками этой его статьи и такими авторами, как Пфейфер (Pfeifer, 1987) и Ван Бален (Van Balen, 1984), мы должны сказать следующее: «Нет, Джон, перенос все-таки существует». Джендлин по этому поводу отмечал:
«Если клиент – человек с проблемами, он не может не создавать трудностей для другого человека, который с ним столь тесно контактирует. Взаимодействуя и сближаясь с терапевтом, он, вероятно, не в состоянии нести весь груз своих проблем в одиночку. Терапевт непременно будет по-своему интерпретировать те трудности, отклонения и фиксации, которые неизбежно возникают в процессе взаимодействия с клиентом. И только в этом случае их взаимодействие сможет выйти за рамки сессии и окажет на клиента собственно терапевтическое воздействие» (Gendlin, 1968, p. 222).
В клиентоцентрированной терапии, как и в психоанализе, клиент во взаимоотношениях с терапевтом воспроизводит свое прошлое. Однако способ работы с этим материалом несколько отличается от того, как это принято делать в психоаналитически ориентированной терапии. Во-первых, существует уверенность, что некоторые реакции переноса, которые могут рассматриваться как мера безопасности со стороны клиента, в условиях хорошего терапевтического рабочего альянса сами постепенно исчезнут без специальной проработки. Во-вторых, сторонники клиентоцентрированной терапии не настаивают на принципиальном приоритете проработки проблемы в существующих здесь-и-теперь взаимоотношениях клиента с терапевтом. По Райсу, критерием необходимости дальнейшего исследования является яркость и непосредственность переживания определенных проблем, а не время, в котором они существуют:
«Действительно, любой из моментов времени может заслуживать внимания терапевта. Важно не то, прошлое это или настоящее, а интенсивность, с которой клиент переживает ситуацию. В конце концов, чем ярче переживается ситуация, тем, скорее всего, она эмоционально значимее для клиента. Адекватно прорабатывая переживания клиента, мы помогаем ему находить адаптивные ответы в различных специфических ситуациях» (Rice, 1974, р. 303).
Следовательно, полагает Райс, проработка реакций переноса в актуальных терапевтических отношениях, существующих здесь-и-теперь, есть не «обязанность», а возможность, один из компонентов терапевтического процесса. Тем не менее лично я полагаю, что этот компонент важен, особенно в условиях длительной терапии. Какова же тогда роль прозрачности терапевта в проработке реакций переноса в клиентоцентрированной терапии? Вот несколько соображений на этот счет.
Акцент делается не на проработке в целях достижения инсайта, состоящего в распознавании и вытекающем из него понимании того, как клиент искажает образ терапевта и строит свои отношения с ним, а на получении клиентом корректирующего эмоционального опыта:
«Недостаточно того, что пациент вновь переживает свои болезненные чувства и использует неадаптивные способы межличностного взаимодействия. В конце концов, он поступает так на протяжении всей своей жизни со всеми, а не только с терапевтом. Таким образом, само по себе повторение, даже если оно является повторным переживанием, еще ничего не решает. Каким-то образом получается так, что вместе с терапевтом пациент не только повторяет, он идет Дальше простого повторения. Он не просто переживает вновь, он живет Дальше, если на опыте разрешает свои проблемы» (Gendlin, 1968, p. 222).
Для этого «жить дальше» от терапевта подчас требуется больше, чем нейтральная благожелательность (Wachtel, 1987). Терапевт должен не только представлять собой «пустой экран», но и – в дополнение к своим эмпатическим интервенциям – реально и в нужный момент взаимодействовать с тем, что возникает между ним и клиентом, и таким образом выражать свою версию происходящего. Так, он может поставить под сомнение представления клиента о себе, противопоставив им собственный опыт. Он может сообщить клиенту о том, как тот ведет себя с ним и какие чувства в нем вызывает. При необходимости он четко устанавливает свои собственные ограничения: клиент может «обсуждать» с ним все что угодно, но не может делать все, что ему вздумается. Для того чтобы вести работу с клиентом надлежащим образом, терапевт должен обращать особое внимание на происходящее между ним и его клиентом, на то, какие отношения складываются между ними в общении; он должен также постоянно отслеживать, что «делает с ним» клиент. По словам Ялома, переживания, возникающие здесь-и-теперь, являются для опытного терапевта «столь же необходимыми, как микроскоп для микробиолога» (Yalom, 1975, р. 149). Подтверждение этим взглядам мы находим также в гуманистическом ответвлении фрейдистской аналитической школы, которая относится к «контрпереносу» не как к «трещине в зеркале», а как к вспомогательному средству в аналитической работе (Corveleyn, 1989; Wachtel, 1987). Очевидно, мы можем найти здесь связь с интеракционистским подходом, как предполагают Д. Кислер, а также В. ван Кессел и П. ван дер Линден (Kiesler, 1982; van Kessel, van der Linden, 1991).
Практические рекомендации
В чем может проявляться откровенность терапевта? И в какой момент лучше всего быть откровенным? Роджерс разрешает этот вопрос, давая на него весьма мудро самый общий ответ: «…когда это уместно» (Rogers, 1962, р. 417). В том же духе высказывается и психоаналитик Вачтел: «Мне бы очень хотелось, чтобы существовали строгие и ясные правила относительно того, когда именно оказываются полезными такие откровения терапевта. К сожалению, их нет.» (Wachtel, 1987, р. 183). Таким образом, нам не остается ничего другого, как руководствоваться своим клиническим чутьем и здравым смыслом. Это не означает, однако, что никаких руководящих принципов не существует. Пожалуй, основной критерий полезности в этом вопросе заключается в следующем: служит ли наше откровение процессу роста клиента (Yalom, 1980, p. 414)? Может ли наш клиент использовать и интегрировать эту информацию? Другими словами, речь в данном случае идет о сочетании прозрачности с ответственностью, а значит, о наличии существенных ограничений в этом вопросе. Как терапевты мы вынуждены воздерживаться от всего того, что не может помочь клиенту. Ялом иллюстрирует этот фундаментальный принцип трогательной историей о двух знаменитых целителях, заимствованной у Г. Гессе.
«Иосиф, один из целителей, жестоко страдавший от ощущения собственной малозначимости и от сомнений в самом себе, отправляется в длительное путешествие, чтобы найти помощь у своего соперника, Диона. На пути, в оазисе, он рассказывает о своей беде незнакомцу, который оказывается Дионом; затем Иосиф принимает приглашение Диона отправиться вместе с ним к нему домой в качестве слуги и пациента. Со временем к Иосифу возвращаются его прежний душевный покой, сила и способность исцелять, в итоге он становится другом и соратником своего господина. И только спустя много лет Дион на своем смертном одре открывает Иосифу, что к моменту их встречи в оазисе он сам зашел в такой же тупик и находился в пути, чтобы просить помощи Иосифа» (Yalom, 1975, p. 215).
Сконцентрированность на процессе развития клиента требует от терапевта, чтобы он упоминал о фактах из своей собственной личной жизни только в исключительных случаях. Но «в исключительных случаях» не значит «никогда». Таким образом, терапевт может, как было показано выше, открыть клиенту нечто о себе, чтобы проявить тем самым свою эмпатию. Кроме того, если какое-либо событие его личной жизни тяжким грузом ложится на душу и мешает его терапевтической работе (например, смерть значимого человека), то, возможно, стоит упомянуть об этом в беседе с клиентом. А что если клиент спрашивает нас о нашей собственной философии жизни, о наших ценностях или предпочтениях? Как правило, в таком случае следует быть очень осторожным и вместе с клиентом выяснить подлинный смысл его вопроса. В большинстве случаев клиента на самом деле интересует не терапевт: такие вопросы могут быть связаны с поиском им решения своей проблемы или возникают в специфическом контексте взаимоотношений. Именно на это нам и следует обращать внимание. В целом клиентоцентрированные терапевты предпочитают воздерживаться от «личных признаний», как мне кажется, по следующей очень серьезной причине: клиент должен искать свой собственный путь. Но одно не исключает другого. Мы не должны забывать, что клиенты зачастую по косвенным данным составляют свое мнение о том, «как мы живем», так что нам все равно не удается полностью избежать собственной моделирующей роли. Само по себе это не так уж плохо, по крайней мере тогда, когда мы помогаем клиенту обрести независимость от следования чужим моделям. Если нам это удается, то мало-помалу клиент начинает воспринимать терапевта как «спутника» (Yalom, 1980, p. 407), вместе с которым и вопреки которому он может принять свое собственное решение. Чаще всего это происходит ближе к концу терапии, то есть в ее экзистенциальной фазе (Swildens, 1988, p. 54), когда клиент достигает точки, в которой он может свободно выбирать.
Из сказанного становится ясно, что откровенность терапевта редко связана с раскрытием фактов его прошлой или настоящей личной жизни. Но что же тогда может открыть терапевт? Ответ очевиден: свои собственные чувства здесь-и-теперь по отношению к клиенту и к тому, что происходит между ними во время сессии. Но и в этом терапевт сохраняет выдержку. Во внимание принимаются только устоявшиеся, длительные чувства, и, кроме того, терапевт должен спрашивать себя, уместно ли говорить о них в данный момент. Таким образом, существует и проблема своевременности, или «тайминга»: можно ли надеяться, что клиент достаточно восприимчив к моей обратной связи, к тому, как я воспринимаю наше взаимодействие, или же мне следует отдать предпочтение решению других терапевтических задач? Иногда терапевтические отношения еще не являются достаточно прочными и безопасными, и стоит поработать именно с этим. В наиболее эмоциональные, волнующие моменты нужна, возможно, только эмпатическая близость. Иногда клиенту необходимо дать возможность полностью излить свои чувства по отношению к символической фигуре терапевта, не прерывая его, не противопоставляя ему «реальности» того, что на самом деле ощущает терапевт. Но порой собственные переживания терапевта, возникшие во взаимодействии с клиентом, могут оказаться наиболее продуктивным способом углубления терапевтического процесса.
