Kitabı oxu: «Когнитивная психология в контексте проблем современного образования»

Müəllif kollektivi
Şrift:

Министерство образования и науки Российской Федерации

Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования

«Московский педагогический государственный университет»


Рецензенты:

Темнова Л. В., доктор психологических наук, профессор кафедры современной социологии Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова;

Подымова Л. С., доктор педагогических наук, профессор, заведующий кафедрой психологии образования Московского педагогического государственного университета

Предисловие

Данная коллективная монография является обобщением исследований сотрудников кафедры психологии труда и психологического консультирования МПГУ, выполненных за последние 5 лет. На современном этапе основное направление исследований кафедры связано с изучением возможностей использования когнитивных технологий в практике обучения и воспитания детей цифрового поколения. Актуальность этого направления исследований обусловлена рядом факторов:

1) задачами кафедры в разработке образовательных технологий, обеспечивающих качество образования на различных возрастных этапах;

2) полученными данными в смежных исследованиях кафедры о специфических особенностях развития когнитивной сферы детей цифрового поколения;

3) научными интересами сотрудников кафедры к проблемам когни-тивистики в целом и когнитивной психологии как современной области знания, объединяющей теоретические и прикладные аспекты с целью создания единого понимания когнитивной сферы человека.

Содержание монографии представлено двумя разделами. В первом разделе «Введение в проблему», представлены работы, раскрывающие теоретические аспекты рассматриваемой тематики. Рассмотрены проблемы развития образования в контексте информатизации общества; представленности позиций, относящихся к нравственности в когнитивных картах российского поколения Z; проблемы понимания содержания текста как когнитивного процесса и др.

Во втором разделе «Прикладные исследования в области когнитивной психологии» отражены результаты экспериментальных исследований и использования когнитивных технологий в образовательном процессе. В их числе: когнитивная модель принятия диагностического решения; когнитивный диссонанс в профессиональном образовании; особенности мышления младших школьников поколения Z; когнитивный подход и психодрама при психологическом консультировании тревожных клиентов; психодиагностика метакогнитивных качеств личности и др.

Авторы статей надеются, что материалы коллективной монографии будут интересны и полезны студентам всех профилей гуманитарного образования, научным работникам, преподавателям, всем интересующимся проблемами когнитивной психологии и возможностями использования когнитивных технологий в современной образовательной практике.

Раздел 1
Введение в проблему

Образование в контексте информатизации общества

А.А. Вербицкий

Проблемная ситуация

Будучи социальным явлением, органичной составной частью социальной практики общества, его «подсистемой», образование воздействует на общество и испытывает на себе влияние происходящих в нем изменений. Поэтому поиск путей и способов реализации современной образовательной парадигмы предполагает анализ: особенностей социальной «надсистемы»; понимания роли и места образования как «подсистемы» в новых социально-экономических условиях [1].

Динамика общественно-экономических отношений в мире во многом обусловлена изменениями в способах производства, накопления, хранения и передачи информации. Появление цифровых технологий открыло безграничные возможности распространения и использования информации, изменило способ социальной связи между поколениями. Традиционный «кофигуративный» тип наследования культуры, основанный на передаче накопленного социального опыта от взрослого поколения к подрастающему, сменяется, писала Маргарет Мид, «префигуративным» [18].

Особенность пре фигуративного типа наследования состоит в том, что у молодых людей, объединенных информационными сетями, «возникла общность опыта, которого никогда не было и не будет у старших, и наоборот, старшее поколение никогда не увидит в жизни молодых людей повторение своего беспрецедентного опыта перемен, сменяющих друг друга. Этот разрыв между поколениями совершенно нов, он глобален и всеобщ» [Там же].

В структуре человеческого сознания исследователи все чаще выделяют такие компоненты, как неформальные, неявные, подразумеваемые, инструментальные знания, знания об общих принципах и стратегиях, позволяющие человеку успешно адаптировать и использовать знания в различных ситуациях. При этом знанию конкретного предмета отводится, как правило, далеко не первостепенное место [2].

Возникла проблема отбора информации, составляющей содержание образования, которая осложняется наличием одновременно двух разнонаправленных, но взаимосвязанных процессов:

1) быстрым ростом и распространением информации во всех сферах жизнедеятельности человека;

2) не менее быстрым темпом устаревания информации, который существенно сокращает «жизненный цикл» знаний, навыков, умений, компетенций, профессий.

Это обусловило актуальность идеи непрерывного образования, образования не «на всю жизнь», а «через всю жизнь» и, соответственно, обновления информации, составляющей содержание обучения, а также педагогических технологий ее передачи детям и взрослым.

Методика обучения по канонам традиционного объяснительноиллюстративного типа обучения не учитывает революционных изменений в способах передачи информации. Традиционно учебная информация организуется линейно и выдается малыми дозами (сегодня на уроке математики тема «Пределы», завтра «Дифференциалы», послезавтра «Интегралы» и т. д.). Педагог контролирует процессы дозирования и передачи информации сразу всем и в одинаковом объеме.

При этом от «обучаемого»1 остается скрытым целостный предметный и социальный контекст изучаемого объекта, явления, процесса. Это ограничивает понимание их смысла и ставит под вопрос саму возможность овладения информацией и способами ее использования для осуществления компетентного действия и совершения социального поступка, превращающих эту информацию в осмысленное личное знание.

Актуальной становится проблема разработки таких сценариев образовательного процесса, которые обеспечивают движение обучающегося в целостном контексте изучаемого материала. Движение, которое по своей сути не имеет ограничении, непрерывно и основывается на совокупности не только фундаментальных научных, но и «житейских» (Л.С. Выготский) знаний, обеспечивающих обучающемуся ориентировочную основу деятельности в каждой точке его движения.

Таким образом, традиционная образовательная парадигма, построенная на идее прямой передачи известного опыта от одного поколения к другому, оказалась в оппозиции к новому способу связи между поколениями. Сложившаяся ситуация обостряет проблемы взаимоотношений «отцов и детей» и является причиной отчуждения обучающихся от учебно-воспитательного процесса, ухода от реального общения в виртуальное. Отношение к образованию как конечному процессу, имеющему ограниченные временные рамки и завершающемуся получением желанного документа, приводит к утилитарному, потребительскому к нему отношению.

Построение образовательного процесса как передачи «ставшего» социального опыта, своего рода «информационных консервов» обнажает и другое противоречие. Традиционная модель образования обращена к прошлому, поскольку основана на фиксированных правилах, позволяющих справиться с известными стандартными ситуациями, тогда как изменения, происходящие в обществе, требуют от человека способности полагания себя в будущем. Как пишет Г.Л. Ильин, образовательный процесс должен обеспечивать порождение студентом личностных знаний, собственного образа мира и реализации жизненного проекта [13].

Эта идея адекватна роли знания в информационном обществе и позволяет конкретизировать значение метода «открытия знания ребенком на уроке», к которому все чаще обращаются методисты и педагоги как основному при реализации ФГОС общего образования. Но трактуют они его в рамках привычной традиционной парадигмы, где усвоение информации выступает конечной целью обучения.

Однако в рамках новой образовательной парадигмы речь должна идти не столько об усвоении «обучаемым» известных научных закономерностей и законов как неких «информационных консервов», сколько о преобразовании этой информации в личностно значимые способы деятельности и тем самым о своем творческом развитии. Это требует, пишет Г.Л. Ильин, отказа от «ничьей» истины, существующей объективно вне познающего субъекта и перехода к субъективной истине как убеждению ее создателя [13].

Постиндустриальная стадия развития общества предполагает знания в качестве ключевого экономического ресурса, которому свойственно непрерывное наращивание и воспроизводство. На первый взгляд, эта проблема легко решается в условиях безграничного роста, распространения и доступности информации в обществе.

Однако информация не является знанием, хотя их повсеместно отождествляют. Информация – это некоторая объективно заданная семиотическая, знаковая система, носителем которой являются средства ее хранения и трансляции, включая людей (обучающих). А знание – подструктура личности каждого конкретного человека, отражение в его психике той реальности, о которой эта информация что-то сообщает, субъективный смысл для него данного сообщения. Информацию можно запомнить, но не уметь применить на практике (этот феномен известен как «формальные знания»). А знание обеспечивает человеку возможность компетентного выполнения практических действий и поступков.

Следовательно, правомерно говорить не об обществе знаний, а об информационном обществе и о членах общества, личностях как носителях знаний. Это простое, но фундаментальное различение многократно усиливает понимание важности и роли образовательных систем в расширенном воспроизводстве «человеческого капитала», который, а не истощающиеся природные ресурсы – залог процветания общества. Недаром образование во всем мире признано стратегическим ресурсом развития общества.

Все более актуальной становится и еще одна проблема: отрыв обучения от воспитания, которые должны выступать двумя сторонами одной «медали» – образования. Так, в Законе «Об образовании в РФ» сказано: «образование – единый целенаправленный процесс воспитания и обучения». Но следующие два определения разрывают это единство: воспитание – «деятельность, направленная на развитие личности, создание условий для самоопределения и социализации обучающегося», а «обучение – целенаправленный процесс организации деятельности обучающихся по овладению знаниями, умениями, навыками и компетенцией» [12].

Получается, что «по закону» образование не представляет собой единства обучения и воспитания. «Первую скрипку» играет обучение, его содержание планируется, а необязательные воспитательные мероприятия вынесены во внеклассные занятия в школе и внеаудиторные в вузе, где школьники и студенты получают «воспитательные услуги», чаще всего за деньги родителей. Выходит, чтобы стать воспитанным членом общества и патриотом, нужно платить деньги!

Воспитание – это морально-нравственная категория, оно не сводится к знанию содержания предметов естественнонаучного и даже социального циклов. Ведь можно знать требования морали и вести себя в жизни и профессии безнравственно. И никакие когнитивные схемы и цифровые технологии не сделают обучающегося воспитанным. Просто потому, что категорией нравственности информационные сети и цифровые устройства не оперируют, это прерогатива людей.

Воспитание «втягивается» в образовательный процесс только через формы диалогического общения и взаимодействия субъектов этого процесса – педагогов и обучающихся – в соответствии с морально-нравственными нормами, принятыми в данном обществе и в данном профессиональном сообществе, где его члены не только производят какие-то технологически грамотные действия, но и совершают поступки.

Попробуем более подробно рассмотреть описанную проблемную ситуацию.

Сущность и проблемы традиционной образовательной парадигмы

В конце XX – начале XXI века важнейшими факторами человеческого существования становятся компьютер, интернет, разнообразные средства мобильной связи, социальные сети. Их появление радикально изменило за последние 30 лет окружающий мир, став важными и необходимыми средствами общения и деятельности людей, в том числе на всех уровнях системы непрерывного образования. Какие методологические и психологические идеи положены в основу информатизации образования?

В своей «Истории современной психологии» два американских автора Д.П. Шульц и С.Э. Шульц пишут, что в XVII веке часы и автоматы были всеобщей метафорой в понимании Вселенной и хорошо понятной моделью деятельности психики. На современном витке развития наук такую модель психики сменила новая, когнитивная теория, не менее механистическая [20]. А поскольку педагогика в своих научных построениях всегда опирается на современные ей представления о психологических закономерностях усвоения человеком социального опыта, то и она в этой части также оказывается механистической.

Обратимся за подтверждением справедливости таких выводов к работам Я.А. Коменского (1592–1670 гг.) – основателя традиционного объяснительно-иллюстративного типа обучения, до сих пор доминирующего в российском, да и в мировом образовательной пространстве. Он писал: «Есть надежда, что должна быть изобретена организация школ, похожая на часы. Искусство обучения не требует ничего иного, кроме искусного распределения времени, предмета и метода. Если мы будем в состоянии точно установить это распределение, то обучать всему школьную молодежь в каком угодно числе будет нисколько не труднее, чем, взяв типографские инструменты, ежедневно покрывать изящнейшими буквами тысячу страниц…» [15, с. 316].

Цитируемый автор исходил из принципа природосообразности: все, что касается природы всех живых существ, относится и к человеку, мозг которого, «воспринимая попадающие в него через органы чувств образы вещей, похож на воск, в детском возрасте вообще влажен и мягок, и способен воспринимать все встречающиеся предметы» [14, с. 286]. Поэтому подобно тому, как на чистой доске писатель может написать все, что угодно, так в человеческом уме одинаково легко начертить все тому, кто хорошо знает искусство обучения. Если этого не происходит, то вина не в доске, если только она не шереховата, а в неумении пишущего [15].

Я. А. Коменский был убежден, что ум человека безграничен, а люди обладают разными способностями, но это не помешало ему ориентировать систему обучения на ученика со средними способностями и полагать, что все юношество можно обучать и воспитывать одним и тем же методом, поскольку разнообразие методов только затрудняет юношество и осложняет обучение. И «нужно желать, чтобы метод человеческого образования стал механическим, т. е. предписывающим все столь определенно, чтобы все, чему будут обучать, учиться и что будут делать, не могло не иметь успеха, как это бывает в хорошо сделанных часах, в телеге, корабле, мельнице и во всякой другой устроенной для движения машине». И далее: этот метод может стать надежным, «если будет построен механически, т. е. 1) из всех необходимых для этого принадлежностей, 2) взаимно подчиненных одна другой и 3) связанных столь крепким сцеплением, чтобы при движении одного все приходило в движение» [15, с. 179].

При этом неразумно в самом начале занятия сообщать ученику нечто противоречивое, т. е. возбуждать сомнения в том, что должно быть изучено. Нужно заботиться о том, чтобы учащиеся не получали никаких других книг, кроме тех, которые приняты в соответствующем классе и являются источниками мудрости, добродетели и благочестия [14, с. 338–339]. С этой точки зрения проявление детьми инициативы и творчества не находит педагогической поддержки. А ведь всякое мышление, в том числе и прежде всего научное, начинается с сомнения в истинности известного.

Таким образом, хотя создатель объяснительно-иллюстративной или традиционной системы обучения великий гуманист Я.А. Коменский подчеркивал, что человек – самое сложное существо, реально в его системе ученик предстает некоей «чувствующей машиной», фактически простой системой, воздействуя на которую можно, как и в случае любого механического устройства, получить желаемые результаты. Дело лишь в разумном распределении содержания, времени, места и метода.

Вот как в начале XX века описывал традиционную педагогическую систему известный швейцарский педагог А. Ферьер: «И сотворили школу так, как повелел им дьявол. Ребенок любит природу, поэтому его замкнули в четырех стенах. Он не может сидеть без движения – его принудили к неподвижности. Он любит работать руками, а его стали обучать теориям и идеям. Он любит говорить – ему приказали молчать. Он стремится понять – ему велели учить наизусть. Он хотел бы сам искать знания – ему их дают в готовом виде. И тогда дети научились тому, чему никогда бы не научились в других условиях. Они научились лгать и притворяться. Дети отбились от рук. Они бегут из дома, ищут приключений. Они становятся практичны, самоуверенны и упорны без помощи школы и даже вопреки ей. И разрушилась Школа, которая была сотворена по наущению дьявола» [19].

В начале уже XXI века В.А. Левин характеризует созданную Я.А. Коменским образовательную среду как догматическую, которая «формирует людей, заключенных в своеобразную психологическую тюрьму, ведь именно тюрьма является средой, специально изобретенной человечеством для создания условий абсолютной зависимости и абсолютной пассивности» [22, с. 61]. По результатам проведенного автором ассоциативного эксперимента, со студентами и учителями, догматическая образовательная среда ассоциируется с серым цветом, гнилостным, затхлым запахом, с сырым подвалом, длинным темным коридором, в конце которого брезжит слабый свет, гонимых пастухом стадом баранов, подземельем средневекового замка [22, с. 63].

А вот мнение современного 11-летнего школьника Тимофея Дрогина о 10 причинах, по которым дети не хотят идти в школу [11]:

• боязнь учителя: когда ребенок приходит в школу, ему сразу пытаются внушить страх, один из источников которого – учитель;

• страх перед плохой или низкой оценкой, то есть наказанием учителя, директора школы, родителя; об ученике судят не по тому, какой он есть, а по оценкам (я бы сказал точнее: по отметкам – А.В.);

• страх совершить ошибку, но ведь ошибаться можно и нужно, только так можно чему-то научиться;

• троллинг – насмешки одноклассников, часто по вине учителей, которые показывают, что ученик делает что-то хуже, чем другие;

• «дурацкие тесты» (выражение Т. Дрогина), которые дают на уроках; дурацкие потому что в них нет варианта ответа, отражающего мнение самого ученика; он пытается угадать один ответ из предложенных;

• большой объем домашних заданий, хотя нет доказательств, что они влияют на успеваемость и образование детей;

• запрет на уникальность: в школах очень не любят, если кто-то отличается от других. Это начинается с учителя и передается ученикам;

• школа не учит быть счастливым;

• не учит работать с информацией;

• школа не готовит к взрослой жизни; а ведь нужно учить детей зарабатывать на жизнь, уметь общаться, понимать друг друга.

Традиционный объяснительно-иллюстративный тип обучения или, по выражению известного психолога и педагога Дж. Брунера, «абстрактный метод школы» [3] получил в педагогических исследованиях и другое образное, но точное название «школа памяти». Действительно, ученику, студенту на уроках, лекциях, посредством учебника или компьютерной программы сообщается, известная информация, которую он должен воспринять, запомнить и применить по заданному преподавателем образцу, способу решения задачи (образование как «образцевание»).