Кроме вопроса о том, что и когда терапевту следует говорить, нам стоило бы обсудить и то, каким наиболее конструктивным образом следует доносить до клиента свой опыт. Мнения об этом в литературе по клиентоцентрированной терапии можно найти, в частности, в следующих работах: Boukydis, 1979; Carchuff and Berenson, 1977; Depestele, 1989, p. 63–69; Gendlin, 1967b; Gendlin, 1968, p. 220–225; Kiesler, 1982; Rogers, 1970, p. 53–57. Все эти авторы подчеркивают важность того, чтобы экспрессивные интервенции терапевта основывались на его базовых установках. Связь с конгруэнтностью очевидна: барометр взаимодействий – переживание того, что происходит в рамках терапевтического отношения, – должен работать как следует! А это значит, что терапевт должен пристально следить за потоком своих переживаний и распознавать их значение, в достаточной степени осознавать собственный вклад в возникающие в терапевтических отношениях трудности, придерживаться определенной меры открытости при обсуждении тех или иных вопросов (но так, чтобы это не превращалось в битву по поводу того, кто же прав) и, наконец, был способен говорить о своих переживаниях с учетом всех сложностей и поворотов терапевтического процесса. В качестве иллюстрации последнего момента Роджерс приводит пример того, как терапевт может выразить свою «скуку»:
«Это переживание существует внутри сложного и постоянно меняющегося потока чувств, о которых также следует сказать. Мне хочется поделиться с клиентом и неприятным ощущением моей скуки, и ощущением того дискомфорта, который я испытываю, говоря о ней. Когда я делаю это, я начинаю понимать, что скука возникает от того, что я отдален от клиента, а мне хотелось бы быть ближе к нему. И даже когда я просто пытаюсь выразить все эти переживания, они изменяются. И мне уже совсем не скучно, когда я с предвкушением – и даже с некоторой опаской – дожидаюсь его ответа. Я даже чувствую его как-то по-новому, словно, поделившись с ним всем этим, я уничтожил то переживание, которое как барьер стояло между нами. Я даже готов услышать в его голосе недоумение и, возможно, обиду, когда он осознает, что начал говорить более искренне, потому что я отважился стать с ним реальным и настоящим» (Rogers, 1966, р. 185).
Во всем этом есть связь с безусловным позитивным отношением. Экспрессивные конфронтации терапевта наиболее эффективны тогда, когда они выстроены и исходят из глубокого проникновения в личность клиента. Поэтому терапевт не должен позволять себе слишком долго накапливать негативные переживания, чтобы оставаться достаточно открытым для клиента. Он должен ясно давать понять клиенту, что его переживания связаны не с клиентом как человеком, а с определенными аспектами его поведения. Обратная связь терапевта с клиентом должна быть как можно более ясной и конкретной: он должен показать, что именно сейчас переживает и что в поведении клиента вызвало эти переживания. Быть может, самое важное состоит в том, что терапевт должен сосредоточиться на позитивных жизненных тенденциях, скрывающихся за тревожным поведением клиента и за его собственными негативными переживаниями, и обсуждать их наряду со всем остальным. Так, в приведенном выше примере Роджерс сообщает о скрытых причинах своей скуки, которая возникает из-за желания установить с клиентом более тесный контакт. Когда мы посредством обратной связи даем понять клиенту, что его поведение нас раздражает, мы пытаемся соприкоснуться с потребностями и позитивными намерениями, прячущимися за этим поведением, и вовлечь их в наше обсуждение. Джендлин иллюстрирует это примером, касающимся установления границ:
«К примеру, я не допущу, чтобы пациент касался или обнимал меня. Я остановлю его, но такими приветливыми словами и жестами, которыми бы я встретил любое позитивное желание более тесной близости или физического контакта. Отстраняя пациента от себя рукой, я посмотрю ему в глаза и скажу, что хорошо отношусь к физическим прикосновениям и рад им, даже если не могу себе этого позволить. (В такие моменты я понимаю, что, возможно, отчасти сам придаю этим действиям позитивный смысл.
Возможно, в этом движении пациента сейчас больше враждебности, чем теплоты. Однако потребность любого человека в физическом или сексуальном контакте всегда содержит в себе теплое и здоровое начало, и я могу его распознать.)» (Gendlin, 1967b, p. 397).
Наконец, мы всегда должны направлять терапевтический процесс по клиентоцентрированному руслу, превращая его в «самораскрытие без ограничений». Лучший способ достичь этого состоит в том, чтобы оказывать свое влияние как можно более открыто. Здесь необходимо помнить два «правила общения». Во-первых, как выразился Роджерс, – это «присвоение» или передача Я-сообщений вместо Ты-со-общений: терапевт ясно дает понять, что именно в нем находится источник ощущений и, кроме того, старается сообщать о своих собственных чувствах, а не высказывать оценочные суждения в адрес клиента. Например, он не скажет: «Как вы навязчивы», а скажет: «Когда вы второй раз за неделю позвонили мне, я почувствовал, что на меня давят, словно я являюсь чьей-то собственностью.» Второе «правило общения» можно назвать, по Джендлину, «постоянной сверкой», или «открытостью тому, что будет»: после каждой интервенции – и особенно после той, которая основывалась на нашем собственном опыте, – следует заново настраиваться на ход переживаний клиента и продолжать беседу, исходя уже из него. Все это должно способствовать пониманию того, что коняструктивное самовыражение терапевта отнюдь не совпадает с отреагированием. Это скорее некая форма «дисциплинированной спонтанности», наряду и вместе с эмпатией устанавливающая некую вторую линию, по которой клиент может развивать свою «дальнейшую жизнь» как внутри терапии, так и за ее пределами в направлении новых и более удовлетворяющих его способов взаимодействия с самим собой и другими людьми. Конечно, возможны ошибки, если использовать самораскрытие безоглядно, но и полностью оставлять в стороне этот важнейший источник информации об отношениях тоже нельзя: такое упущение может существенно ухудшить качество терапевтического процесса.
Литература
Barrett-lennard, G.T. (1962), ‘Dimensions of therapist response as causal factors in therapeutic change’, Psychological Monographs, 76 (43, Whole No. 562).
Bolten, M.P. (1990), ‘Opleidingstherapie en de plaats van groepen’, Tijdschrift voor Psychotherapie, 16, 60–68.
Boukydis, R.N. (1979), ‘Caring and confronting’, Voices. The Art and Science of Psychotherapy, 15, 31–34.
Bozarth, J.D. (1984), ‘Beyond reflection: Emergent modes of empathy’, in R.F. Levant and J.M. Shlien (eds.), Client-Centered Therapy and the Person-Centered Approach: new directions in theory, research and practice (pp. 59–75). New York: Praeger.
Buber, M., and Rogers, C.R. (1957), ‘Dialogue between Martin Buber and Carl Rogers’, in H. Kirschenbaum and V L. Anderson (1989), Carl Rogers: Dialogues (pp. 41–63). Boston: Houghton Mifflin.
Carkhuff, R.R, and Berenson, B.G. (1977), ‘In search of an honest experience: confrontation in counseling and life’, in R.R. Carkhuff and B.G. Berenson, Beyond Counseling and Therapy (pp. 198–213). New York: Holt, Rinehart and Winston.
Cluckers, G. (1989), ‘“Containment” in de therapeutische relatie: de therapeut als drager en zingever’, in H. Vertommen, G. Cluckers, and G. Lietaer (eds.), De Relatie in Therapie (pp. 49–64). Leuven: Leuven University Press.
Corveleyn,J. (1989), ‘Over tegenoverdracht gesproken: hin-derpaal of hulpmiddel?’, in H. Vertommen, G. Cluckers, and G. Lietaer (eds.), De Relatie in Therapie (pp. 103-19). Leuven: Universi-taire Pers Leuven.
Depestele, F. (1989), ‘Experientiele psychotherapie: een stap in de praktijk’, Tijdschrift Klinische Psychologies 19, 1-15 en 60–81.
Gendlin, E.T. (1967a), ‘Subverbal communication and therapist expressivity: Trends in client-centered therapy with schizophrenics’, in C.R. Rogers and B. Stevens, Person to Person (pp. 119-28). Lafayette, Ca: Real People Press.
Gendlin, E.T. (1967b). ‘Therapeutic procedures in dealing with schizophrenics’, in C. Rogers et al. (eds.), The Therapeutic Relationship and its Impact: a study of psychotherapy with schizophrenics (pp. 369–400). Madison: University of Wisconsin Press.
Gendlin, E.T. (1968), ‘The experiential response’, in E. F. Hammer (ed.), Use of Interpretation in Therapy: technique and art (pp. 208–227). New York: Grune and Stratton.
Gendlin, E.T. (1970), ‘A short summary and some long predictions’, in J.T. Hart and Т. М. Tomlinson (eds.), New Directions in Client-Centered Therapy (pp. 544-62). Boston: Hough ton Mifflin.
Glover, E. (1955), The Technique of Psycho-Analysis. New York: International Universities Press.
Groen,J. (1978), ‘Spiegels en schaduwen van de analyticus’, Tydschrift voor Psychotherapie, 1, 19–27.
Kiesler, D.J. (1982), ‘Confronting the client-therapist relationship in psychotherapy’, in J. C. Anchin and D. J. Kiesler, Handbook of Interpersonal Psychotherapy (pp. 274-95). New York: Pergamon.
Kinget, M. (1959), ‘Deel I. Algemene presentatie’, in C. R. Rogers and M. Kinget, Psychotherapie en Menselijke Verhoudingen (pp. 11—171). Utrecht/Antwerpen: Spectrum and Standard.
Lietaer, G., Tombauts, J., and VanBalen, R. (eds.), Client-Centered and Experiential Psychotherapy in the Nineties. Leuven: Leuven University Press.
Mcconnaughy, E.A. (1987), ‘The person of the therapist in psychotherapeutic practice’, Psychotherapy’, 24, 303-14.
Menninger, K.A. (1958), ‘Transference and countertransference’, in K.A. Menninger, Theory of Psychoanalytic Technique (pp. 77–98). New York: Basic Books.
Pfeiffer, W.M. (1987), ‘Uebertragung und Realbeziehung in der Sicht klientenzentrierter Psychotherapie’, Zeitschrift fur Personenzen-trierte Psychologie und Psychotherapie, 6, 347–352.
Racker, H. (1957), ‘The meanings and uses of countertransference’, Psychoanalytic Quarterly, 26, 303-57.
Rice, L.H. (1974), ‘The evocative function of the therapist’, in D.A. Wexler, and L.N. Rice (eds.), Innovations in Client-Centered Therapy (pp. 289–311). New York: Wiley.
Rogers, C.R. (1951), Client-Centered Therapy. Boston: Houghton Mifflin.
Rogers, C.R. (1957), ‘The necessary and sufficient conditions of therapeutic personality change’, Journal of Consulting Psychology, 21, 97-103.
Rogers, C.R. (1961), On Becoming a Person. Boston: Houghton Mifflin.