С мышлением такой тип обучения дела не имеет, более того, мыслительная активность учащегося мешает преподавателю. Возможно, кто-то из обучающихся и мыслит, но это его личное дело, и противоречащие заданному образцу мысли лучше держать при себе, чтобы не нарваться на санкции учителя, о которых писал школьник Т. Дрогни.

Однако об «интимных механизмах» памяти, закономерностях переработки информации, можно судить при этом только по результатам обучения.

Рассказал «обучаемый» на экзамене или зачете все что нужно запомнить, что написано в учебнике или озвучено на занятиях преподавателем, продемонстрировав тем самым «глубокое и прочное знание основ наук», и получил отметку «отлично», не вспомнил какие-то детали – «хорошо», сбивчиво отвечал или вспомнил далеко не все – «тройку», ну а если ничего не вспомнил – «двойку». «Единица», которую в вузе не ставят, избегают и в школе – это вообще приговор памяти «обучаемого» и его личности. Ну а когда школьник «оптичил» нужный вариант в заданиях ЕГЭ – здесь вообще трудно говорить даже об информации, а тем более о знании, может он просто поставил птичку наугад, авось правильно, что часто и бывает.

При всей простоте и даже примитивности механизма передачи информации в объяснительно-иллюстративном (традиционном) обучении оно обладает огромным потенциалом, поскольку знаковая система учебной информации компактно «замещает» реальную действительность и через каналы коммуникации адресуется сразу всем и каждому отдельному обучающемуся.

Поэтому образовательная практика удержала из всей гуманистически ориентированной, пансофической системы Я.А. Коменского лишь то технологичное, что необходимо для четкой организации учебного процесса по технократическому типу. Последующие поколения крупнейших педагогов и педагогических психологов фактически работали, да и до сих пор работают в рамках обоснованной им классической парадигмы.

В то же время в весь последующий после второй половины XVII века период истории европейской, российской, а позже и североамериканской философской, психологической и педагогической мысли, все поиски гуманистических, развивающих, проблемных и иных педагогических систем и подходов направлены на преодоление технократического подхода к обучению и воспитанию подрастающего и уже взрослого поколений.

Однако не тут-то было! Психология человека – ребенка, подростка, взрослого, закономерности общего и профессионального развития личности в процессах образования далеко еще не исследованы и трудно раскрываются. Как говорил великий физик Альберт Эйнштейн: «Познание атома – детская игра по сравнению с загадками детской игры» [21].

Поэтому всякая гуманитарная наука, прежде всего психология и педагогика, стремилась и до сих пор стремится строить себя по образу и подобию более продвинутых и практикоориентированных естественных наук, которые формулируют свои теоретические построения исходя из представлений о некоей единице, кирпичике, свойства которого точно отражают свойства целого. В физике такой единицей выступает атом, в химии – молекула, в биологии – клетка. Так, молекула воды полномочно представляет свойства воды всего океана.

По аналогии с естественными науками в психолого-педагогической науке такими единицами выступали: ассоциация и рефлекс в традиционной объяснительно-иллюстративной системе обучения, стимул-реакция в бихевиористическом программированном обучении, предметное действие (или УУД – универсальное учебное действие) в деятельностной теории усвоения социального опыта, бит – в когнитивной науке, на которую опираются информационно-коммуникативные, компьютерные технологии.

Но эти единицы при всей их полезности не являются «полномочными представителями» человека как личности, как единства духа, души (психики) и тела, не несут в себе возможности воспитания, а не только обучения. Это относится и к предметному действию, которое обеспечивает усвоение технологической стороны профессиональной деятельности, но не направлено на формирование морально-нравственной координаты поведения и деятельности человека, на его воспитание. Такой единицей может быть только поступок.

Когнитивная парадигма образования информационного общества

Психологической основой информационных обучающих технологий является когнитивная психология, изучающая процессы получения, переработки, хранения и передачи информации, которая раскрывает роль когнитивных карт, складывающихся в мозгу человека, в его поведении и действиях и тем самым восполняет пробел, имеющийся в традиционной «школе памяти».

Отсюда можно сделать парадоксальный вывод: когнитивная психология, теория информации, вообще все когнитивные науки не внесли в образование ничего принципиально нового по сравнению с тем, на чем базируется старая добрая традиционная «школа памяти». Их роль состоит лишь в том, что они пытаются детально раскрыть нейронные механизмы памяти человека и всего, что с ней связано, и предложили средство невиданной мощности по получению, переработке, хранению и трансляции информации.

Однако в мире нет психолого-педагогической теории компьютерного обучения, разработки и использования информационно-коммуникативных или иных технологий, которые обеспечивали бы единство обучения и воспитания, повышали качество образования. Поэтому ИКТ внедряются в традиционную объяснительно-иллюстративную систему обучения либо по приказу руководства образовательной организацией, потому что закупили дорогое оборудование или просто потому, что так модно.

И здесь нужно вспомнить предостережение известного американского исследователя Поля Нортона. Он писал, что обучающие системы на базе компьютера разрабатываются для традиционного обучения, вместо того, чтобы обеспечивать на новой основе перспективные пути использования исключительных возможностей компьютера. Компьютер является мощным средством оказания помощи в понимании людьми многих явлений и закономерностей, однако, нужно помнить, что он неизбежно порабощает ум, располагающий в результате лишь набором заученных фактов и навыков. Компьютер есть лишь инструмент, средство обучения, его использование не должно превращаться в самоцель [24].

Следовательно, просто встраивать компьютер в традиционную «школу памяти» без смены самой этой образовательной парадигмы – это все равно, что стрелять из пушки по воробьям. Полгода назад на одном из круглых столов в Высшей школе экономики (ВШЭ), где обсуждались итоги трехлетнего анализа школьных педагогических инноваций, руководителем этой программы было доложено, что по их данным информатизация школьного образования не привела к какому-либо повышению его качества.

Нужно при этом понимать глубокую разницу между понятиями «информация» и «знание», которые повсеместно отождествляют, хоть никто не говорит, что компьютер обладает знаниями. А вот книгу, учебник, монографию называют «кладовыми знаний». Информация – это нечто объективное, семиотическая, знаковая система, а знание – субъективное, подструктура личности человека. Информация – материальный носитель закрепленных в опыте человечества значений, а знание – смыслов, «значений для меня», как писал А.Н. Леонтьев [17]. И только практическое использование информации (значений) в процессе ее усвоения превращает ее в знания (личностные смыслы).

Когнитивная психология рассматривает человека как познающую систему и интерпретирует протекающие в этой системе процессы как поэтапную переработку информации по аналогии с переработкой информации компьютером. Эта аналогия, получившая название «компьютерная метафора» легла в когнитивной психологии в основу представлений о психической деятельности. Наиболее плодотворной компьютерная метафора оказалась в области исследований организации памяти, которая стала центральной для когнитивной психологии [20]. Не хочется думать, что и каждый из людей – не более чем «цифровое устройство» по переработке информации…

Говоря о познании, когнитивисты обычно абстрагируются от эмоций, намерений, потребностей, т. е. от того, ради чего человек познает и действует. В большинстве моделей процесс переработки информации осуществляется «автоматически», но совершенно игнорируется сознательная активность субъекта, сознательный выбор им приемов, средств, стратегий обработки информации, а также их зависимость от деятельности, которую познавательные процессы обычно «обслуживают» [20].

Когнитивная психология внесла существенный вклад в развитие психологической науки. Она расширила горизонты восприятия, открыла новые аспекты анализа психологических проблем, представила анализ структуры познавательных действий. С позиций когнитивной психологии эффективное обучение возможно лишь в том случае, когда новый материал, связанный с уже имеющимися знаниями и умениями, включается в существующую когнитивную структуру.

Многочисленные исследования в рамках когнитивной психологии привели к появлению «компьютерной метафоры». Ее суть в том, что механизмы работы мозга человека и компьютера имеют одну и ту же природу. Таким образом, через три с половиной столетия после ЯЛ. Комен-ского на новом витке развития научного знания человек в когнитивной науке снова редуцирован до механического устройства. У американских ученых даже есть идея, что скоро основным станет «чиповое обучение»: каждому ребенку будут вживлять под кожу чип с записанными на нем обучающими программами, обеспечивающими эффективное индивидуальное развитие. Приехали! наступит эра роботов.

Проблемы образования детей «цифрового поколения»

Выше уже говорилось о догматической образовательной среде, в которой реализуется доминирующий и в настоящее время традиционный объяснительно-иллюстративный тип обучения, ассоциирующийся с абсолютной зависимостью и абсолютной пассивностью «обучаемых». Представляется, что в условиях информационной революции, появления персональных компьютеров и разного рода цифровых устройств современный ребенок, школьник, студент вырывается из этой замкнутости в пространство информационной анархии и свободного, как ему кажется, полета в виртуальной вселенной. Посмотрим, что из этого получается.

Поколение людей, родившихся в конце 1990-х – начале 2000-х годов, получило в работах многих зарубежных исследователей название «цифрового поколения» или «поколения Z». Это дети и подростки, социализация которых проходит в условиях широкого распространения цифровых технологий в сфере обыденной жизни, образования и профессиональной деятельности.

Понятие «цифровое поколение» («поколение Z») возникло в рамках теории поколений, которая начала разрабатываться Н. Хоувом и В. Штраусом. Согласно этим авторам, поколенческие ценности складываются под влиянием условий жизни и воспитания ребенка до 12–14 лет, являются глубинными, подсознательными, определяют формирование личности и оказывают влияние на жизнь, деятельность и поведение людей [23].

Исследователи, работы которых можно во множестве найти в интернете, отмечают целый ряд особенностей представителей «цифрового поколения»:

• дети чуть ли не с момента рождения общаются с внешним миром преимущественно через экраны мобильных телефонов и дисплеи компьютеров;

• им трудно заводить друзей в реальном мире; виртуальное общение преобладает над личным; дети быстро вступают в онлайновый контакт, однако реальные дружеские связи для них затруднены;

• при виртуальном общении визуальный язык заменяет детям привычный для предыдущего поколения обычный текст;

• каждый день дети и подростки успевают просмотреть множество экранов, поэтому у них растет скорость восприятия информации, однако они с трудом удерживают внимание на одном предмете;

• для детей гораздо привычнее читать короткие новости, чем какую-нибудь статью; образ их мыслей отличается фрагментарностью, а суждения – поверхностностью;

• авторитет родителей уменьшается в пользу всезнающего интернета, увеличивается психологическая дистанция между ребенком и взрослым, а вместе с этим страдает процесс передачи опыта от родителей к детям. Недостаток позитивных эмоциональных контактов в семье и избыток информации приводят к нарушениям развития нервной системы: дети легко возбудимы, впечатлительны, непоседливы, менее послушны;

• многие подростки зачастую плохо ориентируются даже в собственном городе, хотя быстро найдут нужное место на своем мобильнике;

• растет число детей поколения Z, страдающих от избыточного веса;

• у них размыты социальные и гендерные ориентации, возникают проблемы самоидентификации; зыбкими становятся понятия брака и семьи;

• отсутствует реальный жизненный опыт, дети не могут решать даже небольшие проблемы, они вырастают чувствительными и пессимистическими, немногие смогут добиться независимости собственными усилиями;

• Z-поколению присуще «витание в фантазиях», им с трудом удается отделить черты виртуальных героев от реальных; основная причина оторванности от реальности – навязчивая массовая культура;

• почти всю информацию дети поколения Z получают из сети, что придает им уверенности в своих взглядах, которые далеко не всегда правильны;

• дети этого поколения ориентированы на потребление и более индивидуалистичны, чем дети предыдущего поколения; они нетерпеливы и сосредоточены в основном на краткосрочных целях, при этом менее амбициозны.

Американский психолог Шерри Постник-Гуд вин так характеризует детей и подростков «цифрового поколения»: «Они предпочтут текстовое сообщение разговору. Они общаются в сети – часто с друзьями, с которыми никогда не виделись. Они редко бывают на улице, если только родители не организуют их досуг. Они не представляют себе жизни без мобильных телефонов. Они никогда не видели мира, в котором не было высоких технологий или терроризма. Компьютеры они предпочитают книгам и во всем стремятся к немедленным результатам. Они выросли в эпоху экономической депрессии, и от них всеми ожидается лишь одно – быть успешными. Большинство из них очень быстро взрослеют, ведя себя значительно старше своих лет» (Цит. по: [16]).

С подобным контингентом детей и подростков, особенно в больших городах, где высока насыщенность жизни, образования и профессиональной деятельности цифровыми устройствами, уже приходится работать школьному учителю и в нашей стране. Речь идет о принципиально новой ситуации в образовании, о необходимости проведения теоретико-методологических и прикладных исследований в рассматриваемой области, о соответствующем научно-методическом обеспечении деятельности учителя и повышения его педагогической квалификации.

Контекстное образование: теория и практика

Основной парадокс длящейся вот уже четверть века реформы российского образования состоит в том, что «внешний контур» этой системы кардинально изменился (введены ЕГЭ в школе, многоуровневая система «бакалавриат – магистратура – аспирантура», основным направлением повышения качества образования стал компетентностный подход, ряд вузов стали исследовательскими и т. п.), а «внутренний контур» – технологии «передачи» знаний, умений, навыков, усиленные, как было показано выше, возможностями цифровых устройств – остался в основном на уровне XVII века. И это закономерно, поскольку реформа не опирается на какую-либо современную, признанную исследователями и практиками психолого-педагогическую теорию.

В то же время в многолетней мировой образовательной практике накоплен огромный опыт педагогических инноваций, в том числе в сфере новых информационных технологий. Рождение новой, отвечающей современным требованиям образовательной системы возможно при условии встречи педагогической традиции, «беременной» этими масштабными педагогическими инновациями, с адекватной психолого-педагогической теорией, обобщающей этот опыт, делающей его научным фактом, предлагающей единый язык общения всех субъектов образования и показывающей пути создания эффективной образовательной практики.

Такая теория должна отвечать целому ряду требований:

• быть признанной научным и педагогическим сообществом;

• способной включать личностный потенциал каждого обучающегося – этот неисчерпаемый источник его творческой активности;

• обладать необходимой мощностью в понимании и объяснении широкого круга эмпирических инноваций;

• «схватывать» предметно-технологическую (обучение) и морально-нравственную (воспитание) стороны деятельности обучающихся, обеспечивая достижение целей обучения и воспитания в одном потоке социальной по своей сути образовательной деятельности;

• обеспечивать возможности прогнозирования, научного обоснования и продуктивной реализации практических шагов по реформированию всего образования;

• обладать свойством технологичности, чтобы через ее «очки» просматривались конкретные способы проектирования и осуществления инновационного образовательного процесса;

• служить основой определения и разработки наборов деятельностных модулей, из которых создаются основные образовательные программы.

Всем этим требованиям отвечает теория контекстного образования, развиваемая автором, его учениками и последователями в одноименной научно-педагогической школе на протяжении уже более 35-ти лет [4-10]. В течение долгого времени исследования по теории и технологиям контекстного образования велись главным образом на материале профессионального образования, прежде всего вузовского. В последние годы они затрагивают и школу как органичное звено системы непрерывного образования [10].

Исследования показали также, что в теории и практике контекстного образования речь идет о единстве обучения и воспитания, реализуется и соответствующий принцип. Поэтому речь должна идти не о контекстном обучении, а о контекстном образовании. Его сущность будет показана ниже на материале высшего профессионального образования.

Три источника теории и технологий контекстного образования, составляющие интегративное единство:

• деятельностная теория усвоения социального опыта, развитая в отечественной психологии и педагогике и несколько переосмысленная автором статьи;

• теоретическое обобщение с ее позиций эмпирического инновационного опыта и педагогических моделей как результатов лабораторных исследований;

• психологическая категория «контекст» в ее смыслообразующем влиянии на процесс и результаты образовательной деятельности ее субъектов.

Категория «контекст» широко представлена в лингвистической, педагогической, психологической и иной литературе. Ни один механизм психического отражения на разных его уровнях – бессознательном, восприятия, памяти, мышления, ценностных ориентаций, социальной активности – не описывается без его привлечения [8].

Контекст – это отраженная в сознании и психике человека система внутренних и внешних условий его жизни, поведения и деятельности, которая влияет на восприятие, понимание и преобразование субъектом конкретной ситуации, придавая смысл и значение этой ситуации как целому и ее компонентам. Соответственно, внутренним контекстом являются индивидуально-психологические особенности, знания и опыт человека; внешним – предметные, социокультурные, пространственно-временные и иные характеристики.

Контекст жизни и деятельности, предметно-технологический, социальный и морально-нравственный контексты профессионального будущего, заданные с помощью соответствующих психологических, дидактических и педагогических методов, средств и приемов наполняет учебно-познавательную деятельность обучающихся личностным смыслом, обусловливает меру включенности в процессы познания и будущего преобразования действительности, превращение информации в знание.

Эмпирический и научный опыт педагогических инноваций. Во всем мировом образовательном пространстве, включая российское, появилось великое множество педагогических моделей и инновационных педагогических технологий. Их можно условно распределить по двум «корзинам»: «лабораторные модели» как результаты научных исследований, скажем, «развивающее обучение» Д.Б. Эльконина – В.В. Давыдова или проблемное обучение; эмпирические разработки «под флагом» активного обучения, основывающиеся на творческом воображении и педагогическом опыте их авторов. Но без опоры на адекватную направлениям реформы психолого-педагогическую теорию те и другие рано или поздно превращаются лишь в один из элементов традиционной системы.