Rogers, C.R (1962), ‘The interpersonal relationship: the core of guidance’, Harvard Educational Review, 32, 416-29.
Rogers, C.R. (1966), ‘Client-centered therapy’, in S. Arieti (ed.), American Handbook of Psychiatry (Vol. 3, pp. 183–200). New York: Basic Books.
Rogers, C.R. (1967a), ‘Some learnings from a study of psychotherapy with schizophrenics’, in С R. Rogers and B. Stevens, Person to Person (pp. 181-91). Lafayette, Ca: Real People Press.
Rogers, C.R. (1967b), ‘A silent young man’, in C. R. Rogers et al. (eds.), (1967a), op. cit. (pp. 401-16).
Rogers, C.R. (1970), On Encounter Groups. New York: Harper and Row.
Rogers, C.R. (1986), ‘Carl Rogers’s column: reflection of feelings’, Person-Centered Review, 1, 375-77.
Rogers, C.R. et al. (eds.), (1967a), The Therapeutic Relationship and its Impact: a study of psychotherapy with schizophrenics. Madison: University of Wisconsin Press.
Rogers, C.R. et. al. (1967b), ‘A dialogue between therapists’, in С. R. Rogers et al. (eds.), (1967a), op. cit. (pp. 507-20).
Rombauts,J. (1984), ‘Empathie: actieve ontvankelijkheid’, in G. Lietaer, Ph. Van Praag, and J.C.A.G. Swildens (eds.), Client-Centered Psychotherapie in Beweging (pp. 167-76). Leuven: Acco.
Shlien,J. (1987), ‘A countertheory of transference’, Person-Centered Review, 2, 15–49 (comments: 153–202/455-75).
Swildens, H. (1988), Procesgerichte Gesprekstherapie, Inleiding tot een gedifferentieerde toepassing van de clientgerichte begin-selen bij de behandeling van psychische stoornissen. Leuven, Amersfoort: Acco/De Horstink.
Tiedemann, J. (1975), ‘Angst in de therapeutische relatie’, Tijdschrift voor Psychotherapie, 1, 167-71.
Vanaerschot, G. (1990), ‘The process of empathy: holding and letting go’, in G. Lietaer, J. Rombauts, and R. Van Balen (eds.), op. cit. (pp. 269-93).
Van Balen, R (1984), ‘Overdracht in client-centered therapie. Een eerste literatuurverkenning’, in G. Lietaer, Ph. H. van Praag, and J.C.A.G. Swildens (eds.), Client-Centered Psychotherapie in Beweging (pp. 207-26). Leuven: Acco.
VanBalen, R (1990), ‘The therapeutic relationship according to Carl Rogers: only a climate? A dialogue? Or both?’, in G. Lietaer,J. Rombauts, and R. Van Balen (eds.), op. cit. (pp. 65–86).
Van Kessel, W., and Van der Linden, P. (1991), ‘Dehier-en-nu relatie met de therapeut: de interaktionele benadering’, in J.C.A.G. Swildens, O. de Haas, G. Lietaer, and R. Van Balen (eds.), Leerboek Gesprekstherapie: de clie’ntgerichte benadering. Amers-foort/Leuven: Acco.
Wachtel, P.L. (1979), ‘Contingent and non-contingent therapist response’, Psychotherapy: Theory, Research and Practice, 16, 30–35.
Wachtel, P.L. (1987), ‘You can’t go far in neutral: on the limits of therapeutic neutrality’, in P.L. Wachtel, Action and Insight (pp. 176-84). New York: Guilford.
Winnicott, D.W. (1949), ‘Hate in the countertransference’, International Journey of Psychoanalysis, 30, 69–74.
Yalom, I.D. (1980), Existential Psychotherapy. New York: Basic Books.
Yalom, I.D. (1975), Theory and Practice of Group Psychotherapy (rev. ed.). New York: Basic Books.
Эмпатия как совокупность микропроцессов
Грит Ванершот
Введение
Карл Роджерс полагал, что существуют три главных условия терапевтического взаимоотношения, которые позволяют клиенту осуществлять конструктивные личностные изменения, и наиболее важным из них является эмпатия (Rogers, 1957). Первое строгое определение эмпатии, сформулированное Роджерсом в 1957 году, многократно изменялось в ходе развития клиентоцентрированной теории и практики (в частности, в работах таких авторов, как Джендлин, Райс и др.). Точка зрения на эмпатию, представленная в данной главе, претендует на интеграцию отдельных ее трактовок. Я буду рассматривать эмпатию с трех позиций – с позиций терапевта, наблюдателя и клиента. Они аналогичны трем фазам эмпатического цикла, описанного Барретт-Леннардом (Barrett-Lennard, 1981).
С позиции терапевта эмпатия представляет собой специфическую установку на внутреннее вслушивание, особый способ проживания, характеризующийся «процессуальной» манерой функционирования. Позиция наблюдателя касается способа передачи эмпатии. Я остановлюсь на этих двух позициях весьма кратко и вовсе не потому, что о них нечего сказать; объем статьи ограничен, и я думаю, что имеет смысл более подробно остановиться на рассмотрении точки зрения клиента.
Эмпатия как установка
При описании эмпатии как установки мы будем рассматривать внутренний процесс, который имеет место у эмпатически слушающего терапевта. С точки зрения терапевта, эмпатия есть специальный способ познания. Терапевт старается познать внутренний мир клиента. Однако никто и никогда не может сделать это непосредственно. Такое «познание» означает, что внутренний феноменологический мир и состояние сознания самого терапевта, которые действительно доступны его непосредственному восприятию, должны быть по возможности приближены или почти совпадать с феноменологическим миром и состоянием сознания клиента. Терапевт достигает этого постепенным «настраиванием» на клиента. Это «настраивание» происходит путем сравнения сигналов, идущих от клиента, с откликами терапевта. Такими сигналами могут быть как вербальные, так и невербальные проявления клиентом своих чувств. Примерами внутренних откликов являются как собственные переживания и чувства терапевта, сходные с переживаниями и чувствами клиента, так и знания из других феноменологических областей, почерпнутые из фильмов, литературы, терапевтического опыта, изучения психопатологии и т. п. Основываясь на своих внутренних чувствах, терапевт формулирует гипотезы относительно внутреннего мира клиента. В этом процессе настраивания терапевт использует свое воображение и фантазию, ставя себя на место клиента. «Встать на чье-либо место» – именно такими словами обычно описывают процесс воображения, задействованный при понимании душевного состояния другого человека. Мы полагаем, что используемый Роджерсом оборот «как если бы» можно отнести к викарному, или замещающему аспекту воображения, который является важнейшим элементом эмпатического процесса.
В эмпатическом переживании терапевт и клиент совместно, воедино проживают экспрессивные реакции клиента. Простой пример: клиент плачет. То, что терапевт наблюдает непосредственно, – это слезы клиента, его сдавленное дыхание, всхлипы. Терапевт соотносит эти сигналы с чувствами, которые он сам испытал: плач есть выражение боли и горя. На основании этого он делает предположение, что клиент находится в состоянии аффекта. Вместе с клиентом он отчасти переживает его боль и горе. Но это отнюдь не означает объединения или слияния переживаний. Эмпатия не есть эмоциональная идентификация. Сам терапевт как человек не испытывает этих чувств, поскольку он переживает эти боль и горе лишь временно, так как они ограничены лишь ситуацией контакта с клиентом и постоянным осознанием того факта, что эти чувства не его собственные, а принадлежат другому. Это сохранение дистанции, неслияние с клиентом также относятся Роджерсом к условию «как если бы».
Однако чувства и мысли, возникающие у терапевта в ответ на переживания клиента, – это не более чем гипотезы, и они обязательно должны быть сверены с феноменологическим миром клиента. Терапевт осуществляет эту сверку выражением своего эмпатического понимания. С точки зрения терапевта, такое выражение означает проверку гипотезы относительно внутреннего мира клиента: эмпатический отклик и есть способ такой проверки. Это необходимый шаг в том процессе настраивания, благодаря которому терапевт глубже проникает в переживания клиента. Таким образом терапевт проверяет, насколько точно он видит и чувствует, то есть сравнивает свои собственные переживания с переживаниями клиента. И последующая реакция клиента на этот отклик позволяет терапевту скорректировать свое понимание, настроиться на его волну более точно и сензитивно. В терапевтическом отношении важно не то, что терапевт устраняет себя как личность, но сам способ, каким он включается в это отношение.
Терапевт настраивает себя, свою личность так, что становится совершенно открытым, полностью восприимчивым ко всему, что исходит от клиента. Эта открытость – ни в коей мере не пассивное «состояние»: терапевт – не пустой короб, позволяющий другому заполнять себя. Эта открытость представляет собой, по выражению Дж. Ромбо (Rombauts, 1984), активную восприимчивость.
Подобная активность предполагает действия, идущие в двух направлениях. С одной стороны, терапевт ищет в самом себе нечто, что напоминало бы ему воспринятое (увиденное, услышанное, прочувствованное) у клиента. С другой стороны, ему приходится отделять эти чувства от того особого контекста, в котором они существуют для него самого. Это двунаправленное движение необходимо для понимания клиента. Если терапевт не делает первого шага, а именно – не ищет собственных откликов, он лишь услышит сказанное клиентом, но не пропустит это через себя, не поймет смысла сказанного. Если терапевт все-таки обратится к своим чувствам, но не позаботится при этом об отделении их от того особого контекста, в котором они были представлены ему, то возникнет реальная опасность того, что вместо понимания клиента в его индивидуальности и уникальности терапевт углубится в собственные переживания и будет следовать лишь их логике. Обычно терапевт делает эти шаги почти автоматически. Трудности возникают только тогда, когда терапевт пренебрегает одним из них. Прояснить данный процесс поможет пример: рассмотрим случай клиентки, которая испытывала огромные трудности в выражении всего того, что с ней происходило. Она часто замыкалась в себе, будучи переполненной сильными эмоциями. В один из кульминационных моментов психотерапевтической сессии она сказала: «Как пароварка – вот как я себя чувствую». Терапевт ответила на это так: «Пароварка…. Это вызывает во мне чувство, как будто внутри существует огромное давление, как будто есть опасность взрыва. Вы это чувствуете?»