Теория деятельности как один из источников теории контекстного образования. Путем «пристрастной» (А.Н. Леонтьев), деятельности человек присваивает социальный опыт, развивает свои психические функции и способности, систему отношений с объективным миром, другими людьми и самим собой. Для того, чтобы сформировать способность выполнения любой деятельности, нужно совершить деятельность, адекватную той, которая объективно существует в социальной и профессиональной культуре [17].

Значит, цель студента состоит не только в усвоении знаний, умений, навыков, компетенций, – они необходимы, но недостаточны, – а в овладении целостной профессиональной деятельностью специалиста (бакалавра, магистра). Любая деятельность имеет кольцевую структуру, все звенья которой взаимосвязаны, а единицей деятельности является не предметное действие, как принято считать, а поступок, несущий в себе возможности как обучения, так и воспитания, их единства в целостном образовательном процессе.

Противоречия профессионального образования с позиций теории деятельности и идея их разрешения. Основное противоречие традиционного образования: выполняя учебную деятельность, предметом которой является абстрактная информация, студент должен овладеть принципиально иной по целям, содержанию, формам, методам, средствам, процессу, условиям и результату профессиональной деятельностью. Однако сделать это практически невозможно. Нельзя ожидать, что, учась плавать, человек научится летать. Этим обусловлен длительный период технологической и социальной адаптации выпускника вуза на производстве, если он туда вообще попадает.

Это основное противоречие обусловливает множество конкретных противоречий:

• учебная деятельность предполагает развитую познавательную мотивацию, тогда как практическая – профессиональную;

• предметом учения является абстрактная информация, а предметом труда – реальные природные, технические, биологические, социальные объекты;

• содержание обучения «рассыпано» по множеству не связанных между собой учебных дисциплин, а в труде оно применяется системно;

• в обучении студенты решают в основном стандартные задачи, а жизнь и труд имеют вероятностный, проблемный характер;

• обучение опирается главным образом на процессы внимания, восприятия, памяти человека («школа памяти») и моторики, а в жизни он – личность, триединство тела, души и духа («школа мысли и активного социального действия и поступка»);

• обучающийся находится в пассивной, «ответной» позиции, а в жизни и на производстве от него требуется активность и инициатива;

• студент накапливает статичную учебную информацию, а в труде она динамично развертывается во времени и пространстве;

• учебная деятельность организуется в одних формах, а практическая – в других (за исключением педагогической деятельности);

• в обучении действует принцип индивидуализации, а в труде – совместной деятельности всех участников производственного процесса;

• традиционный «абстрактный методы школы» приводит к обособлению обучения и воспитания, выводя последнее за рамки класса и студенческой аудитории.

Как в этих условиях перейти от учения к труду? Нужно создавать педагогические условия динамического движения деятельности студента от учебной к профессиональной, трансформации первой во вторую с соответствующей сменой потребностей и мотивов, целей, поступков, действий, средств, предмета и результатов. В этих условиях учебная информация приобретет для студентов личностный смысл, становясь знанием, ориентировочной основой практической деятельности.

Основная идея контекстного образования и состоит в том, чтобы наложить усвоение обучающимся теоретических и иных знаний на «канву» усваиваемой им профессиональной деятельности и тем самым разрешить отмеченные противоречия. Для этого необходимо последовательно проектировать (моделировать) в разнообразных формах учебной деятельности студентов будущую профессиональную деятельность со стороны ее предметно-технологических (предметный контекст) и социальных составляющих, включающих морально-нравственные требования к действиям и поступкам обучающихся (социальный и морально-нравственный контексты). Образно говоря, нужно обеспечить условия превращения «личинки» студента в «бабочку» специалиста (бакалавра, магистра).

Формирование и развитие способности студента к выполнению целостной профессиональной деятельности как будущего специалиста и гражданина страны и составляет основную цель контекстного образования. Эта главная цель предполагает множество конкретных целей, достижение которых обеспечивает динамику формирования общекультурных, социальных и собственно профессиональных компетенций.

Три источника содержания контекстного образования. В отличие от традиционного обучения, единственным источником содержания которого является дидактически адаптированное содержание наук, содержание контекстного образования как единства обучения и воспитания отбирается из трех источников:

1) содержание наук;

2) содержание предстоящей студенту профессиональной деятельности в виде описания основных профессиональных функций, решаемых специалистом проблем и задач;

3) морально-нравственные требования к человеку как профессионалу и гражданину страны.

Содержание и логика профессиональной деятельности, моделирование ее предметного и социального контекстов добавляют к содержанию образования целый ряд необходимых свойств, которые как бы вынесены за скобки традицией передачи информации:

• системность и межпредметность знаний;

• возможности пространственно-временной развертки содержания (обычно она дается в статике); развертывания его сценарного плана;

• параметр времени «прошлое – настоящее – будущее»;

• ролевая «инструментовка» содержания профессиональных действий и поступков;

• должностные функции и обязанности;

• должностные и личные интересы будущих специалистов;

• морально-нравственные нормы, правила, требования, социокультурные основания деятельности специалиста.

В контекстном образовании теоретическое знание впервые становится для студента осмысленным, превращаясь из «культурных консервов», пригодных лишь для сдачи экзаменов, в живое знание, в ориентировочную основу предстоящей профессиональной деятельности, которая формируется «здесь и теперь» в моделируемых ситуациях компетентного предметного действия и поступка.

Тем самым студент как бы разворачивается из прошлого через настоящее в будущее, действует в целостном пространственно-временном контексте «прошлое – настоящее – будущее». Он понимает, что было («ставшие» образцы теории и практики), что есть (выполняемая им познавательная деятельность) и что будет (моделируемые ситуации профессиональной деятельности). Все это мотивирует его учебную деятельность, делает ее осмысленной и продуктивной.

Основные принципы контекстного образования:

• психолого-педагогического обеспечения личностного включения студента в учебную деятельность;

• единства обучения и воспитания личности обучающегося в одном потоке его образовательной деятельности;

• последовательного моделирования в учебной деятельности студентов целостного содержания, форм и условий профессиональной деятельности специалистов;

• проблемности содержания обучения и процесса его развертывания в образовательном процессе;

• адекватности форм организации учебной деятельности студентов целям и содержанию образования;

• ведущей роли совместной деятельности, межличностного взаимодействия и диалогического общения субъектов образовательного процесса (преподавателя и студентов, студентов между собой);

• педагогически обоснованного сочетания новых и традиционных педагогических технологий;

• учета «встречного» смыслообразующего влияния на поступающую студенту информацию кросс-культурных особенностей обучающихся: психологических, национально-культурных, морально-нравственных, гендерных и др.

Модель динамического движения деятельности. В контекстном образовании выделено три базовые формы деятельности студентов и множество промежуточных, переходных от одной базовой формы к другой. К базовым относятся:

• учебная деятельность академического типа, классическим примером которой является информационная лекция;

• кеазипрофессиональная деятельность, наиболее яркими представителями которой являются имитационно-игровые ее формы, ролевая, деловая игра и т. п.;

• учебно-профессиональная деятельность, где студент, оставаясь в позиции обучающегося, выполняет реальные практические или исследовательские функции, как это происходит, скажем, на производственной практике или при подготовке диплома.

В качестве промежуточных выступают любые конкретные формы деятельности студентов, в которых все больше проступают (по целям, содержанию и по формам) черты профессиональной деятельности специалистов и которые обеспечивают переход от одной базовой формы деятельности студентов к другой. Это проблемные лекции, семинары-дискуссии, групповые лабораторно-практические занятия, анализ конкретных производственных ситуаций, спецкурсы и т. п.

Предмет деятельности студента в контекстном образовании трансформируется от абстрактной учебной информации (в процессе собственно учебной деятельности) к моделируемым реальным ситуациям (в квазипрофессиональной деятельности), далее – к реальным производственным ситуациям на производственной практике, ситуациям научного исследования при подготовке выпускной квалификационной работы.

Находясь с самого начала в деятельностной позиции, студенты получают в рамках этих базовых форм все более развитую практику использования учебной информации в функции средства регуляции собственной деятельности. Это обеспечивает «естественное» вхождение выпускника вуза в профессию без длительных трудностей, связанных с предметной и социальной адаптацией на производстве.

Педагогические модели контекстного образования. Названным базовым формам деятельности студентов в контекстном образовании поставлены в соответствие три педагогические модели: семиотическая, имитационная, социальная.

Семиотическая педагогическая модель представляет собой вербальные или письменные учебные тексты, содержащие, как и в традиционном обучении, теоретическую информацию о конкретной области профессиональной культуры и предполагающие ее индивидуальное присвоение каждым студентом (лекционный материал, традиционные учебные задачи, задания и т. п.). Единицей работы студента является речевое действие.

Имитационная педагогическая модель – моделируемые ситуации будущей профессиональной деятельности, требующие практического использования теоретической информации в процессе их анализа и принятия соответствующих решений. Это вызывает необходимость самостоятельного мышления студента и его личностного включения в предметную область профессиональной деятельности, которая выполняет функцию смыслообразующих контекстов. Единицей работы студента становится «профессиональноподобное» предметное действие, основная цель которого – практическое преобразование имитируемых профессиональных ситуаций.

Социальная педагогическая модель – это типовые для профессиональной деятельности проблемные ситуации и их комплексы, которые получают свою динамическую развертку в совместных формах деятельности студентов. Как результат общих усилий в процессе диалогического общения и межличностного взаимодействия у каждого студента складывается новый теоретический и практический опыт. Работа в интерактивных группах как социальных моделях профессиональной среды приводит к формированию не только предметной, но и социальной компетентности будущего специалиста.

В социальных обучающих моделях в полной мере задается предметно-технологический и социокультурный контексты будущей деятельности специалиста. Основной единицей активности студента являются поступки. Личностные смыслы преобразуются в социальные ценности, в систему отношений студента к обществу, труду, к самому себе, происходит приобщение к профессии как части культуры.

Различия между описанными формами достаточно размыты, в рамках одной подготавливается переход к другой, а поступок не отрицает ни речевого, ни предметного действия, он вбирает их в себя по принципу матрешки, как бы диалектически снимает. Но это позволяет лучше увидеть сущность трансформации учебной деятельности в профессиональную и проектировать соответствующие педагогические технологии контекстного образования.

Таким образом, в соответствии с теорией контекстного образования модель деятельности специалиста получает отражение в деятельностной модели его подготовки. Предметное содержание деятельности студента проектируется как система учебных проблемных ситуаций, проблем и задач, постепенно приближающихся к профессиональным, к своему прототипу, заданному в модели деятельности специалиста.

Социальное содержание «втягивается» в учебный процесс через формы совместной деятельности студентов, предполагающие учет личностных особенностей каждого, его интересов и предпочтений, следование нравственным нормам учебного и будущего профессионального коллектива, общества.

Определив цели, содержание обучения и формы организации деятельности студентов, можно перейти к выбору адекватных методов обучения, понимаемых как способы их включения в совместную с преподавателем деятельность по достижению главной цели – формированию целостной профессиональной деятельности будущих специалистов (бакалавров, магистров). Выбор методов определяется также предпочтениями преподавателя, конкретными условиями обучения, особенностями контингента студентов. То же относится и к средствам обучения, будь то учебное пособие, аудиовизуальное средство или компьютер.

На протяжении всего обучения должен осуществляться контроль процесса трансформации учебной деятельности в профессиональную, становления студента как молодого специалиста (бакалавра, магистра). Такой контроль также должен быть деятельностным: отслеживается не столько уровень усвоения знаний, сколько ход и результаты практических действий и поступков студента на их основе, уровень сформированности отдельных фрагментов деятельности и деятельности в целом. Одними из средств контроля могут, наряду с привычными, служить аттестационные производственные ситуации и деловые игры.

Процесс трансформации учебной деятельности в профессиональную должен отслеживаться и контролироваться как преподавателем, так и самим студентом по четким, понятным ему и личностно значимым критериям. Только при этих условиях можно рассчитывать на личностную активность студента, порождение познавательной мотивации и ее трансформацию в профессиональную, на заинтересованное участие будущего специалиста в реализации процесса его перехода от учения к труду.

Преимущества контекстного образования:

• студент находится в деятельностной позиции, поскольку учебные предметы представлены в виде предметов деятельности (учебной, квазипрофессиональной, учебно-профессиональной) с конкретными сценариями их развертывания;

• включается весь потенциал активности студента – от уровня восприятия до уровня социальной активности по принятию совместных решений;

• знания усваиваются студентами в контексте разрешения моделируемых профессиональных ситуаций, что обусловливает также развитие познавательной и профессиональной мотивации, личностный смысл образовательного процесса;

• используется обоснованное сочетание индивидуальных, групповых и совместных, коллективных форм работы студентов; это позволяет каждому делиться своим интеллектуальным и личностным содержанием с другими, приводит к развитию не только деловых, но и нравственных качеств личности, обеспечивает единство обучения и воспитания в одном потоке образовательной деятельности;

• студент накапливает опыт использования учебной информации в функции средства регуляции своей деятельности, все более приобретающей черты профессиональной, что обеспечивает превращение объективных значений, содержащихся в этой информации, в личностные смыслы, т. е. в собственно знание как личностное достояние будущего специалиста;

• логическим центром педагогического процесса становится развивающаяся личность и индивидуальность будущего специалиста (а не «передача» информации, как в традиционном обучении), что составляет реальную гуманизацию образования;

• в контекстном образовании как «школе деятельности и мышления» в модельной форме отражается сущность процессов, происходящих в науке, на производстве и в обществе; тем самым содержательно-педагогически решается проблема интеграции учебной, научной и профессиональной деятельности студентов;

• из объекта обучающих и воспитательных воздействий студент превращается в субъект познавательной, будущей профессиональной и социокультурной деятельности, не только «потребляет» интеллектуальную и духовную культуру, но и обогащает ее уже самим фактом своего творческого развития;

• в контекстном образовании при должном научно-методическом обосновании их возможностей в достижении конкретных образовательных целей могут найти свое органичное место любые педагогические технологии – традиционные и новые, предложенные в рамках других научных теорий и подходов;

• имеются широкие возможности использования цифровых обучающих устройств в функции средств создания имитационных моделей, накопления, обработки и передачи обучающимся необходимой учебной и реальной информации в любых формах контекстного образования.

Литература

1. Аношкина В.Л., Резванов С.В. Образование. Инновация. Будущее. – Ростов-н/Д., 2001.

2. Брукинг Э. Интеллектуальный капитал / Пер. с англ.; Под ред. Л.Н. Ковалик. – СПб., 2001.

3. Брунер Дж. Психология познания. – М., 1976.

4. Вербицкий А. А. Контекстное образование: теория и технологии. – М., 2017.

5. Вербицкий А.А. Воспитание в современной образовательной парадигме // Педагогика. 2016. № 3. С. 3–16.

6. Вербицкий А.А. Контекстно-компетентностный подход к модернизации образования // Высшее образование в России. 2010. № 5. С. 32–37.

7. Вербицкий А.А., Ильязова М. Д. Инварианты профессионализма: проблемы формирования. – М., 2011.

8. Вербицкий А.А., Калашников В.Г. Категория «контекст» в психологии и педагогике. – М., 2010.

9. Вербицкий А. А., Ларионова О.Г. Личностный и компетентно стный подходы в образовании: проблемы интеграции. – М., 2009.

10. Вербицкий А.А., Рыбакина Н.А. Методологические основы реализации новой образовательной парадигмы // Педагогика. 2014. № 2. С. 3–14.

11 . Дрогин Тимофей. 10 причин, почему дети не хотят ходить в школу! [Электронный ресурс]. URL: http://womo.ua/10-prichin-pochemu-deti-ne-hotyat-hodit-v-shkolu/ (дата обращения: 21.05.2017).

12. Закон «Об образовании в Российской Федерации» (с изменениями на 13 июля 2015 года) (редакция, действующая с 24 июля 2015 года) [Электронный ресурс]. URL: http://docs.cntd. ш/ document/902389617 (дата обращения: 21.05.2017).

13. Ильин Г.Л. Проективное образование и Реформация науки. – М., 1993.

14. Коменский Я. А. Великая дидактика // Избранные педагогические сочинения: В 2-х т. Т. 1. – М., 1982.

15. Коменский Я. А. Выход из школьных лабиринтов, или Дидактическая машина // Избранные педагогические сочинения: В 2-х т. Т. 2. – М., 1982.-С. 174–191.

16. Коровин Алексей. Дети в сети, или Знакомьтесь: Поколение Z [Электронный ресурс]. URL: http://www.pravmir.ru/deti-v-seti-ili-znakomtes-pokolenie-z (дата обращения: 14.05.2017).

17. Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. – М., 2005.

18. Мид М. Культура и мир детства [Электронный ресурс]. URL: http:// gigabaza.ru/doc/146840-pall.html (дата обращения: 09.05.2017).

19. Ферьер Адольф [Электронный ресурс]. URL: http://itmydream.com/ citati/man/adolf-ferer (дата обращения: 17.05.2017).

20. Шульц Д.П., Шульц С.Э. История современной психологии – СПб., 2002.

21. Эйнштейн А. [Электронный ресурс]. URL: http://citaty.m/c/velikikh-lyudey/albert-ejnshtejn (дата обращения: 05.05.2017).

22. Ясвин В.А. Образовательная среда: от моделирования к проектированию. – М., 2001.

23. Howe N., Strauss W. Generations: The History of America’s Future 1584–2069. – New York: William Morrow and Company, 1991.

24. Norton P. Computor Potential and Computor Educators: a Proactive Viev of Computor Education // Educational Technology. 2003. Vol. 23.

Особенности формирования нравственности в когнитивных картах поколения Z в современном образовательном процессе

В.В. Ермолаев, Е.С. Николаева, М.В. Ферапонтова

В настоящее время в высшей и средней российской школе у поколения Z (в «Теории поколений» Н. Хоув и В. Штраус – поколение людей, рожденных с 2001 г.) происходит нарастание угрозы инфантилизации и нравственной деградации [7]. Об этом свидетельствует динамика изменения содержания когнитивных карт выпускников средней школы и студентов первых курсов вузов – трансформация их ментальных представлений о пространственной организации окружающей среды, интеллектуальных и культурно-нравственных реперных точках, формирующих мировоззрение и способствующих их личностному развитию [4].

Когнитивная карта (от лат. cognitio – знание, познание) представляет собой ментальные репрезентации (образы) человека о пространственной организации окружающей среды [6]. Когнитивные карты создаются и видоизменяются в результате активного взаимодействия субъекта с окружающим миром, особенно в процессе образования.

Анализ результатов современных отечественных исследований психологических особенностей поколения Z свидетельствует о серьезных вызовах к современному российскому образованию, без ответа на которые мы рискуем оказаться через 15–20 лет в деградирующем социуме [4; 5; 8; 12; 13]. Основными вызовами в контексте современного образования являются, по нашему мнению, клиповое сознание и мышление, калейдоскопичность знаний и мировоззрения, падение уровня нравственности поколения Z.

Говоря о клиповости мышления и сознания, важно указать на нарастание у обучающихся процесса отражения множества разнообразных свойств объектов без учета связей между ними, характеризующегося алогичностью суждений, высокой скоростью переключения на различные части и фрагменты поступающей информации. По сути, поколению Z свойственно быстрое, но фрагментарное восприятие информационного потока. Это приводит к потере понимания причинно-следственной связи целостного мира, порождая каждый раз калейдоскопичность его восприятия при изменении условий и обстоятельств взаимодействия или формы подачи информации.

В процессах образования формируется «вечно взрослый ребенок», у которого приоритетно складывается быстрота реакции на простые и знакомые стимулы, но сложные задачи «снимаются», поскольку требуют дополнительных усилий и построения (а не заимствования) своего способа или алгоритма решения. С целью уточнения проблематики, рассмотрим причины и следствия этого процесса более подробно.

Во-первых, это информационные перегрузки мозга с детских лет. Кто из нас не видел совсем еще маленьких детей, уверенно пользующихся айфонами, айпадами и другими гаджетами, на которых практически бесконтрольно выливается лавина самой разнородной и часто крайне недостоверной информации. При этом мы знаем, как формируются когнитивные карты человека в процессе онтогенеза.

Для лучшего понимания этого процесса некоторые ученые предлагают представить себе когнитивную карту маленького ребенка как внутреннюю часть самой маленькой матрешки, только матрешки эти разрисованы не снаружи, а внутри. Они утверждают, что, как правило, на самой маленькой матрешке изображение самое примитивное, схематичное. И ребенок видит это изображение изнутри. Оно еще маленькое, тесное, с узкой когнитивной картой, обеспечивающей последовательное движение только в определенном направлении – «шаг вперед, направо, налево, назад, падение на пол – и все» [5].

Далее предполагается, что когнитивная карта растет постепенно, расширяется кругозор, и сформировавшаяся целостность этого этапа позволяет перейти в следующую матрешку, более емкую. Информация, выдаваемая в ней по мере развития, расширяет когнитивную карту и представляет собой пазлы для некой мозаики, которая заполняется все более осознанно и целеустремленно. В пределе – формируется совершенная когнитивная карта человека во Вселенной.

Однако в результате чрезмерного информационного потока с детских лет мозг сильно перегружается и начинает «уставать». В ситуации, когда на человека обрушивается много ненужной ему сейчас, но разной и яркой информации, мозг стремится минимизировать нагрузки, формируя стратегию быстрого решения более простых информационных задач. Более легкие (типовые, шаблонные) задачи с известным алгоритмом решения первыми опознаются и быстро решаются, а трудная информация, требующая построить свой алгоритм, маркируется как эмоционально напрягающая, вычленяется и убирается.

Так начинает формироваться стратегия наполнения когнитивной карты, предполагающая уход от жизненных трудностей и препятствий за счет перенаправления усилий на цели, которые быстрее и проще достичь. Решается задача эффективности и перезагрузки мозга за счет снятия задач повышенной трудности. Мозг начинает программироваться на устранение трудной информации и построении устойчивых нейронных связей, переходит на «автоматическую» работу, потому что постоянно работающий нейрон с течением времени покрывается оболочкой из особого вещества, миелином.

Как известно, миелин значительно повышает эффективность нейрона как проводника электрических импульсов. Покрытые миелиновой оболочкой нейроны работают без затраты излишних усилий, что свойственно медленным, «открытым» нейронам. В основном покрытие нейронов миелином завершается у ребенка к возрасту двух лет, по мере того как его тело научается двигаться, видеть и слышать [1]. Одновременно в его мозге формируется ментальная модель окружающего мира. Поэтому, по мнению Л.Г. Бройнинг, выработка миелина у ребенка максимальна при рождении, а к семи годам несколько снижается, но к этому времени в нем уже заложены основные ориентиры и реперные точки его когнитивной карты. После этого любая попытка формирования в процессе образования новых нейронных путей становится сложной и энергетически затратной.

Построенные в раннем детстве нейронные пути настолько эффективны, что отказ от них создает у школьника ощущение дискомфорта, опасности, раздражительности, чувства угрозы и тревоги. К тому же любые новые нервные цепочки, строящиеся в ходе образовательного процесса, являются весьма хрупкими, по сравнению с уже построенными путями, равно как бронированные электрические кабели могут соперничать с оголенными проводами, держащимися на одной-двух скрутках.

В результате школьник уже к начальной школе привыкает «скользить» по новой, яркой, не требующей глубокого и самостоятельно анализа информации, отсеивая трудную. Уход от всего трудного за счет быстро мелькающего, но поверхностного, нового происходит в формах: привычки заводить все новые знакомства и проводить время в общении в социальных сетях, редактировать фотографии, смотреть фильмы «экшн», слушать новую музыку, играть в онлайн-игры с новыми участниками, бесцельно бродить по сети (интернет-серфинг) и т. п.

Во-вторых, клиповости мышления и сознания способствует уже упомянутое упрощение информации, которое препятствует глубине усвоения учебного материала. Сформированная привычка скольжения по поверхности информации приводит к снижению способности к анализу и выстраиванию многоходовых логических цепочек.

В-третьих, воздействие «клиповой культуры», как линейно-односторонней, но быстро, ярко и эмоционально доставленной информации, приводит к формированию привычки опираться на информацию, получаемую по мере необходимости. В ситуации, когда средства массовой информации тотально и с рождения воздействуют на личность человека, у него возникает установка «ничего не надо запоминать и не надо ничего заучивать» раз все можно сфотографировать, или моментально обратиться к интернету и найти в сети необходимую информацию.

Возникает эффект отложенного действия, который потом, с высокой долей вероятности, формирует стратегию отложенной жизни. Нежелание учиться, работать и «напрягаться» сейчас, заучивать тексты, рассуждать, загружать свою память поддерживается возможностью быстрого доступа к информации на каком-то отдаленном носителе – в интернете. Срабатывает уже сформированная установка – «надо будет – мгновенно возьму». При этом критичность отношения к получаемой из интернета информации стремится к минимуму за счет эффекта быстро завершенного простого действия – «нашел, сдал, забыл».

В клиповой культуре (новых мультфильмах, молодежных сериалах, признаниях богатых гламурно-глянцевых знаменитостей о незаконченности даже среднего образования и т. п.) этот процесс озвучивается и закрепляется всем уже известными поговорками – «Не бери лишнего в ум, а тяжелого в руки», «Не надо учебой мозг засорять», «Живу лишь тем, что вынес с презентаций» и т. д.

Виртуальная клиповая культура, принятая с детства, уже воспринимается как естественная, реальная, поэтому формирует как бы настройку приемника восприятия и экрана ретрансляции поколения Z. Посредством установления моды транслируемая СМИ информация расставляет приоритеты восприятия и действенно влияет на формирование личных особенностей и когнитивных карт поколения Z. Учитывая возрастные особенности, широко используется стремление к подражанию, предварительно созданной модой, референтной группой.

Чтобы соответствовать критериям вхождения в эту социально привлекательную группу, глубину необходимых знаний в настоящее время, также в основном определяют СМИ, а не семья и образовательные учреждения. В результате, активируя уже сформированные нейронные пути, СМИ подает целевую информацию в приемлемой «клиповой упаковке» (необычность, скорость, цвет, движение, алогичность, простота, сексуальная символика, вызов устоявшимся традициям), а поколение Z некритично присваивает и примеряет на себя наиболее яркие и новые образы для подражания, руководства к действию и руководства в жизни.

В силу специфической сформированности нейронных путей психика поколения Z чрезвычайно подвержена влиянию клиповой культуры. Она приоритетно настроена на восприятие из всего информационного потока (в том числе и учебного материала) именно модных и ярких клипов, которые действенно участвуют в коррекции когнитивных карт и картины мира поколения Z.

Этому свидетельствует и наполненность СМИ «клиповыми символами», такими как «время – деньги», «не напрягайся», «живи пока молодой», «деньги делают деньги», «бери от жизни все», «и пусть весь мир подождет», которые попадают уже на взрыхленную почву клипового сознания, становясь ориентирами в когнитивных картах, вехами новой картины мира. И здесь приходится признать явное поражение существующих образовательных программ в столкновении преподаваемых символических смыслов с транслируемыми СМИ клиповыми.

Известный образовательный принцип и воспитательный тезис «достижения, слава, блага, деньги есть результат труда» наталкивается на вполне понятные проблемы построения новых нейронных путей – надо самому ставить цели и работать по их достижению, осознавать и понимать новую информацию, отсеивать ненужную и лично выстраивать недостающую.

Это требует дополнительной мотивации, сложно и энергетически затратно, тем более при сформированных нейронных путях, позволяющих быстро найти и опознать необходимую информацию в сети, продемонстрировать и забыть за ненадобностью. Очевидно, что информация, данная в привлекательных клиповых символах, имеет более мощную энергетику и является своеобразным самозапускающимся драйвером программного управления поколением Z.

Полагаем важным выделить некоторые симптомы клипового мышления и сознания:

• неспособность длительно сосредоточиться на определенном когнитивном процессе;

• быстрое развитие утомляемости и скуки при предоставлении информации без клиповых признаков (новизны, яркости и т. п.), быстрая потеря внимания и стремление переключиться, или подключиться к интернет сетям («запитаться» там эмоциями посредством телефонов, айпадов, айфонов, персональных компьютеров и других гаджетов»);

• сложности с запоминанием информации большого объема, физическая невозможность читать большие тексты;

• неспособность к целостному воспроизведению смысла ранее уже осмысленной информации через значительный промежуток времени, трудности с анализом уже прочитанного;

• трудности с подключением воображения;

• косноязычность, «смс-очность» речи, трудности в связном изложении своих мыслей и передаваемой информации, дефицит словарного запаса и обилие слов-паразитов, сленга, жаргона и клиповых слов-символов.

В контексте состояния современного образования явственно ощущается действие, никак ни меньшего по своей силе, второго вызова – сформированной калейдоскопичности знаний и мировоззрения у поколения Z. Мы понимаем мировоззрение как совокупность принципов, взглядов, убеждений, которые определяют отношение человека к окружающему миру и самому себе.

Известная нам история народов показывает, что от выбранного мировоззрения, от того, как человек взаимодействует с миром, как оценивает социальные явления, как на основе своих знаний о мире и о себе принимает решения, зависит жизнь и смерть целых цивилизаций. Поэтому формирование мировоззрения всегда было, есть и будет важнейшей целью образования. Ведь если подрастающее поколение примет ошибочные мировоззренческие системы и на их основе начнет воспринимать окружающий мир и взаимодействовать с ним, то социальная катастрофа – лишь дело времени.

Однако не будем забывать, формирование мировоззрения зависит от того, как будут человеку подаваться знания об окружающем мире и самом себе. Будут ли компоненты мировоззрения при образовании человека складываться в целостную картину мира, в котором все обусловлено, или будут представлены как субъективные образы объективных явлений, которые в большинстве своем не будут связаны друг с другом, в силу чего картина мира непрерывно и непредсказуемо будет изменяться под воздействием потока обстоятельств.

В связи с этим приходится признать, что российская образовательная система уже значительное время идет по пути формирования калейдоскопичного мировоззрения у поколения Z. Наблюдается тенденция к увеличению сроков обучения одновременно с уменьшением количества дисциплин и часов, предполагающих самостоятельный поиск решения творческих и логических задач. Это способствует все меньшему объединению учащимися получаемой на уроках информации между собой, интеграции в единое знание, в естественнонаучные образы осмысленной и целостной картины мира.

К примеру, некоторые из дисциплин, предполагающих как раз практическое объединение получаемой информации о мироздании, выведены за рамки образовательных программ, или переведены на факультативы (черчение, астрономия и др.). В то же время, преподаваемые в качестве основных учебные дисциплины (русская литература, русский язык, алгебра, геометрия, физика, химия, биология, история) все чаще воспринимаются учащимися как важные дисциплины для продолжения образования и последующей профессиональной деятельности, но мало связанные (а иногда и никак не связанные) между собой.

В этой ситуации избежать формирования у поколения Z калейдоскопичности знаний и мировоззрения весьма и весьма проблематично. Даже при первоначально высокой мотивированности к обучению, ученики уже через год – два начинают уставать и откровенно скучать на занятиях, не понимая смысла изучения отдельных дисциплин, не понимая их неразрывной связи и обусловленности при отсутствии целостной картины мира.

Мы предполагаем, что причина наблюдаемого явления не столько в дидактике, сколько в методологии преподавания как системе принципов, способов и организации теоретического обоснования и практического построения поколением Z когнитивных карт в их неразрывной взаимосвязи и обусловленности с целостным миром. На этот счет мы наблюдаем столкновение полярных точек зрения.

Принимая за неизбежность психологические особенности поколения Z, среди ученых все чаще раздаются голоса, которые называют клиповое мышление объективным процессом, вполне оправдывают его развитие в образовательном процессе. Утверждая, что клиповое мышление прогрессивно, так как устраняет потребность в длинных текстах при обучении, адепты клипового мышления считают, что вполне приемлемо разбивать большие тексты на маленькие, стараясь их сделать более независимыми друг от друга.

Некоторые даже рекомендуют предусмотреть возможность прочтения таких текстов не в заданной автором последовательности, а почти в любой, можно сказать – в калейдоскопичной. Просто надо предоставить алгоритм и известные варианты ответов. Ведь уже научно доказано, что поколение Z гораздо быстрее находит информацию для решения простых задач и успешно решает их по известным алгоритмам. А то, что при таком подходе к образованию, поколение Z оказывается неспособным решать сложные и многоаспектные задачи, выходящие за пределы знакомых аналогов и алгоритмов, выводится за скобки, хотя именно эти способности обеспечивают выживаемость цивилизации в динамично развивающемся мире.

Выносится за скобки и то, что в калейдоскопичном мировоззрении причинно-следственные связи не устанавливаются за ненадобностью, а приоритет отдается всему яркому, новому и случайному, якобы непредсказуемо изменяющемуся под воздействием потока обстоятельств и рождающему синергетический эффект. Так, клиповость сознания и мышления находит свой «определенный позитив» в формируемых когнитивных картах на основе калейдоскопичности знаний и мировоззрения.

И этот подход находит поддержку и реализацию, как в российском, так и в зарубежном образовательном процессе. Исключением являются элитные школы для поколения Z (Великобритания, США), в которых, как известно, минимизируется влияние клиповых символов и образов на формирование целостного мировоззрения будущей элиты.

Полагаем, что мы имеем дело с опасным социальным явлением. Образование – это формирование образов о материальном и социальном мире на основе современных научных знаний. И желательно, чтобы эти образы и все смысловые единицы, которыми оперирует психика, были взаимно связаны между собой, представляя некую целостную мозаику.

Условием ее построения является понимание того, что мир целостен, в нем все взаимозависимо и упорядочено, что все процессы связаны между собой определенной мерой развития. Эта определенность взаимосвязей может восприниматься и однозначно, и множественно-упорядоченно в зависимости от конкретных условий реальной жизни, убеждений и уровня знаний.

Формируемая целостная мозаичность мировоззрения обеспечивает непротиворечивую и целостную картину мира, следовательно, иные когнитивные карты и способы их самостоятельного составления. Обладая таким мировоззрением, поколение Z при отсутствии полной картины мира может находить необходимую для него информацию и мысленно самостоятельно достраивать картину мира.

Особенность ситуации заключается еще и в том, что формируемая калейдоскопичность мировоззрения приводит поколение Z к вынужденному обслуживанию в ближайшей перспективе мировоззрения других людей, так как учащиеся не имеют точки опоры в восприятии жизни, «скользя» в направлении и соответствии с новыми модными видениями картины мира, некритично воспринимаемыми из СМИ. Когда на психику человека системно транслируются определенные образы, в зависимости от своего качества и интенсивности, они сразу оказывают влияние и на его образ жизни и на приоритеты, поведение, корректируя его когнитивную карту. Поэтому образы важно различать, так как они несут разную информацию, а передача информации всегда есть процесс управления.