Что в данный момент происходит с терапевтом? Она обнаружила в себе чувства, которые помогли ей понять переживания клиентки. Конечно, это только предположение, и терапевт не может быть в нем уверена, пока не увидит отклика клиента, в данном случае – согласия, сопровождающегося явным облегчением. Важно, что терапевт не связывает эти переживания с тем контекстом, который существует в ее собственном сознании. В воспоминаниях терапевта образ пароварки связан с серией приятных воспоминаний. Вне контакта с клиенткой слово «пароварка» вызывает у нее приятное чувство, напоминая о летнем отпуске, во время которого она помогала своей бабушке стерилизовать и консервировать овощи. В переживании терапевта значимый для клиента аспект пароварки присутствует, но как существующий на периферии, скорее усиливающий, нежели подавляющий спокойное чувство «пребывания с бабушкой». И все же терапевт обращается именно к этому значимому сочетанию угрозы и опасности, чтобы затем отстранить его от контекстуальной структуры, существующей в ее сознании.
Именно отделение откликов, возникших в ответ на переживания клиента, от своей собственной специфической контекстуальной структуры делает понимание терапевта эмпатическим. Внутренняя установка, являющаяся основой эмпатического понимания, заключается в гибком использовании терапевтом своей личности, самого себя. Это означает, что, используя отклики, возникшие в ответ на переживания клиента, он освобождает их от своего личного опыта и придаваемого им самим значения. Иными словами, терапевту необходимо иметь «истинные, неподдельные» переживания, очищенные от всего того, что не касается клиента. Если же в этих переживаниях присутствует нечто постороннее, то они должны быть открыты клиенту для поправок и коррекции с его стороны. Ситуацию, когда все обстоит иначе, иллюстрирует следующий пример.
В детстве у терапевта были весьма сложные, проблемные взаимоотношения с матерью: ее мать была сердечной и чуткой, но одновременно очень властной, контролирующей женщиной с собственническими наклонностями. Вследствие этого переживания близости и теплоты для нашего терапевта оказались связаны с властью и силой и, более того, создавали достаточно большую дистанцию в ее собственных отношениях с близкими людьми. И вот терапевт начинает наблюдать клиентку, у которой не было такого «теплого гнезда» и которая постоянно ищет «хорошую мать», чтобы компенсировать этот дефицит. Терапевт чувствует угрозу в требовании клиентки и необходимость избавить ее от «болезненного» желания близких отношений.
Поскольку терапевт не способна в собственном переживании отделить теплоту и близость от силы и власти (даже если теоретически очень хорошо знает, что эти чувства не обязаны сосуществовать вместе), она не может полностью разделить взгляды клиентки. Следовательно, она не способна непредвзято консультировать клиентку, ищущую близости, и будет игнорировать все высказывания клиентки, которые могли бы изменить ее понимание проблемы. Фактически терапевт не принимает свою клиентку как уникальную личность, но лишь реагирует на нее, исходя из своей собственной проблемы.
Эмпатический отклик
Для описания различных форм выражения эмпатического понимания необходимо занять позицию наблюдателя. Какие же интервенции терапевта можно назвать эмпатическими, когда работаешь с аудио- или видеозаписью терапевтической сессии? Конечно, эмпатический отклик никогда нельзя наблюдать в отрыве от его первоосновы – внутреннего опыта самого терапевта. Также нельзя рассматривать эмпатический отклик безотносительно к его влиянию на клиента. Тем не менее это не означает, что невозможно пытаться представить вербальный ответ, характерный для эмпатического понимания терапевтом клиента. Некоторые авторы описали различные способы реагирования, которые могут считаться эмпатическими.
Так, типичным откликом в клиентоцентрированной терапии считают так называемое «отражение переживаний». Кроме того, есть описанный Джендлином икспириентальный отклик (Gеndlin, 1968), а также вызывающие воспоминания размышления и эмпатическая оценка по Райсу (Rice, 1974, 1990). Икспириентальный отклик так же, как вызывающие воспоминания отражения и эмпатическая оценка, является формой развития отражения переживаний. Терапевты клиентоцентрированного направления почувствовали настоятельную необходимость поиска и формулирования последующих, более дифференцированных форм отражения переживаний в целях выявления активного аспекта эмпатического типа реагирования. Дело в том, что три главных терапевтических условия, описанных Роджерсом в качестве необходимых и достаточных для позитивного личностного изменения, были восприняты психотерапевтами иных направлений и школ как действительно необходимые, но не как достаточные. Следствием данного обстоятельства стала нависшая над клиентоцентрированной терапией опасность поглощения другими школами психотерапии, представители которых считали клиентоцентрированный метод приемлемым лишь для создания атмосферы конфиденциальности – благоприятного фона для самых различных психотерапевтических интервенций. Существовала опасность, что практикующие психотерапевты утратят понимание того факта, что клиентоцентрированная терапия действенна и активна сама по себе.
Некоторые сотрудники и ученики Роджерса начали придавать особое значение теории процесса (Gendlin, 1968, 1970, 1974; Rice, 1974, 1983, 1984). Они старались найти и проанализировать пути, которыми клиенты приходят к позитивным изменениям. Делали они это для того, чтобы ясно описать те терапевтические интервенции, которые содействуют данным изменениям. Зачастую они исходили из многолетнего опыта работы с использованием отражения переживаний и стремились выявить те способы отражения, которые делают работу клиента действительно эффективной.
Терапевт, между тем, может искать и другие, более индивидуальные способы, чтобы передать свое эмпатическое понимание. Некоторые из них описаны Боцартом в его статье «Способы эмпатии, выходящие за пределы отражения» (Bozarth, 1984).
Воспринятая эмпатия, или Переживание эмпатии человеком, к которому проявляют эмпатию
Теперь позвольте мне вернуться к основной теме статьи: к эмпатии с точки зрения клиента. «Как я чувствую себя, когда мне эмпатизируют?» – таков вопрос. В этой связи мы можем вспомнить, что Барретт-Леннард, рассматривая три фазы эмпатического цикла, называет третью фазу «воспринятой эмпатией, или переживание эмпатии человеком, к которому проявляют эмпатию» (Barrett-Lennard, 1981, p. 95). Барретт-Леннард обращается здесь к установленному Роджерсом важному условию, а именно к тому, что клиент должен воспринять эмпатию терапевта. Это условие кажется очевидным, но оно часто упускается из виду.
Роджерс писал:
«Как было установлено, решающим условием является хотя бы минимальное ощущение клиентом принятия и эмпатии, которые терапевт испытывает по отношению к нему. И если клиент не будет ощущать к себе такого отношения терапевта, тогда с его стороны не возникнет подобных чувств, а это значит, что терапевтический процесс не может быть начат. Поскольку установки терапевта не могут быть осознаны клиентом непосредственно, то будет более правильным сказать, что поведение терапевта и его слова воспринимаются клиентом как выражение того, что терапевт в какой-то мере принимает и понимает его» (Rogers, 1957, р. 99).
Тогда возникает вопрос: если клиент ощущает эмпатию терапевта, какое влияние она на него оказывает? Другими словами, каков терапевтический эффект эмпатии? Является ли она важнейшим фактором взаимоотношений или же просто сопутствующим фактором (Rice, 1983)? Обусловлен ли терапевтический эффект эмпатии создаваемой ею атмосферой или же непосредственным воздействием конкретной эмпатической реакции?
Ясно, что мы должны говорить не о каком-то одном, отдельном терапевтическом последствии эмпатии, а о том, что у клиента индуцируется сразу несколько микропроцессов, и именно их я собираюсь обсудить далее.
Последствия атмосферы эмпатии
Терапевтический эффект эмпатии как первичный фактор установления взаимоотношений всегда предполагает наличие двух других главных условий. Частью эмпатической вовлеченности и эмпатической реакции терапевта являются безусловное позитивное принятие и конгруэнтность (Wexler, 1974; Rogers, 1975). Эмпатическая реакция – это наиболее важный для терапевта способ сообщить клиенту о принятии, преданности, теплоте и подлинной приверженности. В чем же состоит тогда икспириентальное воздействие этой подлинной и принимающей эмпатической атмосферы?
1. Ощущение своей ценности и принятости
Терапевт только тогда может быть эмпатически вовлечен в мир клиента, когда он ценит и принимает клиента таким, какой он есть, и главным образом – как обращающееся за помощью человеческое существо, наделенное только ему присущими способностями к росту и развитию. Это означает, что терапевт – определенным образом – действительно беспокоится о своем клиенте и заботится о нем. Нельзя быть хорошим терапевтом, не заботясь о людях, не переживая любое позитивное изменение клиента, не испытывая счастья от его самых незначительных поступательных шагов, не поддерживая процесс его роста.
Клиент, ощущая это отношение терапевта, постепенно начинает воспринимать себя стоящим человеком. Он учится ценить себя как человека не только потому, что хорошо работает или всегда исполняет то, о чем его просят другие, но и потому, что учится заботиться о самом себе. Барретт-Леннард описывает это так:
«То обстоятельство, что нас выслушали и услышали, особенно в напряженной и стесненной обстановке, помогает нам почувствовать уверенность в себе. Мы видим свое отражение в зеркале другого человека, ощущаем свою причастность к человечеству и понимаем, что мы не одиноки. Мы видим, что наш образ многогранен и изменчив, и ощущаем в себе новые возможности. Неявное есть элемент исцеления и роста» (Barrett-Lеnnard, 1988, р. 419).
2. Ощущение себя самостоятельной, самоценной и обладающей собственной идентичностью личностью
Эмпатизирующий терапевт подтверждает право клиента на существование. Обретение чувства «я могу существовать» – это более фундаментальное и более экзистенциальное икспириентальное знание, чем упомянутое выше ощущение «я чего-то стою». Каждый человек чувствует крайнюю необходимость в подтверждении своего существования со стороны других. Признание другим – это основа для развития человеком собственной идентичности. В этой связи Роджерс цитирует Лэнга, сказавшего: «…ощущение моей идентичности предполагает существование другого, кому я известен» (Rogers, 1975, р. 139).
3. Обретение способности принимать свои собственные чувства
Эмпатия безоценочна. Терапевт, проявляющий эмпатию, не осуждает, не выносит оценки. Клиент ощущает, что он может выражать свои чувства без деструктивных последствий, без отвержения себя терапевтом. Так облегчается самопринятие. Процитируем в этой связи Роджерса: «Если меня не осуждают, то, может быть, я не так ужасен или ненормален, как я думал. Может быть, мне не следует судить себя так сурово» (Rogers, 1975).
4. Преодоление отчуждения
Когда клиент чувствует, что то, о чем он говорит, несомненно имеет значение для терапевта, достигается двойной эффект: клиент не только ощущает себя самого более значимым, но и начинает понимать, что он не такой уж ненормальный, странный и чудаковатый, как он раньше думал и чего так боялся.