Мировоззрение не может отсутствовать, оно всегда есть, вопрос только в том, насколько оно устойчиво, целостно и базируется с учетом всех смысловых единиц, которыми оперирует психика, на основе однозначной определенности взаимосвязей, обусловленных конкретными обстоятельствами реальной жизни, воображения, либо намерениями.

Однако мы наблюдаем тенденцию к тому, что поколение Z все меньше лично строит свои когнитивные карты, а перерабатывает под себя когнитивные карты, подброшенные СМИ, которые легко меняются в зависимости от социальной конъюнктуры. При этом картина мира каждый раз обновляется как в калейдоскопе, а не является понимаемой целостно-мозаичной, которую самостоятельно, пазл за пазлом, может достроить каждый образованный человек.

Такой социальный паразитизм неизбежно ведет к нравственной деградации, что существенно опаснее, с точки зрения роли человека в мироздании вообще. К тому же такая ситуация в России способствует форматированию из поколения Z тех, кого глава Курчатовского института Михаил Ковальчук назвал, выступая в Совете Федерации, поколением «служебных людей» – слабых, безвольных, развращенных и самое главное – легко управляемых.

Полагаем важным выделить некоторые симптомы калейдоскопичности знаний и мировоззрения:

• отсутствие целостной картины мира;

• убеждение в отсутствии причинно-следственных связей в мироздании и вера в непредсказуемость изменяющегося мира под воздействием потока обстоятельств;

• непонимание смысла изучения отдельных учебных дисциплин при отсутствии видения путей их интеграции в единое знание о мире;

• отсутствие стремления самостоятельно видеть и выстраивать свои когнитивные карты в целостно-мозаичной картине мира;

• некритичное восприятие информации о картине мира;

• склонность к социальному паразитизму – некритичному заимствованию чужих когнитивных карт для комфортного существования в социуме.

Отсюда следует и третий вызов в контексте современного образования, а именно, падение уровня нравственности поколения Z.

Тема отношения поколения Z к нравственным нормам является на настоящий момент крайне актуальной, но недостаточно изученной. Однако, исходя из данных исследований, проведенных на кафедре психологии труда и психологического консультирования МПГУ в 2015–2016 гг. [2], следует, что все более значительное влияние на формирование когнитивных карт поколения Z оказывает общий низкий уровень информации, с которой они сталкиваются в виртуальном мире и в средствах массовой информации.

Как свершившийся факт приходится признать, что поколение Z практически полностью, но в разной степени, вовлечено в виртуальную среду, она является и частью его повседневного общения и деятельности. То есть, мировоззрение как совокупность принципов, взглядов, убеждений, которые определяют отношение человека к окружающему миру и самому себе, в значительной мере определяется информационным контентом СМИ и интернета. В результате у поколения Z все больше проявляется неуважительное отношение к женщинам, старикам, инвалидам, привычки к сквернословию и грубости, благосклонное отношение к паразитическому образу жизни.

В контексте нашего анализа полагаем возможным напомнить одно из определений нравственности. Нравственность – это характеристика мировоззренческих установок (мнений), намерений и действий человека, свидетельствующая о приближенности их к идеалу человека или очеловеченности человека [9]. Как видим, ситуация с нравственностью с поколением Z несколько разнится с принятыми идеалами человечности. Для того чтобы выяснить величины этого различия, мы провели эмпирическое исследование отношения поколения Z к нравственным нормам, в котором приняли участие 300 учеников школ № 1955, № 518, № 1900 города Москвы, в возрасте от 11 до 15 лет [4; 13].

При проведении исследования понятие «нравственность» мы рассматривали в практическом контексте как один из критериев поступков человека, как одного из факторов, ее (нравственности) демонстрирующих [10; 11]. Мы предположили, что поступок-операция возможен тогда, когда есть варианты выбора, а когда их нет, говорить о добродетели и нравственности бессмысленно, так как человек не осуществляет выбор между добром и злом.

Мы также предполагали, что всякий поступок, поведение человека может иметь разнообразное значение (правовое, политическое, эстетическое и др.), но его нравственную сторону, содержание можно оценивать по единой шкале, так как нравственные нормы повседневно воспроизводятся в обществе силой традиции, государственной властью и поддерживаемой общественным мнением, а их выполнение должно контролироваться. По нашему мнению, ситуация нравственного выбора создается только тогда, когда речь идет о вариантах действия. Эти варианты предоставляют человеку объективные жизненные обстоятельства.

В процессе исследования нами была использована методика оценки уровня развития морального сознания (Дилеммы Л. Колберга, Дилемма Хайнца) и экспресс-методика оценки отношения к соблюдению нравственных норм (А.Б. Купрейченко) в модификации В.В. Ермолаева и М.В. Ферапонтовой.

В результате проведенного исследования получены следующие данные. Уже на первом этапе проведения исследования, в предтестовой беседе, выяснилось, что школьники либо не знакомы с содержанием понятия «нравственность», либо затруднились дать его операциональное понимание. Это позволило нам сделать предположение не только об отсутствии понимания сути понятия, но и о неумении применять его в своей жизни. А также прийти к выводу о том, что у большинства представителей поколения Z недостаточно сформирован нравственный компонент отношений и нравственные ориентиры поведения.

В качестве возможных причин считаем необходимым указать на недостаточность нравственных начал в процессе образования в семье и школе, нечеткость либо искаженность трансляции ими необходимых нравственных поведенческих ориентиров, либо полное их отсутствие в формирующемся мировоззрении. Очевидно, что на каком-то этапе преемственность поколений дала «сбой» – и семья, и школа не передали необходимые нравственные ценности, установки, верования и мировоззрение следующему поколению.

Важность проблемы потребовала более пристального рассмотрения полученных эмпирических данных. Обработка и анализ данных по методике Л. Колберга показали, что большинство испытуемых находится на более низком уровне развития моральных суждений, чем предполагает классификация Л. Колберга. Так, 47 % испытуемых находится на 1–3 стадии развития, что соответствует возрасту 1-10 лет, в то время как возраст испытуемых – от 11 до 15 лет.

Таким образом, можно сделать вывод о нарастании инфантильности у поколения Z, отставании в формировании и развитии морально-нравственных компонентов мировоззрения и когнитивных карт. Мы можем констатировать задержку на определенной стадии развития и диагностировать специфический тип жизненной ориентации испытуемых из поколения Z, сопряженной с клиповым типом мышления, сознания и социального поведения.

На втором этапе эксперимента нами исследовалась по методике А.Б. Купрейченко выраженность у поколения Z следующих критериев нравственности: терпимость, принципиальность, справедливость, правдивость, ответственность. В результате обработки эмпирических данных мы получили следующие результаты (таблица 1).

Таблица 1

Выраженность у поколения Z критериев нравственности


Полученные результаты позволяют констатировать, что данные критерии нравственности у большинства испытуемых находятся на низком либо на среднем уровне развития, что означает высокую ситуативную изменчивость, заключающуюся в выборе диаметрально противоположных установок и стереотипов поведения, с точки зрения нравственности. Значительная доля низких показателей свидетельствует о распространенной у поколения Z нетерпимости к мнению других, склонности к оправданию при отступлении от жизненных принципов, к равнодушию и проявлению пассивности в случае нарушения прав других, поиску выгоды при оправдании личных нечестных поступков. Это свидетельствует и о том, что современная образовательная система не несет ответственность и не решает задачи воспитания такой личности, которая способна, прежде всего, к нравственному выбору и самоопределению в современном мире.

За рамками образовательного процесса остается воспитание таких качеств, как высокий уровень самосознания, чувство собственного достоинства, самоуважения, самостоятельности, независимости суждений, способность к ориентировке в мире духовных ценностей и в проблемно-нравственных ситуациях окружающей жизни, умения принимать решения и нести ответственность за свои поступки и осуществлять выбор содержания своей жизнедеятельности, линии поведения, способов своего развития – личных когнитивных карт.

Естественно, что эта когнитивная ниша не может оставаться незаполненной, представлять собой вакуум. Поколение Z активно берет примеры и образцы поведения из виртуального мира – телевизора, интернета, мультфильмов, игр и др. А их основная цель сегодня, как правило – формирование клипового мышления и сознания, навязывание определенных норм и ценностей как основ мировоззрения и повседневной жизни. Для этого применяются все современные психологические технологии.

Клиповая культура зачастую выглядит поучительной и очень похожей на правду, она всегда в новой упаковке, яркая, динамичная. Держит в напряжении и интригует, но, вместе с тем решительно уводит поколение Z в мир паразитизма, заполняя его иллюзиями знания и претендуя на расстановку его приоритетов.

Главная особенность влияния клиповой виртуальной информационной среды, клипового сознания и мышления-лишение человека самостоятельности и способности лично принимать решения, ответственности за построение своей жизненной навигации, лишение нравственных начал путем подмены нравственных понятий: о роли и месте человека, о его ориентирах в жизни, жизненных приоритетов, предназначении и соответственно – нравственной когнитивной карты. В результате подмены нарушается иерархия человеческих, нравственных принципов, направленных на гармоничное взаимодействие в мире.

Что еще дают нам полученные данные в контексте рассматриваемой проблематики? Полагаем, что основная трудность современной системы образования поколения Z в настоящее время состоит в том, что необходимо не просто формировать нравственное сознание школьников, но и одновременно корректировать «картинку» – сложившуюся, в основном, когнитивную карту, навязанную им в СМИ. Это крайне сложная задача.

Аналитика контента популярных молодежных программ СМИ и интернета показывает, что, как правило, в них всегда присутствуют три базовые составляющие: алкоголь, пошлость и глупость. Могут изменяться образы, форматы, сюжеты, времена, антураж и герои, но, эти «три кита» клипового сознания и мышления всегда остаются, так как они и есть цель этой информации.

Какое мировоззрение и какие когнитивные карты формирует данная информация? Вопрос риторический. Очевидно, что в замыслах форматирования когнитивных карт поколения Z превалирует тема неуважения к старшему поколению, пошлости, алкоголизма, употребления наркотиков для расширения степени свободы, беспорядочных половых связей, безрассудства и риска ради новизны и яркости впечатлений, статуса и славы в интернет-сообществе и, в целом, замкнутость психики на уровне инстинктов.

Все это позиционируется для поколения Z как отражение реальности, как наша российская действительность в качестве нормы и моделей поведения для подражания. Приучая поколение Z жить и питаться в информационной помойке, поддерживая уже сложившиеся нейронные связи, транслируется главный тезис, стержень клипового мышления и калейдоскопического мировоззрения: это действительно ваша жизнь, не надо напрягаться в ненужном обучении и чего-то искать самому, расслабьтесь, настройтесь на новую и яркую программу и получайте удовольствие здесь и сейчас.

Так, в клиповой жизни разрешается жить без нравственных опор – свободно и без обязательств, импульсивно, истерично, агрессивно, примитивно, аморально и безнравственно, подло, но, при этом оставаться в душе положительным, добрым и светлым человеком, которого в итоге всегда ждет хэппи-энд. Поэтому, смеяться над нравоучениями, повседневно лгать и якобы показательно деградировать можно и нужно, так как все равно будете счастливы. Вот такая извращенная позитивная психология в действии.

Информационные системы существуют объективно; что можно предложить в этих условиях для ответа на главный вызов – падение уровня нравственности в когнитивных картах российского поколения Z? Если мы не можем оградить поколение Z от навязываемого безнравственного клипового мышления в средствах массовой информации и интернет ресурсах, то система образования должна больше уделять внимания вопросам нравственности.

Однако в последнее время все чаще высказывается мнение, что нужно убрать из школьной программы роман Л.Н. Толстого «Война и мир», некоторые произведения Ф.М. Достоевского и другие «большие тексты». Обосновывается это тем, что современному поколению не понятны философско-психологические вопросы, поставленные писателями в этих романах.

Основываясь на результатах исследования, нам представляется необходимым, напротив, акцентировать внимание поколения Z на произведениях, научных достижениях, исторических примерах, заставляющих задуматься о проблеме добра и зла в нашей жизни, в самом себе, прийти к самостоятельным размышлениям о смысле жизни, человеческой свободе и воле, жизненном выборе между добром и злом.

Несомненно, что русские классики – А.С. Пушкин, Л.Н. Толстой, Ф.М. Достоевский, равно как и М.А. Булгаков, М.Ю. Лермонтов не очень легки для восприятия и понимания поколением Z. Но было бы глупо и преступно осознанно способствовать тому, чтобы молодое поколение в процессе образования становилось все более безнравственным и убогим. И было бы еще более глупо считать, что реальная жизнь менее сложна, чем русская литература и русская история.

Несомненно, можно как угодно скорректировать образовательную программу, но вот реальную жизнь во всей ее современной скорости, динамике и многообразии гораздо сложнее скорректировать с точки зрения ее упрощения. Хотя феномен клипового сознания и мышления, каледоскопичности мировоззрения доказывает, что такая угроза реально существует.

По-нашему мнению, для того чтобы процесс воздействия клипового мышления на когнитивную карту поколения Z начал снижаться и завершился формированием целостного мировоззрения, необходимо обязательное условие, сформулированное С.Л. Рубинштейном: влияния должны произвести на личность сильное впечатление и вызвать у нее глубокие переживания.

Вне таких условий внешние влияния могут оказаться для личности нейтральными, так как в этом случае они не активизируют личность на их переработку Пассивность личности к восприятию и переработке внешней информации приводит к тому, что влияние сразу угасает, не задев ни чувств, ни сознания поколения Z. Полагаем, что академической науке, педагогическому и психологическому сообществу по силам решить эту важнейшую задачу

Выводы

1. Когнитивные карты человека всегда отражают ту или иную мировоззренческую систему, которая определяет его отношение к окружающему миру и самому себе.

2. На формирование когнитивных карт поколения Z непрерывно и круглосуточно воздействует поток нецелевой информации Интернет-сетей, который формирует устойчивые нейронные связи (программное обеспечение) поколения Z, привыкая и заставляя принимать постоянное обновление программы и предавая забвению ранее усвоенное.

3. Привычка к решению насущных задач без понимания их целостной связи, установка к загрузке новой информации на фоне сниженной критичности к ее содержанию быстро ведут к примитивизации мышления, памяти, воображения, речи поколения Z. Такая тенденция неизбежно приводит к деградации личности и невозможности в будущем решать сложные и многофункциональные задачи по приему, обработке и принятию решений на основе принимаемой информации.

4. У поколения Z, очевидно, происходит подмена нравственных понятий и нарушается иерархия нравственных принципов, направленных на гармоничное взаимодействие в мире.

5. Очевидна тенденция к тому, что поколение Z все меньше лично строит свои когнитивные карты, а корректирует под себя когнитивные карты, транслируемые СМИ, которые впоследствии легко меняются в зависимости от изменения социальной конъюнктуры.

Литература

1. Бройнинг Л.Г. Гормоны счастья. Как приучить мозг вырабатывать серотонин, дофамин, эндорфин и окситоцин. – М., 2016.

2. Вовлеченность в виртуальную среду поколения Z / Глазков А.А., Ермолаев В.В., Пучкова Е.Б., Суховершина Ю.В. // Международный журнал прикладных и фундаментальных исследований. 2015. № 10 (часть 2). С. 361–368.

3. Ермолаев В.В., Воронцова Ю. Семья в представлениях литовских старшеклассников поколения Z // Социальный компьютинг: основы, технологии развития, социально-гуманитарные эффекты: Материалы Четвертой Международной научно-практической конференции. 2015. С. 193–195.

4. Ермолаев В.В., Ферапонтова М.В. Отношение поколения Z к нравственным нормам // Социальный компьютинг: основы, технологии развития, социально-гуманитарные эффекты: Материалы Четвертой Международной научно-практической конференции. 2015. С. 202–206.

5. Когнитивные карты. Ментальные репрезентации [Электронный ресурс]. URL: http://www.effecton.ru/265.html (дата обращения: 10.10.2016).

6. Краткий психологический словарь / Карпенко Л.А., Петровский А.В., Ярошевский М.Г. – Ростов-н/Д., 1995.

7. Николаева Е.С. К вопросу о психологических особенностях детей поколения Z // Проблемное поле современной семьи: Материалы I Международной научно-практической конференции / Московский государственный гуманитарный университет им. М.А. Шолохова; Белорусский государственный педагогический университет им. Максима Танка. – М., 2015. С. 151–155.

8. Николаева Е.С. Сравнительный анализ особенностей самопознания младших школьников разных поколений // Образовательная среда сегодня: стратегии развития. 2016. № 1 (5). С. 111–115.

9. Нравственное государство. От теории к проекту / Сулакшин С.С., Багдасарян В.Э., Вилисов М.В. и др.; Под общ. ред. С.С. Сулакшина. – М., 2015.

10. Сорокоумова Е.А. Психологические особенности нравственного развития современных подростков // Инициативы XXI века. 2009. № 1. С. 41–45.

11. Сорокоумова Е.А., Моргун И.П. Современные зарубежные концепции воспитания нравственности в контексте образования // Педагогика и психология образования. 2016. № 1. С. 14–19.

12. Сорокоумова Е.А., Николаева Е.С. Поколение Z в процессе самопознания // Социальный компьютинг: основы, технологии развития, социально-гуманитарные эффекты: Материалы Четвертой Международной научно-практической конференции. – М., 2015. С. 196–202.

13. Ферапонтова М.В. Нравственность как критерий поступков детей «цифрового поколения» // Педагогика и психология образования. 2015. № 4. С. 10–15.

Когнитивные стратегии профессионального выбора поколения Z

Р.В. Кишите, Е.М. Климова

Выбор профессии – это одно из важнейших событий в жизни человека, которое является критическим моментом в развитии индивида и определяет его дальнейший жизненный путь [10]. Профессиональный выбор является проблемой многих наук, исследующих особенности личности как субъекта профессиональной деятельности. Профессиональная карьера начинается с профессионального выбора, с освоения профессиональной роли и осмысления ее значимости [6].

Проблематика профессионального выбора для отечественной и зарубежной психологии не является новой. Частные аспекты и вопросы исследовались философами, социологами, педагогами и психологами. Так, феномен профессионального выбора описан в трудах Е.И. Головахи, Э.Ф. Зеера, Е.А. Климова, И.С. Кона, Н.С. Пряжникова и других ученых. Однако в настоящее время теоретические аспекты проблемы профессионального выбора все еще недостаточно разработаны, нет однозначности в понимании ситуации выбора профессии [1; 5]. Многие ученые, занимающиеся проблемой профессионального становления личности, рассматривают процесс профессионального выбора через призму профессионального самоопределения и профессиональной успешности [2; 7; 8].

Исследование представлений поколения Z об успешности профессиональной деятельности, проведенное нами с использованием методик Ю.М. Орлова (Опросник потребностей в достижении), Л. Иовайши (Опросник профессиональных склонностей), Д.А. Леонтьева (смысло-жизненные ориентации), показало, что в современных условиях информатизации общества у поколения Z сложились принципиально новые критерии успешности, которые основаны на уровне материального благосостояния, популярности в блогосфере, владении навыками оперативного получения, обработки и использования информации и т. д. В то время, когда у прежнего поколения X определение успеха строилось, преимущественно, на уровне образования, организации семейной жизни, достижении высоких показателей, признании достижений своего труда и т. д.

Исходя из анализа полученных результатов, можно сделать вывод о том, что потребности в достижениях у представителей поколения Z и Y имеют незначительные отличия: представители поколения Z демонстрируют низкий уровень потребности в достижении реже, чем представители поколения Y (10 % и 15 % соответственно); средний уровень потребностей в достижениях показали большинство респондентов двух поколений, однако, у поколения Z этот показатель ниже (30 %), чем у поколения Y (40 %); высокий уровень потребностей в достижениях более характерен для представителей поколения Z (25 %) и в меньшей степени – поколения Y (20 %) (рис. 1).

Рис. 1. Уровень потребностей в достижении у представителей поколений Z и Y


Результаты теста смысложизненных ориентаций (СЖО) дают возможность сделать вывод о том, что представителей поколения Z отличает ярко выраженная вера в свои возможности в процессе реализации каких-либо реальных задач (рис. 2). При этом, данный факт не является исключительно положительным, поскольку свидетельствует также о потенциально возможной переоценке своих способностей и дальнейших затруднениях в профессиональной деятельности.


Рис. 2. Результаты теста смысложизненных ориентаций представителей поколений Z и Y (в %)


В рамках результатов, полученных благодаря методике СЖО, можно сделать выводы о том, что цели в жизни у поколения Z выражены слабее (40 %), чем у представителей поколения Y (60 %); эмоциональная насыщенность жизни более характерна для представителей поколения Z (80 %), чем поколения Y (70 %); показатель результативности жизни или удовлетворенности самореализацией более высокий у поколения Y (60 %), чем у поколения Z (50 %); наиболее высокий показатель локуса контроля – Я выявлен у представителей поколения Z (60 %), что значительно выше, чем у представителей поколения Y (40 %); локус контроля – жизнь у представителей поколения Z данная шкала значительно выражена (70 %), по сравнению с представителями поколения Y (30 %); показатель выбора осмысленности жизни у представителей поколения Y более значителен (50 %) в сравнении с представителями поколения Z (30 %).

На основании использования методики оценки профессиональных склонностей Л. Иовайши у поколения Z и Y можно утверждать, что представители поколения Z более склонны к исследовательской, экстремальной и творческой деятельности (рис. 3), при этом, в отличие от респондентов из поколения Y, они не стремятся к работе с людьми, которая способна обогатить элементарный коммуникативный и профессиональный опыт.


Рис. 3. Оценка профессиональных склонностей у поколения Z по методике Л. Иовайши


Исходя из приведенных данных, можно сделать следующие выводы: склонность к работе с людьми проявляется больше у представителей поколения Y (50 %), чем у представителей поколения Z (20 %); склонность к исследовательской деятельности в большей степени присуща представителям поколения Z (35 %), чем для поколения Y (20 %); склонность к работе на производстве проявляется на идентичном уровне у респондентов двух поколений (по 10 % соответственно); склонность к эстетическим видам деятельности более характерна для представителей поколения Z (10 %), чем для представителей поколения Y (5 %); склонность к экстремальным видам деятельности более характерна для представителей поколения Z (10 %), чем для респондентов из поколения Y (5 %); склонностью к планово-экономической деятельности, преимущественно, обладают представители поколения Z (15), чем Y (10 %).

Процесс формирования представлений о профессиональной успешности у поколения Z является относительно сложным, поскольку открытое предоставление информации о престиже той или иной профессии, наличие желания доказать оправданность своих амбиций создают определенные затруднения в процессе профессиональной ориентации и, соответственно, при формировании критериев профессиональной успешности, что может оказать негативное влияние в процессе выбора профессионального направления.

Проведенный теоретический анализ позволил определить структуру профессионального самоопределения подростка (рис. 4).


Рис. 4. Структура профессионального самоопределения подростка


Таким образом, профессиональное самоопределение – сложный процесс, в ходе которого формируется базовое отношение к трудовой деятельности и профессиональному выбору, профессионально-значимые личностные качества, профессионально-трудовые компетенции. На профессиональное самоопределение влияют информационная, деятельностная и психологическая подсистемы. Информационная подсистема включает когнитивный и рефлексивный компоненты; деятельностная – профессионально-значимые умения и профессионально-значимые компетенции; психологическая – мотивационный и ценностный компоненты [9].

Наиболее перспективным, с нашей точки зрения, является рассмотрение проблемы профессионального выбора с позиции деятельностного подхода. В данном контексте выбор становится сложноорганизованной структурой, в которой находят отражение мотивация, операциональные компоненты, имеющие внутреннюю динамику и регулируемые со стороны субъекта труда.

Трудность профессионального выбора определяется рядом внешних факторов, среди которых ведущее место занимает формализм профориентационной работы в образовательных учреждениях [9] и, как следствие:

1) низкий уровень осведомленности о своей профессиональной пригодности;

2) личностная тревожность, связанная с неуверенностью в способностях, знаниях, умениях;

3) слабая осведомленность о современных профессиях;

4) нежелание принимать личную ответственность за профессиональный выбор, попытки переложить решение на ближайшее социальное окружение.

Перечисленные трудности профессионального выбора усугубляются и специфичными социально-психологическими особенностями личности, проявляющимися на различных возрастных этапах развития субъекта. «Профессиональный путь человека и его основные этапы неразрывно связаны с возрастным развитием и общим становлением личности» [3, с. 78].

X. Ремшмидт выделяет задачу выбора и освоения профессии в качестве одной из задач развития, характерных для подросткового возраста. «Выбор профессии и профессиональную деятельность <…> следует рассматривать с точки зрения решения возрастных задач развития. Сюда относятся овладение профессией, выработка стратегий преодоления трудностей, включение профессионального труда в сложившийся ход жизни» [11, с. 180]. Профессиональный выбор напрямую определяется «чувством взрослости», которое проявляется через самостоятельность подростка в планировании и принятии решений.

Одним из наиболее эффективных подходов к исследованию когнитивных стратегий профессионального выбора нами представляется когнитивное моделирование, разрабатываемое Р. Аксельродом [13]. Основная задача подобного моделирования заключается в снижении неопределенности в оценке ситуации за счет повышения информированности об изучаемом явлении или процессе. Подобный метод позволяет прогнозировать поведенческие реакции субъекта деятельности и, как следствие, управлять процессом профессионального выбора.

На первом этапе когнитивного моделирования необходимо создать теоретическую модель изучаемого явления. В качестве первичных данных нами были использованы факторы, влияющие на выбор учебного заведения абитуриентами, предложенные Е.А. Ларичевой [4] (рис. 5).


Рис. 5. Факторы выбора профессионального обучения:


1 – внимание и продуманная политика со стороны властей; 2 – демографическая ситуация; 3 – уровень зарплаты в регионе; 4 – перспективы трудоустройства; 5 – социальная стабильность; 6 – развитие производства в регионе; 7 – местоположение общеобразовательного учреждения; 8 – уровень общеобразовательного учреждения; 9 – конкурс (мода) на специальность; 10 – благосостояние семьи; 11 – профессиональные предпочтения ребенка и способность отстаивать их; 12 – предпочтения родителей и их амбиции; 13 – уровень знаний; 14 – шанс поступить в престижное учебное заведение


В принятии решения о профессиональном выборе задействованы информационная, деятельностная и психологические подсистемы. Профессиональный выбор может носить как целенаправленный, так и стихийный характер. Традиционные методы профессионализации опосредованно влияют на предпочитаемую когнитивную стратегию профессионального выбора и определяют вариативность паттернов личности в профессиональной деятельности.

Ключевым элементом в построении когнитивной карты изучаемого процесса является психологическая диагностика. В исследовании принимало участие 50 школьников 16–17 лет учащихся 11 классов (22 мужчин и 28 женщин). Применялись следующие методики: опросник «Профессиональные намерения», методика «Ценностные ориентации» М. Рокича, «Процедура дифференцированного результата» (Е.М. Климова).

Результаты исследования

Опросник «Профессиональные намерения» помог определиться с профессиональными интересами старших школьников. Среди 22 вопросов опросника были выбраны и проанализированы самые, на наш взгляд, основные, дающие представление об особенностях самоопределения старшеклассников.

Вопрос: «Какой профессии Вы хотели бы посвятить себя»?

Нами получены следующие результаты: 90 % старшеклассников (45 человек) назвали одну профессию, которой хотят посвятить свою жизнь, 10 % (5 человек) привели два возможных варианта своей будущей профессиональной жизни. При этом нужно заметить, что приводимые учащимися варианты их будущих профессий почти всегда сильно отличаются друг от друга, не лежат в одной плоскости. Возможно, это связано как раз с тем, что у этих ребят выражены два или более профессиональных типа личности, и они пока не могут определиться в будущей профессиональной деятельности. Наиболее часто в ответах школьников встречаются следующие профессии: инженер – 16 % опрошенных; экономист (финансист, банкир, бухгалтер) – 14 %; профессии, связанные с руководством людьми и бизнесом (менеджер, управленец, предприниматель) – 14 %; лингвист (переводчик; журналист) – 14 %; творческие профессии (музыкант, писатель, режиссер, архитектор, дизайнер) – 12 %; юрист – 8 %; врач (стоматолог; ветеринар) – 6 %; профессии, предполагающие обучение других (преподаватель, инструктор) – 6 %; 2 % опрошенных упомянули такие профессии, как военный, строитель, психолог, социолог, политолог, программист.

Эти данные говорят о том, что школьники далеко не всегда выбирают ту профессию, к которой они, казалось бы, предрасположены. Так, профессии творческого плана выбирают лишь 12 % опрошенных, тогда как художественный тип личности выражен у 44 % испытуемых. Любопытным является факт, что большинство учащихся выбирает профессию инженера, которая еще недавно считалась «непрестижной» у молодежи. Этот показатель – 16 % опрошенных – превышает даже количество выборов экономических профессий и профессий, связанных с руководством (по 14 % испытуемых). Скорее всего, это связано с требованиями времени – сейчас на рынке труда наблюдается переизбыток специалистов в области экономики и руководства и недостаток работников инженерных специальностей; к тому же поступить в инженерно-технические вузы часто бывает проще.

В ответ на вопрос «Что для Вас было наиболее важным при выборе профессии?» учащиеся указали следующие мотивы (возможно несколько вариантов ответа): интерес, творчество в работе – 46 % опрошенных школьников; возможность хорошо заработать – 44 % испытуемых; представление о высоком социальном статусе профессии – 34 %; желание принести пользу обществу – 18 %; соответствие работы личным возможностям – также 18 % опрошенных.

Главными мотивами выбора той или иной профессии для школьников являются возможность творчества в работе, а также возможность хорошо зарабатывать. Учащиеся могли указать несколько мотивов выбора профессии, однако при таком ответе мы просили их отметить наиболее значимый мотив. Для 18 % испытуемых главным мотивом выбора профессии было представление о ее высоком социальном статусе, для 26 % – возможность хорошо зарабатывать. 28 % опрошенных наиболее значимым мотивом выбора профессии назвали интерес и творчество в работе, 16 % – желание принести пользу обществу. Соответствие работы личным возможностям явилось главным мотивом выбора профессии для 12 % испытуемых. Как видим, среди наиболее значимых мотивов все же преобладает интерес и творчество в работе, на втором месте возможность хорошо зарабатывать. Последнее место также занимает соответствие работы личным возможностям. Такой результат, на наш взгляд, не является утешительным, так как в этом случае человек выбирает ту профессию, которая, возможно, не подходит ему, не соответствует его истинным склонностям и возможностям.

По данным опросника, лишь 70 % опрошенных школьников считают свое решение о выборе профессии окончательным. Остальные 30 % учеников еще не до конца уверены в своем профессиональном выборе, несмотря на то, что они уже оканчивают школу и должны четко определиться в будущей профессии. Мы можем предположить, что окончательно утвердиться в выборе профессии ребятам мешает противоречие между их собственными желаниями, возможностями, с одной стороны, и требованиями общества – с другой. Например, человеку может очень нравиться профессия, однако он понимает, что не сможет зарабатывать много денег, работая по этой специальности. Или наоборот, профессия прибыльная, престижная, а молодой человек считает себя не очень способным к ней или она не соответствует его истинным жизненным интересам и ценностям.

По полученным данным, большинство опрошенных (64 %) осуществили свой профессиональный выбор уже в старших классах: 32 % в 10 классе и 32 % в 11 классе. 24 % учащихся приняли решение о выборе профессии, учась в 9 классе, 6 % – в 8 классе, 4 % – в 7 классе.

На вопрос, «Каким образом Вы готовитесь к будущей профессиональной деятельности?» нами были получены следующие ответы (испытуемые могли дать несколько вариантов ответа): «развиваю и систематизирую знания, необходимые для работы по профессии» – 66 % учащихся; «овладеваю навыками, формирую умения, необходимые для профессии» – 30 % опрошенных; «развиваю в себе качества личности, необходимые представителю данной профессии» – 18 % школьников; «занимаюсь формированием качеств, компенсирующих недостающие способности» – 8 % старшеклассников.

Как видим, абсолютное большинство опрошенных стремятся овладеть как можно большим количеством знаний по профессии, развивать же в себе необходимые качества готовы немногие, хотя, как известно, знания приходят с опытом, а вот качества личности сами собой не появляются. Однако полученные данные могут говорить о том, что старшеклассники в достаточной степени уверены в наличии у себя необходимых для работы по специальности качеств и не считают нужным что-то в себе менять.

Учащимся был также задан вопрос, кто (или что) в наибольшей степени повлиял на их выбор профессии. Школьники могли дать несколько вариантов ответа. Большинство испытуемых – 48 % сказали, что выбрали профессию под влиянием родителей и/или других родственников. В тот или иной вуз им советуют идти учиться родители, а сами подростки (тем более, если они еще не уверены в том, чего хотят) поддаются этому влиянию. 34 % опрошенных ответили, что на их профессиональный выбор никто не влиял, они осуществили его самостоятельно. На 12 % учащихся влияние оказали их сверстники, друзья; на 8 % – учителя; на 6 % – книги, СМИ и телевидение. Как видим, влияние родителей на профессиональный выбор их детей все-таки остается доминирующим.

Методика «Ценностные ориентации» М. Рокича выявила основные ценности современных подростков поколения Z. При анализе полученных результатов мы рассматривали только доминирующие ценности, то есть указанные испытуемыми на позициях с первой по третью.

Среди терминальных ценностей наибольшую значимость у школьников имеют любовь (духовная и физическая близость с любимым человеком), материально обеспеченная жизнь (отсутствие материальных затруднений) и общественное признание (уважение окружающих, коллектива, товарищей по работе). Эти ценности на первые позиции поставили по 32 % испытуемых. Любопытно, что при этом ценность счастливой семейной жизни важна лишь для 8 % опрошенных.

Мы можем предположить, что современная молодежь не всегда отождествляет любовь и брак; также возможно, что старшеклассники пока просто не задумываются о собственной семье, тогда как любовь традиционно является важнейшей ценностью юности. То, что для старших школьников очень важно не иметь материальных затруднений, не вызывает удивления, так как в этом возрасте ребята уже думают о том, как обеспечить себя в своей будущей самостоятельной жизни. Они хотят быть независимыми от родителей, а это, прежде всего, предполагает материальную независимость.