Роджерс описывает эти переживания от лица воображаемого клиента следующим образом:
«Я говорил о сокровенных, скрываемых отчасти даже от самого себя чувствах, о чувствах странных, возможно, ненормальных, – тех чувствах, которыми я не только ни с кем не делился, но которые оставались неясными даже для меня. И все же другой человек понял мои чувства, понял их даже более ясно, чем я. И если кто-то еще знает о моих чувствах и понимает их, тогда я не так уж странен, не так отчужден или отвергнут. Я что-то значу для другого человека. Значит, я установил связь и даже отношения с другими. И я больше не одинок» (Rogers, 1975, р. 7).
Роджерс полагает, что этот пример может объяснить один из наиболее значимых результатов в исследовании шизофрении: у пациентов, консультировавшихся у психотерапевтов с выраженной способностью к эмпатии, наблюдалось резкое снижение шизофренической патологии.
5. Развитие способности доверять собственному опыту
Терапевт, проявляющий эмпатию, концентрируется на переживаниях клиента и следует за ними. Таким образом клиент постепенно учится концентрироваться на своих переживаниях, и в ходе терапии он начинает понимать, что он может положиться на свой опыт и что этот опыт может руководить его поведением.
Эта способность может пригодиться ему впоследствии при решении новых проблем. Клиентоцентрированная терапия не имеет дела с симптомами, а учит клиента взаимодействовать с собой и с окружающим миром иным, икспириентальным путем.
«Многие люди, обратившиеся за психотерапевтической помощью, видят себя либо идущими наугад, без надежного путеводителя, либо следующими по маршрутам, жестко заданным извне, либо стоящими перед каждым новым выбором с ощущением, что им недостает данных для принятия решения. Однако ключ ко многим решениям находится во внутреннем знании. И если клиент сможет войти с ним в соприкосновение и начнет использовать его как заслуживающий доверия путеводитель, то он сможет более уверенно распоряжаться собственной жизнью» (Rice, 1983, p. 44).
Воздействие конкретной эмпатической реакции терапевта
Обсудив возможности эмпатии в обеспечении терапевтического климата, обратимся теперь к ее роли в решении терапевтической задачи. Райс (Rice, 1983) определяет факторы терапевтических взаимоотношений, обусловленных данной задачей, как такие, которые дают клиенту возможность продуктивно овладевать различными подходами к самопознанию и росту. В любой терапии клиент вовлечен в последовательность терапевтических задач, которые мы можем считать составными компонентами единого терапевтического процесса. Факторы взаимоотношений, обусловленные задачей, – это те аспекты межличностных взаимодействий, которые способствуют постановке и выполнению терапевтических задач. Само терапевтическое взаимоотношение здесь понимается как рабочая среда. Эмпатия терапевта есть не только первостепенный по своей важности фактор взаимоотношений, но и фактор, в значительной степени содействующий решению определенных задач, способствующий определенным микропроцессам. Теперь мы подробно их рассмотрим.
Существуют две основные группы микропроцессов: 1) углубление и фасилитация переживаемого и 2) когнитивное переструктурирование. Это деление, конечно, условное, оно осуществляется в дидактических целях. Следует сразу же подчеркнуть, что в сложной реальности терапии эти процессы тесно взаимосвязаны.
1. Углубление и фасилитация переживаемого
Роджерс писал:
«Когда люди чувствуют, что их понимают, они начинают теснее соприкасаться с более широким диапазоном своих переживаний. Это дает им возможность лучше понять себя и более гибко управлять своим поведением. Если эмпатия была верной и глубокой, они смогут дать волю потоку своих переживаний и позволить ему свободно течь по своему руслу» (Rogers, 1975, р. 8).
В описанном Роджерсом процессе углубления и облегчения переживаемого, который начинается с ощущения эмпатической понятости себя другим человеком, мы можем выделить два микропроцесса:
1. Вхождение в более непосредственный и тесный контакт с переживаемым
Важное значение эмпатического отклика состоит в том, что он помогает клиенту достичь большего контакта с содержанием проговариваемого и ощущаемого в данный момент. Мы считаем, что в этом – одна из основных функций точной эмпатии первого уровня. Верное отражение переживаний помогает клиенту глубже понять то, что он пытался сказать, и постичь эмоциональную нагрузку его слов. «Вам надо оживить то, о чем вы только что говорили» – таков совет Мартина терапевту (Martin, 1983). Скрупулезное отражение чувств замедляет рассказ клиента. В итоге у клиента появляется время и возможность глубже осмыслить свои слова и более полно пережить их воздействие.
Тем самым терапевт помогает клиенту реально воспринять то, что он сам только что сказал. В этом случае эмпатический отклик выполняет критическую функцию. Мартин (Martin, 1983) сравнивает работу эмпатизирующего терапевта с работой художника. Терапевт собирает весь материал, который клиент приносит во фрагментах, складывает их вместе и, держа перед клиентом как яркую картину, говорит ему: «Посмотри: это то, что ты сказал. Мы должны посмотреть на сказанное во всей его сложности и запутанности. Смотри» (Martin, 1983, р. 32). Более того, точное отражение чувств помогает клиенту более остро и цельно пережить то, что он в данный момент хочет выразить. После точного пересказа или даже после пошагового повтора сказанного клиентом терапевт зачастую слышит: «Это не то, что я имел в виду, это больше похоже на…» Остается лишь надеяться, что терапевт не отреагирует на это так: «Но вы только что сами это сказали!» – и будет достаточно благоразумен, чтобы понять: бывшее минуту назад правдой уже не совпадает с теперешним переживанием клиента.
Отклик в форме переживания означает, что реакция терапевта направлена на первопричину, порождающую слова, а не на слова как таковые. Именно через этот процесс проходит клиент. Он тоже глубже постигает первопричину своих слов и потому может более точно высказать то, что раньше выражалось им весьма неопределенно. Джендлин (Gendlin, 1970) называет это важной стадией процесса фокусирования – обращением к ощущаемому «нутром» смыслу, что дает непосредственный доступ к содержанию переживаний.
«Если клиент выслушан с пониманием и получил ответ терапевта, то он может прямо обратиться к внутреннему содержанию своей проблемы. Затем на какой-то момент он может отложить в сторону свои лучшие надежды или худшие опасения по поводу того, что он такой, какой есть, и обратиться прямо к смыслу сказанных им слов. Затем он может сказать примерно следующее: “Хорошо, я знаю, что в этом нет смысла, но все же тут что-то есть” – или: “Мне абсолютно неясно, что со мной происходит, но я достаточно определенно это чувствую”» (Gendlin, 1970, р. 142).
В этом отрывке описана важная составляющая процесса вхождения клиента в больший контакт с его собственными переживаниями: терапевт, посредством своей эмпатической вовлеченности, выраженной в его эмпатическом отклике, помогает клиенту противостоять тому внутреннему критику, который стремится представить прочувствованные ощущения как бесполезные, нереалистичные, саморазрушительные или нелепые. Таким образом у клиента появляется возможность непосредственно обратиться к своим переживаниям. Он, например, может сказать: «Чувствую, что со мной должно произойти что-то страшное и ужасное. Однако это, конечно, смешно. Нужно лишь принять все это. Однако я ощущаю, что близок к панике».
Когда клиенту, консультируемому эмпатически реагирующим терапевтом, удается удержать свое внимание на смутно осознаваемой, но тем не менее явно ощущаемой внутренней реакции, он получает возможность выразить словами некоторые ее основные аспекты. Как только клиенту удается сформулировать некоторые основные аспекты прочувствованного ощущения, он обычно начинает более интенсивно и ярко переживать значение своих чувств. Клиент испытывает все больше энтузиазма и надежды, прямо обращаясь к себе. Такое прямое обращение к своим внутренним переживаниям все более и более расценивается как: «Я в контакте с самим собой».
Достижение большего контакта с самим собой – это весьма болезненный, но в то же самое время и умиротворяющий, приносящий облегчение процесс. Болезненный – потому, что клиенту часто приходится иметь дело с чувствами, доставляющими дискомфорт, со смутной тревогой, что «что-то не так», с тем, что можно назвать непривлекательной темой для разговора.
Но все же парадокс состоит в том, что как только клиент решился обсудить неприятную, пугающую его тему, собрался сосредоточить свое внимание на прочувствованных ощущениях по поводу того, о чем он говорит, его тревога ослабевает. Чем ближе клиент подходит к осмыслению некоторых сторон того, что его пугает, тем больше он испытывает облегчение. Прямое обращение к значению переживаемых чувств приносит даже улучшение физического самочувствия. Суммируя все сказанное, можно утверждать, что клиент, выслушивая от терапевта «повторы» своих высказываний, позволяет и дает возможность (место и время) резонировать своим собственным словам. Поэтому он может лучше понять первопричину своих слов и, прислушиваясь ко всему своему физическому состоянию, может более отчетливо и определенно сформулировать словами то, что он хочет выразить (см. «достижение более отчетливого контакта…» по Райсу и Гринбергу: Rice and Greenberg, 1990).
2. Переход к новым аспектам переживаемого
Эмпатический отклик терапевта приводит клиента в соприкосновение с теми сторонами переживаемого, которые он до этого едва ли осознавал. Такой отклик помогает клиенту продвигаться все дальше и дальше в «джунгли» переживаемого. Особенно сильно этот процесс стимулирует глубокий эмпатический отклик. Под «глубоким эмпатическим откликом» я имею в виду продвинутую эмпатию, эмпатическую догадку, эмпатическое непонимание, исследовательские вопросы, предположительные суждения, ответные переживания и всплывающие в памяти чувства. Эмпатический отклик помогает выявить скрытое. В некоторых случаях он может реально помочь восполнить переживания клиента— это происходит тогда, когда клиент, исследуя свой собственный опыт, как бы наталкивается на стену и совершенно сбивается с пути. Таким образом эмпатизирующий терапевт активно включается в разблокирование переживаний клиента. Он может использовать точную символизацию – подходящее слово или правильный вопрос в нужный момент, – которая вновь внесет в процесс определенные аспекты неосознанного переживания.