Потребность в признании является характерной чертой подросткового и раннего юношеского возраста – ребята хотят, чтобы их уважали, чтобы их достижения замечали и оценивали. Отсюда высокая ценность общественного признания для молодежи. По 24 % респондентов указали в качестве приоритетных ценностей здоровье (физическое и психическое) и творчество (возможность творческой деятельности).

Помимо творчества, для молодых людей важна красота природы и искусства – эту ценность на одну из первых позиций поставили 20 % школьников. Также 20 % старшеклассников в качестве доминирующей ценности называют интересную работу. Как мы можем видеть, не так уж много школьников хотят, чтобы их будущая работа была интересной – для них важнее признание окружающих и материальная обеспеченность. Для 20 % опрошенных важным в жизни является наличие хороших и верных друзей.

Позитивным является тот факт, что для 18 % испытуемых важным представляется счастье других (благосостояние, развитие и совершенствование других людей, всего народа, человечества в целом). На наш взгляд, это говорит о чуткости современной молодежи, о том, что старшие подростки думают не только о себе, их волнуют и проблемы окружающих людей, всего нашего мира.

Свободу (самостоятельность, независимость в суждениях и поступках) называют среди приоритетных ценностей 16 % опрошенных. О том, что юноши и девушки стремятся стать независимыми, мы уже упоминали выше. 14 % старшеклассников ценят продуктивную жизнь (максимально полное использование своих возможностей, сил и способностей) – по нашему мнению, это может быть связано с так называемым юношеским максимализмом.

Уверенность в себе (внутренняя гармония, свобода от внутренних противоречий, сомнений) очень важна для 12 % испытуемых. Лишь 10 % опрошенных школьников называют в качестве одной из главных ценностей развлечения (приятное, необременительное времяпрепровождение, отсутствие обязанностей). Мы предполагаем, что это связано с тем, что для девушек и юношей более актуальным является самоопределение, поиск своего места в жизни, тогда как тяга к развлечениям более характерна для младшего и среднего подросткового возраста.

Среди инструментальных ценностей школьники особенно выделяют образованность (широта знаний, высокая общая культура): 34 % испытуемых ставят ее на одно из первых мест. На втором месте по количеству выборов стоит рационализм (умение здраво и логично мыслить, принимать обдуманные, рациональные решения). Эту ценность приоритетной называют 28 % опрошенных. Скорее всего, это тоже влияние времени – от современного человека требуется здравый ум, способность решать самому, брать на себя ответственность. 24 % школьников называют своей доминирующей ценностью чуткость (заботливость). Этот результат мы можем соотнести с довольно высоким процентом выбора ценности счастья других людей среди терминальных ценностей. 22 % старшеклассников считают большой ценностью независимость (способность действовать самостоятельно, решительно).

Диагностика выбора между менее ценной, но постоянно получаемой наградой, или более ценным, но реже получаемым вознаграждением получила название «процедура дифференциального результата». Когда вероятность получения более ценного подкрепления изменяется в разных сериях опытов от 100 до 0 %, а менее значимая награда всегда стопроцентна, то один параметр его (низкая вероятность) снижает ценность другого (значимости). Условия задачи определенны при 100 и 0 % подкрепления, а в остальных случаях возникает неопределенность, по-разному оцениваемая индивидуумами (субъективный фактор).

Полученные данные отражают представленность учеников всех четырех типов когнитивных стратегий выбора: «рискованные» – 19; «умеренно рискованные» – 14; «умеренно осторожные» – 9; «осторожные» – 18.

Большинство школьников предпочитают крайние варианты реагирования в ситуации неопределенности, используя «рискованную» и «осторожную стратегии», следующей по распространенности является «умеренно-рискованная стратегия».

Особенностью данного возраста является формирование когнитивной стратегии профессионального выбора. Динамика указанного процесса неравномерна и меняется от случайного, хаотичного, бессистемного выбора до закономерного, определенного, осознанного. Сформированная в итоге когнитивная стратегия профессионального выбора, с нашей точки зрения, будет постоянной на протяжении всего профессионального развития личности и будет определять профессиональную успешность личности.

В качестве ключевых показателей, определяющих когнитивную стратегию профессионального выбора, нами выделяются несколько дихотомий:

1) самостоятельность – несамостоятельность;

2) активность – зависимость.

Согласно указанным критериям выделяются следующие когнитивные стратегии профессионального выбора:

1. «Планирование решения проблемы» (самостоятельные/активные)

Учащиеся данной группы умеренно рискованные в ситуации выбора, самостоятельно принимают решение о выборе профессии и сохраняют устойчивость выбора на протяжении долгого времени. Они самостоятельно планируют выбор вуза и дальнейший образовательный маршрут. При прохождении обучения иногда отступают от первоначального выбора, сохраняя при этом общую направленность, обязательно добиваются намеченного результата. Способы работы осознаваемы и устойчивы.

2. «Принятие ответственности» (несамостоятельные/активные)

Учащиеся данной группы умеренно осторожные в ситуации выбора, как правило, несамостоятельны, но по ходу профориентационной работы несколько раз меняют свой профессиональный выбор. Испытывают трудности при выделении значимых факторов соответствия профессии, при проведении проясняющего интервью способны перейти на достаточный уровень осознавания.

3. «Дистанцирование» (самостоятельные/неактивные)

Учащиеся данной группы рискованные в ситуации выбора, пытаются планировать свою будущую жизнь, однако профессиональный выбор не устойчив. Испытывают трудности в выделении требований профессиональной деятельности, нуждаются в помощи и дополнительном консультировании по вопросам профессионального выбора.

4. «Бегство – избегание» (несамостоятельные/неактивные)

Учащиеся данной группы осторожные в ситуации выбора, отличаются нецеленаправленным профессиональным выбором, не умеют планировать свою будущую жизнь и профессиональный путь, им требуется значительное время и помощь для ориентировки в мире профессий.

Литература

1 .Верещака О.П., Камышанов А.А. Исследование профессиональной адаптации студентов-иностранцев в период обучения в Российской Федерации // Человеческий капитал. 2016. № 2 (86). С. 77–80.

2. Камышанов А. А. Профессиональное самоопределение выпускников общеобразовательных школ как психологическая проблема // Материалы научно-методической конференции преподавателей, аспирантов и студентов МГОУ. 2015. С. 36–42.

3. Корнеева Л.H. Профессиональная психология личности // Психологическое обеспечение профессиональной деятельности / Под ред. Г.С. Никифорова. – СПб., 1991.

4. Ларичева Е.А., Лагерев Д.Г. Построение и анализ когнитивной модели процесса выбора профессии выпускниками в системе начального-сред-него профессионального образования // Экономическая психология инновационного менеджмента: Труды межрегиональной научно-практической Интернет-конференции. – Брянск, 2008. – С. 47–51.

5. Носс И.Н. Личностно-профессиональная спецификация: определение и функционирование // Психология и психотехника. 2014. № 10. С. 1084–1091.

6. Петрова Ю.И. Понятие профессионального выбора в современных психологических исследованиях // Молодой ученый. 2016. № 22. С. 224–227.

7. Поручкина С.М., Макарова О.А. Профессиональное самоопределение младших школьников с учетом их личностных особенностей // Материалы научно-методической конференции преподавателей, аспирантов и студентов МГОУ. – М., 2015. С. 94–99.

8. Поручкина С.М. Профессиональное самоопределение подростков как основа успешной профессионализации специалиста социальной сферы // Современный специалист социальной сферы: проблемы, поиски, находки: Сб. материалов Международной научно-практической конференции «VIII Левитовские чтения», МГОУ. -М., 2013. С. 171–176.

9. Поручкина С.М. Теоретические основы профориентационной работы в начальной школе // Вестник института Мировых цивилизаций. 2016. № 11. С. 156–160.

10. Профессиональная подготовка обучающихся в вузе в контексте современного гуманитарного знания (круглый стол) / Вербицкий А.А., Сорокоумова Е.А., Утлик Э.П. и др. // Вестник Московского государственного областного университета. 2016. № 4 [Электронный ресурс]. URL: http://evestnik-mgou.ru/vi/Articles/View/786 (дата обращения: 14.05.2017).

11. Ремшмидт X. Подростковый и юношеский возраст: Проблемы становления личности. – М., 1994.

12. Цветкова Н.А. Путеводитель профессионального саморазвития или путь к источникам силы личности. – Псков, 1998.

13. Axelrod R. The Structure of Decision: Cognitive Maps of Political Elites – Princeton, NJ: Princeton University Press, 1976.

Когнитивные модели пространственного взаимодействия субъекта: мифы, реальность и парадигмы исследования

М.И. Розенова

Предпосылки постановки проблемы и возможная методология

Если посмотреть на тематику исследований последнего времени в области психологии, то можно легко обнаружить, с одной стороны, широкий спектр тематического разнообразия, с другой стороны – все больший уклон в сферу буквально клеточного изучения мозга человека и особенностей проявлений личности, базирующихся на специфичности обработки информационных кластеров всех уровней и качества [2; 9; 10].

Хорошо известно, что единого методологического подхода к когнитивной науке (как в психологии в целом) на сегодняшний день не существует. Есть, скорее, множественность исследовательских подходов, обеспеченных признанием современного методологического плюрализма (С.Д. Смирнов, 2004) и методологического либерализма (А.В. Юревич, 2001), которые дают возможность наличия разных моделей. Возможно это естественный путь развития науки, когда со временем, ряд положений, фиксированных ранее как методологические принципы, трансформируются в более частные методические подходы (В.П. Зинченко, 2003).

В качестве традиционной опоры когнитивной психологии можно выделить ряд нижеследующих принципов и предположений:

• принцип приоритета знания и мышления над поведением, привычками и аффектами: человек рассматривается как автономное, рациональное существо, использующее свои знания для того, чтобы в рамках доступных ресурсов оптимизировать взаимодействие с окружающими;

• предположение о последовательности переработки информации: поскольку существуют определенные ограничения познавательных процессов;

• предположение о возможности формального моделирования, которое позволяет вместо прямого изучения мозговых механизмов применять сугубо психологические методы.

Исходя из теорий когнитивных моделей, позволяющих отразить содержание мышления (А. Бек), которое мы полагаем «внутренней матрицей» реального поведения, мы проявляем особый интерес к положению о том, что процесс и содержание мышления выступают причиной специфики ориентировки человека в физическом и социальном мире-пространстве, равно как и выступают источником разного рода психологических проблем.

В отношении исследования проблем сознания, личности, поведения, также, не обойтись без положений Ульрика Найссера (объединившего структурализм Вундта, функционализм Бартлетта, гештальтпсихологию и лингвистику Хомского) о конструктивности познавательных процессов, о том, что внутренние психические процессы можно изучать через внешние репрезентации, и о том, что одна из важных задач когнитивной психологии лежит в плоскости демонстрации того факта, что знание является детерминантом поведения человека.

Для исследования сложных видов социально-пространственной ориентировки нам интересно и положение Алана Ньюэлла об абстрактно-символьной природе внутренних репрезентаций, а также, представления о том, что в зоне особого внимания должны находиться процессы вторичной обработки информации («субсимвольная репрезентация»), лежащие в основе взаимодействия человека с окружающими (что находится в плоскости актуального поиска современной когнитивной психологии, начиная с конца 80-х годов прошлого века).

Проблема понимания и ориентировки человека в окружающей реальности является задачей огромной сложности и поэтому не может быть решена в рамках только одной единственной парадигмы [1–3, 6; 18]. Кроме того, современная наука в целях все более объективного познания человека и его личности, оперирует междисциплинарными сложными исследованиями. Так, например, весьма часто в исследованиях применяют несколько методологических опор: когнитивную методологию (описывающую принципы и стратегии психического), коммуникативную методологию (обеспечивающую соотнесение различных концепций, школ и направлений в психологии) и методологию психологической практики (поскольку, как правило, любое, даже самое фундаментальное исследование, в своих итогах ориентировано на практическое применение).

В данной статье мы обращаемся к проблемам обыденного поведения человека в реальном физическом пространстве, которое по своей сути является не чисто физическим, но социально-физическим, поскольку любые перемещения субъекта постоянно соотносятся с перемещением других людей: если вспомнить опыт любого утра, начинающегося в обычной семье, то сразу становится понятным тезис о постоянном пространственном соотнесении субъектов.

Использование понятия пространства в рассмотрении проблем человеческого взаимодействия и человеческих отношений не является исключительно новым в силу того, что любые социальные контакты и проявления индивидуума, действительно, осуществляются в каком-то реальном (а благодаря интернету, и виртуальном) пространстве-месте.

Проблема заключается в том, что применение понятия «пространство» часто носит несколько «фигуральный» характер: есть достаточное количество работ, использующих терминологию в стиле: «пространство человеческих отношений», «пространство личности», «внутреннее пространство», «пространство социального воспитания и социализации», «социальное пространство отношений» и т. п.

Во всех означенных случаях речь идет скорее не о пространственных, а более обобщенно-психологических явлениях, феноменах, их компонентах, участниках и т. п. [4; 5]. И только меньшая часть исследовательских работ посвящена изучению параметров реального пространства: это работы по исследованию общения, дистанции общения и взаимодействия людей (вся литература по невербальной коммуникации [7; 11]). Это все правомерно и, безусловно, интересно и актуально.

Но есть ряд нерешенных и даже не поднимаемых вопросов, которые относятся к источникам интегративной способности человека ориентироваться в социально-физическом пространстве. Психология совместно с другими близкими науками (психофизиологией, физиологией, биологией, биомеханикой, психофизикой и др.) имеет довольно четкие представления о том, как именно формируется чувство пространства, пространственное отражение и восприятие, механизмы пространственной ориентировки и движения [2; 3; 8; 10; 12].

Но все эти знания касаются общих универсальных для любого человека (любой нации, цвета кожи, мировоззрения и т. п.) биопсихических основ нашего пространственного поведения или форм нарушения такого поведения. Что же касается индивидуально-личностной составляющей пространственной социально-физической ориентировки человека – здесь широкий простор для совершенно разнообразных и очень интересных исследований.

Например, есть ли у нас ответ на такой вопрос: «Почему когда мы находимся в общественном транспорте или любом другом общественном месте в России мы неизбежно подвергаемся нелепым и совершенно необязательным столкновениям, задеваниям, касаниям и т. п. и почему такое практически не происходит, когда мы находимся на территории других стран? Ведь там проживают такие же Homo sapiens, с формально такими же биолого-физиологическими механизмами освоения пространства и формирования пространственной ориентировки в мире?». Речь не идет о том, чтобы очернить некий отечественный опыт и данность, но прежде всего, есть желание и даже необходимость разобраться в этом, только на первый взгляд кажущемся несущественном, вопросе.

Актуальность и насущность данной проблематики задается фактом того, что пространственное поведение и взаимодействие людей – это первооснова формирования социальных норм. Иными словами, как человек пространственно ведет себя с другими людьми в разных ситуациях (в отношениях, в коммуникации, в деятельности, на дороге за рулем автоматизированного или механизированного средства и т. п.) определяется его первично созданными когнитивными и интуитивными (как более широкий вариант когнитивности) «матрицами», которые, вероятно складываются в ранние возраста и выступают базой формирования представлений о доступности и границах объектов – что и лежит в основе освоения и реализации социальной нормы [14; 15].

Приведенное авторское положение («пространственное поведение есть первооснова формирования социальных норм») уже нашло отражение [14–16] и далее будет развито (в плане теоретического обоснования) в других работах автора. Здесь же мы пока фиксируем настоящее положение и иллюстрируем актуальность проблемы некоторыми исследованиями.

Возвращаясь к рассматриваемому примеру о проблеме социально-физического пространственного поведения: не хотелось бы в данном вопросе ограничиваться традиционной культурно-воспитательной парадигмой, которая заставит нас констатировать неоднократно фиксируемую истину об общей и бытовой малокультурности современных россиян, которая имеет сложную «корневую систему», уходящую своими основаниями в далекие постреволюционные и даже, возможно, в еще более давние времена [13]. Хотя нет пока исследований, посвященных описанию пространственного социально-физического поведения людей в Древней Руси или дореволюционной России.

Речь идет о научных основах понимания личностно-пространственного поведения людей и формировании личностно-пространственных стратегий, которые, скорее всего, обусловлены сочетанием сознательно-бессознательных, биолого-психических и, возможно, эволюционно-генетических компонентов [6; 17; 18].

Есть еще одно вводное и немаловажное замечание: в практике научного анализа существуют два почти неразделимых понятия: «пространство» и «время», неразделимость которых обусловлена признанием того, что феномены мира существуют в пространственно-временном континууме, заданном базовыми свойствами материи [1; 10]. Акцентирование и анализ только пространственных характеристик и пространственного контекста является некой условностью, позволяющей подробно изучать некие аспекты феноменальной реальности, чтобы впоследствии могла оформиться более четкая картина понимания объективного и субъективного мира в совокупности своих свойств.

Начав исследование пространства человеческого взаимодействия и его основ, мы неизбежно придем к необходимости рассмотрения пространства отношений, но уже на более высоком и обоснованном уровне понимания. Но здесь опять следует сделать важную оговорку по поводу того, что вряд ли в реальности мы можем отделить пространство взаимодействия и пространство отношений.