В терапии клиент концентрируется на переживаемом, особенно на своем прочувствованном ощущении: неясном, реальном, физически ощущаемом чувстве, нуждающемся в объяснении. Прочувствованное ощущение – это, так сказать, точка соприкосновения с тем, что в данный момент представляет собой неявно выраженное переживаемое. Прочувствованное ощущение, с которым клиент соприкасается в данный момент, взаимодействует с символами (словами, образами, возникшими у клиента или предлагаемыми ему терапевтом). При этом выявляются скрытые значения, вырисовывается целостное понимание. Символ может привнести часть неявно выраженного переживаемого в процесс осознания конкретного ощущения, что снова может раскрыться в новых символах. Именно этот процесс мы здесь и обсуждаем.
Например, клиентка обратилась к терапевту с жалобами на «плохое самочувствие», осмысливая его как свидетельство болезни. Она жаловалась на головокружение, боли в желудке, приступы тошноты и другие физические симптомы, которые вызывали у нее тревогу. В процессе психотерапии она начала выяснять, что означает эта всепоглощающая тревога, откуда она появилась и т. д. Однажды, когда клиентка в очередной раз сказала терапевту о своем чрезвычайно плохом самочувствии на прошлой неделе, терапевт привлек ее внимание к факту, что «чувствую себя плохо» может также означать «чувствую себя неправильно». Таким образом, терапевт придал другое значение утверждению клиентки, то есть перевел ее утверждение «плохо» в моральный контекст «хорошо или плохо». Это вызвало в клиентке множество откликов. К ней вернулись воспоминания об ощущении себя грешной и плохой, когда она делала что-то, что не нравилось ее родителям или школьной учительнице.
Таким образом, плохое самочувствие можно представить как перемещение на физический уровень своего негативного образа. И этот образ, эти скрытые значения стали доступными для клиентки или, другими словами, были включены в процесс благодаря усилиям терапевта. И поскольку сам клиент часто не в состоянии подыскать для себя подходящую символизацию, то подобный вклад терапевта, без сомнения, можно назвать стимулирующим. Поэтому взаимодействие между переживанием и символами, которое могло бы приостановиться без такого содействия терапевта, может теперь продолжаться. Так клиент получает больший доступ к своим переживаниям, входит в соприкосновение с более обширной частью своего чувственного мира и в этом смысле становится более конгруэнтным.
Джендлин (Gendlin, 1970) называет этот процесс «раскрытием». Переживаемое раскрывается постепенным и последовательным прояснением прочувствованного ощущения, а также резким «открыванием», при котором клиент испытывает значительное физическое облегчение и внезапное понимание. Зачастую это понимание еще не вполне осознанно: клиент еще не нашел слов высказать то, что, собственно, он «получил», но знает, что может об этом говорить.
Раскрытие прочувствованного ощущения не приносит решения: выявление скрытого не решает проблем. Но все же нечто уже изменилось. Прежние чувства теперь имеют более широкое значение. Например, смутно ощущаемая тревога, возникшая в некой ситуации и, казалось бы, не имеющая причины, теперь становится совершенно понятной. «Конечно, вот почему я так боюсь», – открывает для себя клиент.
Как только проблема представлена в таком виде, с ней уже кое-что можно сделать. И даже если не возникает немедленного решения, нечто все-таки изменилось: клиенту стало легче оттого, что он теперь стал понятнее самому себе, или оттого, что наладил более тесный контакт с самим собой. И клиент, с точки зрения этого вновь приобретенного самопознания, совершенно по-новому переживает и перерабатывает те же самые ситуации и проблемы.
Прояснение скрытых сторон переживаний или значений «на грани» «осмысленных» чувств может быть весьма болезненным. Например, клиент рассказывает терапевту, что когда он оказался в тяжелой ситуации, то сначала уединился, а затем дал волю своим чувствам. При этом клиент лишь воображает то место, куда он удалился. Терапевт просит подробнее описать это место. Клиент описывает подземелье в средневековом замке: толстые прочные стены, покой, тишина, никаких непрошеных гостей, безопасность. Терапевт представляет себе подземелье таким, каким его описывает клиент, но также отмечает, что образ подземелья вызывает в нем самом ощущения холода, мрака, покинутости и одиночества. Клиент задет и шокирован так, что у него перехватывает дыхание. В этот миг он соприкоснулся со своим глубочайшим одиночеством, которое так много лет пытался отрицать. Эмпатическая рефлексия терапевта заставила клиента соприкоснуться с очень болезненными переживаниями, которые помогли ему яснее ощутить смутное чувство неудовлетворенности и отчетливее понять, что оно означает.
2. Когнитивное переструктурирование
Эмпатический отклик терапевта также играет важную роль в когнитивной переработке разнообразной информации, получаемой клиентом. Этот отклик более значим, чем информация, поступающая к клиенту как из внутренних, так и из внешних источников. Векслер, наиболее видный представитель когнитивного направления, определяет терапевта как «искусственный информационный процессор» (Wexler, 1974, р. 97). Терапевт выполняет эту функцию посредством эмпатического отклика. Эмпатический отклик, по мнению Векслера, – это попытка структурировать и сформулировать значение той информации, которая поступает к клиенту. Хороший эмпатический отклик помогает клиенту более полно охватить и структурировать получаемую им информацию – по сравнению с тем, как это бы он сделал самостоятельно.
Прояснить эту мысль можно на примере (Martin, 1983, р. 36). Клиент говорит: «Много раз мне казалось, будто люди… я не знаю. по-настоящему противны. нет, не противны. они
милы, как мне кажется, по крайней мере некоторые, которых я знаю». Терапевт может ответить: «Я не уверен, что полностью понял сказанное, но позвольте мне попробовать понять. Похоже, вы оказались в замешательстве. пытаясь понять, как относятся к вам люди. Те, кто значим для вас, как вы полагаете, кажутся милыми, но в то же самое время это не совсем так, потому что они в некотором отношении вам неприятны. Это близко к тому, что вы имеете в виду?» Терапевт, структурируя несвязную речь клиента, в то же время структурирует и его чувства.
Каким же образом хороший эмпатический отклик облегчает переработку информации? Поставим этот вопрос иначе: какие свойства хорошего эмпатического отклика способствуют лучшей переработке информации?
Выделим три микропроцесса, три различных способа, посредством которых эмпатический отклик способствует лучшей переработке информации. Это (1) фокусирование внимания клиента, (2) припоминание и (3) упорядочение информации. Когда высказывания клиента указывают на наличие автоматической и ограниченной модели схематической переработки, тогда терапевт, эмпатически реагируя, может вызвать один из этих трех процессов.
Конкретные признаки, указывающие на такую автоматическую и ограниченную информационную переработку, следующие: описание сложного переживания коротко и сжато; многозначительные высказывания, богатые субъективными значениями, не совсем понятными терапевту; стереотипные уточнения типа «надо», «следует», «должен» (Toukmanian, 1990, р. 313).
1. Фокусирование внимания клиента
Эмпатические интервенции терапевта, направленные на те признаки, которые указывают на ограниченную переработку информации клиентом, заключаются в том, чтобы фокусировать на них внимание клиента посредством пересказа, отражений и предложений пояснить сказанное (Toukmanian, 1990, р. 313; Wexler, 1974). Эмпатический отклик сосредоточивает внимание клиента на тех аспектах информации, которые сам клиент игнорирует. Клиент склонен отбирать те аспекты значения, которые легче и быстрее всего могут быть организованы в рамках уже существующих у него правил и схем. Это приводит к утрате клиентом информации, значимой для последующей переработки, а зачастую утрачивается именно та информация, которая могла бы изменить истолкование и переживание клиентом данной ситуации.
Приведем пример: женщина, по опыту знающая мужчин как авторитарных, грубых в обращении и агрессивных, будет склонна видеть в каждом мужчине только эти черты и игнорировать такие их свойства как нежность, способность проявлять внимание и заботу.
Другой пример: клиентка постоянно говорит о нелегких женских обязанностях и той тревоге, которую вызывает в ней постоянная мысль о бремени этих забот. Но она никогда не упоминает о позитивной стороне жизни, то есть о возможности принимать свои собственные решения, делать свой собственный выбор, пользоваться большей свободой, делать то, что она хочет, когда хочет и как хочет. Когда терапевт обращает ее внимание на все эти возможности, она сначала испытывает удивление. Но чем глубже «просачивается» в нее эта мысль, тем большее облегчение она испытывает.
Ограниченность объема кратковременной памяти часто приводит к тому, что клиент лишь слегка касается некоторой информации, но упускает ее из виду из-за поступления другой. Тогда терапевту следует повторно сфокусировать внимание клиента на предыдущей информации, иначе она будет утеряна. Терапевту сделать это легче, чем клиенту, потому что у него, по сравнению с последним, актуализировано гораздо меньше информации.
Подводя итог, можно сказать, что терапевт заботится о том, чтобы никакая значимая информация не была потеряна для переработки клиентом. Чтобы выполнить это, терапевту следует сохранять необходимую дистанцию и не дать увлечь себя в сторону ограниченному процессу переработки, в который спонтанно вовлечен клиент.
Выше мы утверждали, что терапевт фокусирует внимание на значимой информации, которая упускается клиентом. Тогда возникает вопрос: что есть значимая информация, а что – нет? Что является критерием для терапевта, чем руководствуется терапевт при отборе значимых фактов, а что следует игнорировать? Векслер отвечает, что терапевт должен отбирать те аспекты, которые являются значимыми для центральных моментов жизнедеятельности клиента или же кажутся незавершенными и трудными для переработки. Другими словами, это аспекты, значимые для клиента в том или ином отношении. Они сами обнаруживают себя в таких невербальных проявлениях, как, например, дрожь в голосе, подрагивающие губы, неожиданная смена позы и т. п. Именно в такой момент терапевт может прервать рассказ клиента и сказать примерно следующее: «У меня такое ощущение, что в сказанном вами есть нечто такое, что как-то вас задевает. Вы можете остановиться на этом чуть подробнее?» Таким образом он может сфокусировать внимание клиента на этом моменте.
2. Припоминание информации
Второй микропроцесс имеет отношение к припоминанию необходимой информации, а именно информации, ассоциированной с разными сторонами некоего определенного опыта. Тукманян называет этот процесс фасилитацией припоминания прошлого опыта (Toukmanian, 1990, р. 314). Векслер и Райс называют его выявлением новых или утраченных смыслов (Rice, 1974, 1984; Wexler, 1974). Терапевт старается помочь клиенту восстановить прошлый опыт настолько полно, насколько это возможно. Эмпатический отклик помогает извлекать из памяти забытые воспоминания. Вызывающие воспоминания отражения, описанные Райсом, являются самым лучшим средством оживления воспоминаний.
Этот микропроцесс служит двум главным целям. Во-первых, он помогает клиенту получить более полную информацию для его дальнейшего самоисследования. Во-вторых, он предоставляет терапевту возможность установить тот опыт клиента, который был неадекватно переработан в прошлом, и убедиться в том, что теперь он проработан. Поскольку переработка информации в большей степени опирается теперь на данные опыта, клиент получает возможность сломать старые, ограничивающие схемы и заменить их новыми, позволяющими более точно перерабатывать все значимые икспириентальные данные.
3. Упорядочение информации
Хорошее упорядочение информации ведет к дальнейшей дифференциации и интеграции новых аспектов проблемы. Но если клиент сам пытается упорядочить информацию, зачастую это приводит либо к затруднениям в дальнейшей переработке, либо к полной остановке этого процесса. Эмпатический отклик терапевта может облегчить дальнейшую дифференциацию и интеграцию новых сторон проблемы.
Терапевт фокусирует свой дифференцирующий эмпатический отклик на том значимом аспекте информации, вызванной из памяти клиента, который был им неадекватно переработан. Этот отклик помогает клиенту более ясно увидеть и четко проработать определенный аспект проблемы. Или, другими словами, надо поставить вопрос о недостаточно дифференцированных сторонах проблемы таким образом, чтобы клиент смог проработать их самостоятельно. Тукманян приводит пример, в котором клиентка сообщает своему терапевту, что данная ситуация является для нее «эмоциональной расплатой». Терапевт ставит вопрос об этом выражении «эмоциональная расплата», чтобы подвести клиентку к прояснению того смысла, который имеет для нее это выражение.
С помощью интегрирующего эмпатического отклика терапевт стремится уловить общий смысл тех нюансов, которые сам клиент в данный момент синтезировать не в состоянии. Пример поможет пояснить этот процесс.
Это пример из статьи Векслера (Wexler, 1974). Клиентка обсуждает свои взаимоотношения с мужем, которого она собирается оставить.
К1: Я чувствую, что мне не надо столь сильно винить себя за то, что я не любила его. Я чувствую, что вроде бы заботилась о нем. Но я думаю, наверное, это хорошо, что о ком-то ты можешь заботиться только так, а ком-то – больше. И я знаю, что могу заботиться о ком-то намного больше, чем заботилась о нем. Или, может быть, я себя обманываю. Я не знаю.
Т1: Но вы так чувствуете. Возможно, вы – а в чем-то он – не можете заботиться о другом человеке с той любовью, на которую способны.
К2: Именно так! И это именно то, что я хочу – заботиться о ком-то в полную силу, от всей своей души… И я хочу, чтобы другие точно так же заботились обо мне.
Иногда различие, существующее между дифференцирующей и интегрирующей формами эмпатии, может быть до некоторой степени стерто. Подчас эмпатический отклик обслуживает обе эти функции. Для клиентов, неупорядоченно перерабатывающих информацию, отклик терапевта зачастую будет выполнять интегрирующую функцию, поскольку такие клиенты склонны прорабатывать сразу несколько аспектов своего опыта, но не в состоянии синтезировать их и определить общий смысл.
Например, клиент рассказывает одну историю за другой. Эти истории никак не связаны между собой. Дело терапевта – понять эти рассказы, то есть определить значение каждого из них. Терапевт должен спросить себя: что хочет сообщить клиент? И только после того, как терапевт поймет значение очередного рассказа, клиент может переходить к следующему. Важно, чтобы терапевт концентрировался на значении, общем смысле рассказа, а не на его конкретном содержании.
Дифференцирующий отклик уместен тогда, когда клиент стремится к преждевременному завершению переработки информации, оставляя важные стороны без тщательной проработки. В результате клиенту не удается изменить свои переживания. Недостаточная проработка информации довольно типична для терапии. Поэтому дифференцирующий отклик терапевта – часто встречающаяся интервенция.
Заключение
Эмпатизирование – это процесс взаимодействия между двумя людьми, в ходе которого человек, проявляющий эмпатию, постоянно готов настраиваться на другого. Это означает, что эмпатизирующий готов на время отвлечься от своих собственных переживаний и представлений. Эмпатически слушающий терапевт непрерывно и плавно лавирует между «обращением к себе» и «отодвиганием себя в сторону». Следовательно, терапевт должен действовать процессуально ориентированным способом.
Чтобы эмпатически понять клиента, терапевт использует различные коммуникативные средства, которые имеет в своем распоряжении человек: вербальные и невербальные; наблюдение, слушание, настраивание, говорение, и снова наблюдение, слушание, настраивание и т. д. В данном контексте «настраивание» – это нахождение терапевтом в самом себе переживаний, образов, воспоминаний и смыслов, соответствующих тому, что он ощущает (видит, слышит, чувствует) вместе с клиентом.
Эмпатизирующий терапевт обращается не только к когнитивным возможностям клиента: включено также и его телесное ощущение. Он старается быть реально ощутимым для клиента и установить с ним подлинный контакт. Для этого эмпатически слушающий терапевт постоянно побуждает клиента раскрываться не только для него, но также для самого себя. Тем самым терапевт приглашает клиента стать в большей степени самим собой. Проявляющий эмпатию терапевт не только предлагает клиенту комфорт и теплое понимание, бальзам для ран и одиночества, но также побуждает его к внутренней работе. Он ставит клиента перед лицом трудной и часто болезненной задачи дальнейшего исследования своих переживаний. Эмпатизирующий терапевт предлагает клиенту не «теплое гнездо», чтобы тот в нем согрелся, но скорее понимающее отношение, в котором, с одной стороны, проявляет уважение к его уникальности, а с другой стороны – постоянно призывает его расти.
Результаты исследований позволяют утверждать, что эмпатия (особенно эмпатия, воспринимаемая клиентом) является важной терапевтической переменной. Тем не менее проведенные к настоящему времени исследования эмпатии не позволяют подтвердить предположение Роджерса о том, что эмпатия – необходимое базовое условие личностных изменений, поскольку, во-первых, остается еще много вопросов относительно конструктивной валидности операционального определения эмпатии и, во-вторых, в большинстве проведенных исследований изучались только некоторые составляющие эмпатической установки.
В заключение мне хотелось бы сказать несколько слов по поводу обучения эмпатии. Быть эмпатизирующим – это не дар, принадлежащий лишь немногим, и не техника, которую можно освоить без приверженности и вовлеченности. Это глубинная человеческая способность к контакту, которую можно совершенствовать. А для этой цели требуется как обучение коммуникативным навыкам, так и работа над своей собственной личностью посредством индивидуальной терапии. При обучении эмпатии оба эти аспекта требуют нашего внимания.
Мне хотелось бы завершить главу, процитировав Роджерса. Он прекрасно выражает самую суть нашего обсуждения: «Возможно, это описание проясняет то обстоятельство, что эмпатизирование – это сложный, предъявляющий много требований, преисполненный силы, и, кроме того, утонченный и благородный способ бытия» (Rogers, 1975, р. 4).
Литература
Barrett-lennard, G.T. (1981), ‘The empathy cycle: refinement of a nuclear concept’,Journal of Counseling Psychology, 28, 91-100.
Barrett-lennard, G.T. (1988), ‘Listening’, Person-Centered Review, 3 (4), 410-25.
Bozarth, J.D. (1984), ‘Beyond reflection: emergent modes of empathy’, in R.F. Levant and J.M. Shlien (eds.), Client-Centered Therapy and the Person-Centered Approach: new directions in theory, research and practice (pp. 59–75). New York: Praeger.
Gendlin, E.T.. (1968), ‘The experiential response’, in E. Hammer (ed.), The Use of Interpretation in Treatment (pp. 208-27). New York: Grune and Stratton.
Gendlin, E.T. (1970), ‘A theory of personality change’, inJ.T. Hart and Т.М. Tomlinson (eds.), New Directions in Client-Centered Therapy (pp. 129-74). Boston: Houghton Mifflin.
Gendlin,E.T. (1974), ‘Client-centered and experiential psychotherapy’, in D.A. Wexler and L.N. Rice (eds.), Innovations in Client-Centered Therapy (pp. 211-46). New York: John Wiley and Sons.
Martin, D.G. (1983), Counseling and Therapy Skills. Belmont, Ca.: Brooks and Cole.
Rice, L.N. (1974), ‘The evocative function of the therapist’, in D.A. Wexler and L.N. Rice (eds.), Innovations in Client-Centered Therapy (pp. 289–311). New York: John Wiley and Sons.
Rice, L.N. (1983), ‘The relationship in client-centered therapy’, in N.J. Lambert (ed.), Psychotherapy and Patient Relationship (pp. 36–60). Homewood: Dow Jones-Irwin.
Rice, L.N. (1984), ‘Client-tasks in client-centered therapy’, in R.F. Levant and J.M. Shlien (eds.), Client-Centered Therapy and the Person-Centered Approach: new directions in theory, research and practice (pp. 182–202). New York: Praeger.
Rice, L.N., and Greenberg, L.S. (1990), ‘Fundamental dimensions in experiential therapy: new directions in research’, in G. Lietaer, J. Rombauts, and R. Van Balen (eds.), Client-Centered and Experiential Psychotherapy in the Nineties (pp. 397–414). Leuven: University Press.
Rogers, C.R. (1957), ‘The necessary and sufficient conditions of therapeutic personality change’, journal of Consulting Psychology, 21, 79-103.
Rogers, C.R. (1975), ‘Empathy: an unappreciated way of being’, The Counseling Psychologist, 5(2), 2-10.
Rombauts,J. (1984), ‘Empathie: actieve ontvankelijkheid’, in G. Lietaer, Ph. van Praag, and J. Swildens (eds.), Client-Centered Psychotherapie in Beweging (pp. 167-76). Leuven: Acco.
Toukmanian, S.G. (1990), ‘A schema-based information processing perspective on client change in experiential psychotherapy’, in G. Lietaer, J. Rombauts and R. Van Balen (eds.), Client-Centered and Experiential Psychotherapy in the Nineties (pp. 309-26). Leuven: University Press.
Wexler, D.A. (1974), ‘A cognitive theory of experiencing, self-actualization, and therapeutic process’, in D.A. Wexler and L.N. Rice (eds.), Innovations in Client-Centered Therapy (pp. 49-116). New York: J. Wiley and Sons.
Любовь как необходимое условие: клиентоцентрированный подход за пределами Я
Дэвид Брэзиер
Предисловие
Карл Роджерс был убежден, что «заниматься психотерапией невозможно, не определив основных представлений о природе человека». Он утверждал: «Желательно, чтобы такие основополагающие представления были эксплицированы и четко сформулированы» (Rogers, 1957, см.: CRR, p. 402). Данная глава – вклад в дискуссию об этих базовых представлениях и, в частности, о том, следует ли рассматривать природу человека как ориентированную на его собственное Я или на других людей? Мне хотелось бы начать это обсуждение, предложив читателям проследовать от простых соображений относительно психотерапии вообще к обсуждению того, что же реально способствует психологическому росту и развитию человека. Ниже я детально представлю разные точки зрения на дискуссию по данной теме.
Об альтруизме как внутреннем условии эффективной терапии
В клиентоцентрированной терапии психотерапевт демонстрирует безусловно позитивное принятие клиента (Rogers, 1961, p. 283). Для того чтобы полностью сконцентрироваться на клиенте, терапевт как бы оставляет свое Я в стороне (Rogers, 1951, p. 35). Проявление глубокой эмпатии – это чисто альтруистическая деятельность. Роль терапевта или любого другого оказывающего помощь человека предполагает «взаимоотношения, в которых по крайней мере один из участников стремится содействовать росту (развитию, достижению большей зрелости, улучшению функционирования, умению использовать свой собственный опыт) другого человека» (Rogers, 1958, см.: CRR, p. 108).
В процессе этих совместных усилий клиент в отличие от терапевта концентрируется на своем Я (Rogers, 1951, p. 136). Именно изменения в восприятии и установках клиента по отношению к себе часто рассматриваются как критерий эффективности психотерапии. Клиент сосредоточивается на своем внутреннем мире. В процессе этого он соприкасается с прочувствованным ощущением на границе своего сознания (Gendlin, 1978). Следуя за этим «краем», клиент «актуализирует» свое Я.
Данные положения являются исходными посылками, хорошо известными всем терапевтам, работающим в рамках клиентоцентрированного подхода. Согласно теории Роджерса, если психотерапевт способен создать атмосферу безусловного позитивного принятия, выраженного в форме точной эмпатии, то клиент может конструктивно изменить свою личность (Rogers, 1957).
Далее, касаясь этих базовых принципов, которые четко определяют необходимые условия роста и развития человека, я хотел бы сформулировать свой первый вопрос: «самоактуализируется» ли терапевт в ходе психотерапии в той же степени, что и клиент? Роджерс предполагал, что роль клиента в этом взаимодействии состоит в обеспечении его психологического роста, однако мы можем спросить: а справедливо ли все это для роли терапевта?
Если мы отвечаем, что роль терапевта не заключается в обеспечении его собственного развития, возникают дальнейшие вопросы: стоит ли вообще заниматься психотерапией, в чем, собственно, состоит интерес терапевта и насколько может хватить этого интереса? С другой стороны, если роль терапевта все-таки способствует его психологическому росту и развитию, если процесс психотерапии так же терапевтичен для самого психотерапевта, как и для клиента, то тогда, как мне кажется, обнаруживается другая группа «достаточных условий», отличающихся от тех, которые предлагаются в качестве «необходимых».
Действительно, клиент, скорее всего, не относится к терапевту ни со сколько-нибудь адекватной эмпатией, ни с безусловным позитивным принятием. Согласно теории Роджерса, он по определению инконгруэнтен. Итак, если психотерапевтический процесс способствует личностному росту и развитию терапевта, можно предположить, что это происходит благодаря преимущественному вниманию к другому человеку, а не к себе, отказу от собственных интересов и занятию полностью альтруистической позиции независимо от того, будут ли проявлены по отношению к самому психотерапевту эмпатия, позитивное принятие и конгруэнтность. Если личностному росту способствуют только те условия, которые создаются для клиента, то позиция психотерапевта – это позиция самопожертвования.
Мы могли бы, для полноты картины, попытаться решить данную дилемму, выдвинув мысль о нейтральной позиции психотерапевта, однако мысль эта никуда нас не приведет. Если роль терапевта не способствует его личностному росту и не препятствует ему, то тогда терапевты – настолько, насколько это касается их личной жизни, – будут попросту зря тратить время, занимаясь своей профессиональной деятельностью.
Интуитивно мы чувствуем правомерность утверждения, что работа терапевта способствует его психологическому росту и развитию. Можно сказать, что и сам Роджерс «самоактуализировался» благодаря своей психотерапевтической, а не клиентской практике. Итак, если мы признаем, что позиция терапевта способствует его развитию, то, я полагаю, следует допустить существование по крайней мере второй группы «необходимых и достаточных условий».
Однако, когда мы начинаем исследовать эти условия более детально, становится понятно, что термин «условия» не вполне адекватен. Альтруистическая установка, способствующая личностному росту, не задается человеку извне, но возникает изнутри.
Теперь позвольте мне затронуть еще один вопрос. Анализ психотерапевтической практики показывает, что адекватная и точная эмпатия и другие условия могут способствовать получению хороших терапевтических результатов, но не гарантирует их. Кроме того, не обнаружены средства, посредством которых эти условия позволяют добиться позитивных изменений, если они все-таки возникают.
Хотя в теории Роджерса можно рассмотреть некий детерминизм: «если будет это, это и это, то неизбежно последует…» – представляется маловероятным, что сам Роджерс рассуждал подобным образом. Весь образ его мышления, как мне кажется, подразумевает скорее свободу и ответственность, нежели детерминизм.
Посмотрим тогда на позицию клиента несколько иначе. Клиент встречается с терапевтом-альтруистом. Допустим, клиент обладает некоторой свободой в этой ситуации, каким образом он отреагирует на нее? Несомненно, таких выборов множество, но наиболее вероятными представляются две возможности: либо регрессия, либо интернализация (или любые комбинации этих возможностей). Иными словами, клиенты могут нарциссически купаться в этих благоприятных условиях и/или начать примеривать на себя ту манеру поведения, которая так эффективно демонстрируется терапевтом (Kohut, 1971). Поскольку клиенты, как правило, выбирают второе, они, по-видимому, стремятся реализовать нашу новую, вторую совокупность «условий».
Вероятнее всего, существует только одна группа условий, причем скорее вторая, чем первая. Если это так, то эффективность условий первой группы будет пропорциональна эффективности актуализации условий второй группы, а неэффективность условий первой группы может быть объяснена наличием таких клиентов, которые получили тепло, принятие, понимание терапевта, но сами оказались не в состоянии действовать так же.
Итак, если это действительно альтруистическая установка, которая способствует росту и развитию, а не просто «получению» альтруизма, и если ценность «получения» альтруизма – не столько прямая выгода, сколько возможность учиться или переучиваться, осваивая эту альтруистическую установку, то наш первоначальный анализ терапевтической ситуации приобретает иной смысл.
Теперь мы понимаем, что деятельность терапевта способствует его внутреннему росту сама по себе, в то время как деятельность клиента способствует его собственному развитию лишь в той степени, в какой клиент осваивает альтруистическую установку. Терапия более полезна для психотерапевтов, чем для клиентов. Другое важное следствие заключается в том, что, согласно этой новой теории в отличие от исходной позиции клиента и терапевта существенно не различаются. Оба пытаются делать одно и то же – то, что Роджерс, кажется, интуитивно чувствовал, но не мог сформулировать.
Несмотря на некоторую новизну проведенного нами анализа, он, конечно, согласуется с извечной мудростью мировых духовных традиций, согласно которым человек, отдавая себя, обретает свое Я.
Представления Роджерса об альтруизме
Роджерс пытался c различных сторон подойти к проблеме, которую я только что сформулировал. Один из подходов заключался в понимании альтруизма как средства удовлетворения собственной потребности в позитивном принятии. Так, он полагал, что «потребность в позитивном принятии, является универсальной человеческой потребностью» и удовлетворение этой потребности «носит реципрокный характер, то есть когда индивид чувствует, что он удовлетворяет потребность другого человека в позитивном принятии, и тогда неизбежно переживает удовлетворение собственной потребности в позитивном принятии». Таким образом удовлетворяется и потребность в принятии другого человека, и собственная потребность в принятии другим (Rogers, 1959, см.: CRR, р. 245). Роджерс не объясняет, как и почему при удовлетворении потребности другого человека в позитивном принятии удовлетворяется и собственная потребность в нем. Однако это достаточно самоочевидно, особенно если мы примем во внимание тот факт, что Роджерс всегда говорил о безусловном позитивном принятии, то есть о позитивном принятии независимо от того, ответят на него взаимностью или нет. Слово «безусловное» утрачивает всякий смысл, если Роджерс действительно верил в то, что позитивное отношение всегда будет принято другим человеком. Если он на самом деле так считал, то целостность его теории нарушается. В качестве альтернативы можно предположить, что Роджерс имел в виду следующее: терапевт, позитивно принимая другого, одновременно позитивно принимает и самого себя. Однако данное предположение кажется не совместимым с базисным представлением о терапевтическом процессе как клиентоцентрированном.
Роджерс утверждает, что позитивное принятие других удовлетворяет нашу собственную потребность в позитивном принятии, но теоретически вполне возможно, что это работает каким-то другим способом, чем тот, который я предположил. Если полагать, что основной потребностью человека является потребность любить, а не быть любимым (см. Fromm, 1962), то наша проблема может быть решена более простым и прямым путем. Терапевт удовлетворяет данную потребность, находясь в своей роли, а клиент учится этому на примере психотерапевта.
Второй способ, которым Роджерс пытался решить данную проблему, основывался на аксиоме, что личность обладает врожденной социальностью. Он писал: «Когда человек функционирует не в полной мере, то есть когда он отказывается осознавать различные аспекты своих переживаний, – тогда действительно у нас зачастую появляются причины бояться и самого этого человека, и его действий, о чем свидетельствуют случаи из повседневной жизни. Но когда человек функционирует полностью, когда он – совершенный организм, в полную силу осознающий свои переживания, тогда ему можно доверять, тогда его поведение является конструктивным. Оно не всегда подчиняется условностям. Оно не всегда будет следовать правилам. Это поведение будет индивидуализировано, но при этом также и социализировано» (Rogers, 1961, p. 106). Это говорит о том, что фундаментальной является именно социализированная, то есть альтруистическая тенденция, и если это действительно так, то, сделав данное утверждение не столько итоговым выводом, сколько отправным положением, мы значительно упростим теорию, и такое изменение наших взглядов облегчит понимание фундаментальных теоретических принципов и, соответственно, самой психотерапевтической практики.
Pulsuz fraqment bitdi.