Когда ребенок приходит в мир, то он автоматически попадает и в пространство реального взаимодействия (его кладут на тело матери, берут на руки, потом кладут в кроватку-коляску, приближают, отдаляют и т. д., и т. п.) и в пространство отношений (на него смотрят, ему улыбаются, передавая радость-восторг от его появления (или нечто, как мы знаем в ряде случаев, иное), с ним разговаривают, выражают свое отношение к нему, ожидания и т. п.). Все компоненты обоих пространств (физического и социально-психологического) выступают неотъемлемым контекстом (или можно сказать формирующим фоном) развития человека в биолого-физиологическом и психо-психологическом плане.

В этом начальном этапе онтогенеза определенные системы и паттерны пространственного взаимодействия и пространственно-отношенческого поведения других каким-то образом формируют (или являются детерминантами формирования) как целостно-универсальные, так и индивидуально-частные основы ориентировки человека в социально-физическом пространстве. Но вот какие именно это компоненты и паттерны пространственного контекста взаимодействии и отношений – это вопрос перспективных и очень тонких психологических и психофизических исследований. Получив же ответы хотя бы на часть поставленных вопросов, окажется вполне реальным, например, сделать формирование тех же культурных норм более легким и эффективным, что неизбежным следствием будет иметь снижение агрессивности, облегчение социализации человека и укрепление позитивной социальности на уровне всего общества, поскольку как известно, культура и культурная норма – лучшая защита человека от человека: «свобода моего кулака заканчивается там, где начинается свобода твоего носа». И это далеко не весь перечень возможных перспектив понимания основ влияния пространства взаимодействия и пространства отношений на формирование личности и использование ею реального пространства собственной активности в физическом, социально-физическом и психологическом аспектах.

Возможность создания интегрированных (психолого-культурологических) обучающих и коррекционных программ, ориентированных на развитие и укрепление адекватности пространственного поведения и взаимодействия, также немаловажный аспект социального развития и защиты общества, учитывая общую напряженную ситуацию практически во всех социальных сферах (начиная от конфликтных ситуаций на дороге и в общественном транспорте, и заканчивая протестными акциями больших групп населения, наличествующих в силу многочисленности нерешенных социально-экономических задач).

Первичные результаты исследования

В данной части работы мы приводим результаты наблюдений реальных пространственных взаимодействий людей в сравнительной характеристике пространственного поведения субъектов отечественной и западной культур.

Как известно, метод наблюдения в его вариативности форм в психологии никто не отменял, хотя он и оказался сильно смикшированным в результате повального увлечения экспериментами и лавинной математической эмпирикой.

Наблюдение проводится автором и его учениками на регулярной основе с различными (количественными и качественными) формами фиксации результатов.

Приводимые ниже обобщенные исследовательские выкладки касаются использования личного, персонального и социального пространства, в классической дифференциации, приводимой А. Пизом в своей известной книге: «Язык жестов» и многих других изданиях, касающихся невербального поведения людей [9].

Итак, какие первичные закономерности удалось выявить в ходе наблюдения за тем, как ведут себя люди из разных культур в ситуации социального взаимодействия (в общественном транспорте, общественных местах). Ниже приводимые обобщения касаются выборки соотечественников.

1. Имеет место стремление занимать больше пространства, не соотносимое с реальной потребностью, пространственной необходимостью и требованиями ситуации. Например,

а) на скамейку метро (автобуса) часто садятся с желанием поставить рядом с собой сумку, в то время как на этом месте может находиться другой пассажир (это не столь распространено, но отмечается в общественных местах при регулярном наблюдении с периодичностью 1–2 раза в неделю);

б) тенденция занимать более вальяжную позу на скамейке или совмещенных креслах, что приводит к занятию большего, чем необходимо для нормального сидения, пространства и затруднению посадки другого человека (в частности, в общественном транспорте к этому можно отнести широкую постановку ног во время сидения (данная особенность замечена на мужской выборке).

2. Наблюдается стремление занимать «актуальные» места, которые с большой вероятностью будут необходимо использоваться другими людьми. К этому относится непреодолимая привычка соотечественников становиться в проходе дверей, через которые идет поток других «себе подобных», с вероятностной целью, например: обдумать мысль, наметить маршрут, позвонить другу, при этом долго ища его номер телефона, или пообщаться с приятелем или знакомым и т. п.

Следствием названного стремления бывает не только замешательство, непредвиденная остановка, «живой затор» всех проходящих, но и ругань, конфликты и даже потасовки, которые нам так «необходимы» в нашей и без того интересной и насыщенной проблемами жизни. Автор был свидетелем такой совершенно комичной ситуации, когда в процессе переезда людей на новое место жительства (в другой дом), во время разгрузки машины и постоянного перемещения людей и грузов в подъезд, в дверном проеме этого подъезда остановилось два человека, начав вести между собой какую-то длительную беседу, и люди, которые заносили вещи постоянно были вынуждены протискиваться сквозь говорящих, потому что тем двоим даже не приходило в голову переместиться для разговоров в другое место, коих было в избытке рядом с подъездом. Ситуация продолжалась до тех пор, пока кто-то из «разгружающих» не выдержал и не обратил внимание общающихся «помех» на данную ситуацию и не попросил их отойти. К счастью, просьба была сформулирована в достаточно вежливой форме, и удалось избежать конфликта или чего-то подобного.

3. Имеет место тенденция обязательности «толкания», «задевания», «ударения», «касания» и т. п. действий (по А.Н. Леонтьеву, проводимых, безусловно, на уровне операций) по отношению к рядом (и даже к далеко не рядом) стоящим (сидячим) и т. п.) индивидуумам. Количественный анализ данных личного наблюдения, фиксируемого ежедневно в течение недели, показал, что количество «задеваний» (обобщенно назовем так все формы незапланированных прикосновений) составляет от 6–8 до 12–20 в день в зависимости от продолжительности пребывания в общественных местах. Причем, речь идет не только о «задеваниях», связанных с объективной нехваткой пространства (плотность пассажиропотока в общественном транспорте в часы-пик), но о тех, которые осуществляются и при наличии достаточного количества пространства, при котором столкновение не обязательно. Даже в местах отсутствия скопления людей, наши соотечественники умудряются «шваркнуть», «задеть», «коснуться», «наступить» и т. п. друг другу «из любой позиции».

Сравнительный анализ подобного наблюдения, проводимого в других странах, показывает большие различия: при прицельном наблюдении и подсчете аналогичных «историй» количество «задеваний» варьировало от 0 до 1 вне зависимости от времени, проведенного в общественных местах.

В качестве иллюстративного примера можно привести следующее авторское наблюдение, которое состоялось за рубежом и касается ситуации, когда на двух рядом плотно расположенных и небольших по размеру креслах в маршрутном такси оказался автор настоящей работы и подвыпивший молодой итальянец, который был инициатором-лидером безудержно экспрессивного, разбавляемого активной жестикуляцией разговора со своими приятелями, разместившимися в том же такси.

Парадоксальность (с позиции отечественного менталитета и опыта) ситуации заключалась в том, что вертясь как юла, активно разговаривая и жестикулируя, этот итальянец умудрился (имея явные основания для раскоординации моторики) ни разу (!) не задеть очень близко сидящего пассажира-соседа. В аналогичной ситуации (по общему состоянию и разговорной, а также статусно-ситуативной активности – захват лидерства) оказавшийся рядом соотечественник наверняка «вписал» бы соседа глубоко в его кресло или одарил его многократными задеваниями (локтями, ногами, спиной, головой и т. п.), хотя, возможно, впоследствии и принес бы массу извинений за причиненное неудобство.

О чем говорят эти факты, кроме констатации высокой степени пространственного бескультурья, с точки зрения общекультурной парадигмы? Эти факты заставляют сформулировать много вопросов: «Каким образом построено наше воспитание, что мы абсолютно не чувствительны и даже сильно «тупы» в отношении пространственного взаимодействия, с которого, возможно, и начинается формирование общекультурных базовых нормативов поведения человека среди других?». Что в структурах нашей психики, задающей сложную ориентировку (общепространственную, пространственно-личностную, личностно-социальную), объективное и социальное восприятие, моторную активность, построение сложных движений, оценку ситуации и последующее принятие решения о выборе траектории и т. п. «не так», из-за чего мы совершенно не способны удерживать себя в рамках личного и персонального пространства, почему мы все время стремимся перейти грань чужого пространства, невзирая на риск получить неприятные, негативные оценки или даже риск пострадать от другого, если тот окажется сильнее или ловчее нас, захочет отомстить, или просто проучить нас за вторжение на «его территорию»? Почему в нас не развито это совершенно очевидное чувство своего и не своего пространства? Когда и как, на каком этапе онтогенеза мы умудряемся блокировать данную способность или предрасположенность к ней, и какие факторы это детерминируют?

В перечисленных вопросах кроется еще один большой парадокс, потому как по наиболее обоснованной версии формирования личной дистанции, ее размерность зависит от величины пространства, в котором мы проживаем: много места – большие индивидуально-личностные дистанции, мало места – маленькие личностные территории (избитые примеры пространственного поведения и коммуникации жителей

Японии). Что именно, какие параметры стоят за влиянием территории и ее размерности на формирование пространственных дистанций и пространственного поведения?

Ведь о России нельзя сказать, что она обделена территориями на всех уровнях. Единственно, что можно предположить, что большую значимость имеют не целостные территориальные возможности места жительства (широкие проспекты, большие улицы, большие расстояния и т. п.), а именно территориальные характеристики микро-пространства: того места, где и в какой обстановке, с точки зрения метража жилплощади, растет ребенок. Тогда минимизация личного пространства россиян и их потенциал к нарушению «чужой территории» может быть объясним со стороны характерных условий проживания: небольшие территориальные метры коммуналки, малогабаритного жилья и т. п.).

Но в этом нет полноты объяснения, поскольку, например, жители Севера (чукчи, ханты, манси и др.) также проживают на малой микро-территории (небольшое пространство чума и т. п. жилья), но однозначно являются носителями значительных по размерности личностных и персональных пространств [9]. Сказанное – один из аспектов необходимых серьезных исследований в отношении пространства и пространственного поведения людей.

Таким образом, настоящая работа и приводимые в ней обобщенные результаты специализированных наблюдений заставляют нас сформулировать ряд исследовательских задач и направлений в изучении проблемы пространственного взаимодействия субъектов и пространства человеческих отношений не на уровне социально-культурологической парадигмы, а на более глубоких уровнях формирования психического отражения пространственно-социальной и психологической реальности. Речь идет о выявлении когнитивных детерминант пространственно-социального взаимодействия субъектов, а также о факторах и специфике формирования этих когнитивных матриц-моделей в их гендерном, социальном, культурном и ином своеобразии.

Мы выявили и описали лишь некоторые базовые тенденции пространственной (социально-физической) ориентировки людей, с учетом данных сравнительного анализа аналогичных форм взаимодействия субъектов в социально-физическом континууме в разных культурах. Мы постарались показать актуальность, перспективность и необходимую интегративность заявленного исследовательского направления применительно к научным и практическим задачам общественной жизни.

Литература

1. Бородицки Л. Метафоры и структурирование опыта: роль пространственных метафор в понимании времени // Когнитивная психология: история и современность: Хрестоматия; пер. с англ. / Под ред. М. Фаликман и В. Спиридонова. – М., 2011. – С. 139–145.

2. Беккер Л.М. Психика и реальность: единая теория психических процессов / Под ред. А.В. Либина. – М., 2000.

3. Величковский Б.М., Зинченко В.П., Лурия А.Р. Психология восприятия: Учебное пособие. – М., 1973.

4. Иванова Н.В. Теория и практика построения социального пространства отношений в дошкольном образовательном учреждении: Дис… д-ра пед. наук. – Киров, 2004.

5. Калинаускас И. Пространство отношений // Пространство и субъект. 2000. Т. 4. № 1–2. С. 11–26.

6. Клерманс А., Дестребекс А., Бойер М. Имплицитное научение // Когнитивная психология: история и современность: Хрестоматия; пер. с англ. / Под ред. М. Фаликман, В. Спиридонова. – М., 2011. -С. 156–166.

7. Лабунская В.А. Невербальное поведение (социально-перцептивный подход). – Ростов, 1986.

8. Логвиненко АД. Зрительное восприятие пространства. – М., 1981.

9. Миллер Дж. Когнитивная революция с исторической точки зрения // Когнитивная психология: история и современность: Хрестоматия; пер. с англ. / Под ред. М. Фаликман, В. Спиридонова. – М., 2011. -С.11–19.

10. Найсер У. Познание и реальность: смысл и принципы когнитивной психологии; пер с англ. / Под общ. ред. Б.М. Величковского. – М., 1981.

11. Пиз А. Новый язык телодвижений. – М., 2010.

12. Рок И. Экспериментальные исследования проблемы врожденного и приобретенного в восприятии [Электронный ресурс]. URL: psy-chologiya.com.ua/eksperimentalnaya-psixologiya (дата обращения: 17.05.2017).

13. Розенова М.И. Обучение счастью: проблемы субъективного восприятия и переживания // Психология обучения. 2016. № 2. С. 82–99.

14. Розенова М.И. Жизнь в мегаполисе: обучение пространственному поведению как психологический механизм усвоения социально-культурных норм взаимодействия // Психология обучения. 2016. № 5. С. 85–93.

15. Розенова М.И. Человеческое взаимодействие в контексте физического пространства // Вестник Московского государственного областного университета. 2013. № 3. С. 33–38.

16. Розенова М.И. Пространство человеческого взаимодействия: парадоксы реальности и перспективы исследования // Новое в психолого-педагогических исследованиях. 2013. № 1. С. 116–123.

17. Трейсман Н. Объекты и их признаки в зрительном восприятии человека // Когнитивная психология: история и современность: Хрестоматия; пер. с англ. / Под ред. М. Фаликман, В. Спиридонова. – М., 2011.-С. 266–276.

18. Шактер Д. Имплицитное знание: новые перспективы изучения неосознаваемых процессов // Когнитивная психология: история и современность: Хрестоматия; пер. с англ. / Под ред. М. Фаликман, В. Спиридонова. – М., 2011. – С. 146–155.

Понимание содержания текста как когнитивный процесс

Е.А. Сорокоумова, Ю.Л. Кофейникова

Понимание – очень широкое понятие, не имеющее строго фиксированного содержания и объема. Это форма отражения действительности, означающая раскрытие и воспроизведение смыслового содержания предмета. При этом окружающая человека реальность, прежде всего, социально-культурная, а также природная, преломляется в связную систему предметного мира человека. Включенные в этот мир вещи и явления представляются как носители смыслов и значений. Понимание и есть процесс выработки, постижения и освоения их человеком.

Указывая на некоторые, наиболее важные значения слова «понимание», В.П. Зинченко выделял такие его аспекты, как способность осмысливать, постигать содержание, значение, смысл чего-нибудь (текста, поведения, сновидения и т. д.) В этом смысле слова возможно правильное и неправильное, глубинное и поверхностное, полное и неполное понимание. Когнитивный процесс постижения содержания, смысла может быть успешным или безуспешным, самостоятельным или несамостоятельным, быстрым и медленным, произвольным и осознанным или же непроизвольным и интуитивным [5].

Исследуя понимание как когнитивный процесс, направленный, в первую очередь, на познание, к вопросу его изучения подходят как в «широком», так и в «узком» смысле. В «широком» смысле понимание рассматривается как компонент познавательных процессов, в которых имеет место установление связей: смыслового восприятия или узнавания, запоминания или воспроизведения, воображения или мышления. Именно в этом отношении, употребляя понятие «понимание», обращается особое внимание на роль понимания в познании человеком окружающего мира, других людей и самого себя.

На самом низком уровне понимание сводится к обозначению предмета без всякого указания на его существенные признаки. Такое понимание сливается с узнаванием. Если понимание осуществляется мгновенно, не требует никаких мыслительных операций, то оно сливается с процессом восприятия [1, с. 22]. Понимание рассматривается как существенное условие запоминания.

В «узком» смысле термин «понимание» рассматривается как исходный феномен мышления. Именно в понимании выражается участие мышления в регуляции деятельности. С.Л. Рубинштейн писал: «Мыслить человек начинает, когда у него появляется потребность что-либо понять» [16, с. 290].

С.Л. Рубинштейн изучал процесс понимания текстов и определял понимание как мыслительную деятельность, заключающуюся в анализе вещей и явлений в соответствующих контексту качествах и в реализации связей, образующих этот контекст. Он подчеркивал значение активности субъекта в процессе понимания и отмечал, что для понимания текста необходимо так повернуть все его элементы, чтобы они выступили в том качестве, которым они включаются в данный контекст, в связи, его образующие [17].

Понимание обнаруживает себя как субъективная активность по реконструкции, прежде всего, предметно-смыслового контекста высказывания на основе известного общего значения слова в диалоге, при переводе, в ходе интерпретации текстов.

Представления С.Л. Рубинштейна об осуществлении понимания посредством включения элементов текста в новые связи во многом согласуются с теми теоретическими установками, которые легли в основу нашей работы.

Понять – значит обрести знание, которое отражает суть вещей, соединяет нечто ранее известное с уже неизвестным, превращает ранее разрозненное в систему. Это система, ориентированная на применение знаний. Иначе говоря, понимание выступает как присвоение знаний и обращение их в составную часть психологического механизма, регулирующего деятельность в соответствии с требованиями практики. Следовательно, о понимании можно говорить как о регуляторном механизме в процессе познания.

Ряд исследователей процесса понимания считают, что оно и есть процесс мышления, направленный на разрешение стоящих перед личностью задач (В.А. Артемов, Г.С. Костюк, Н.А. Менчинская). Соотношение понимания и мышления рассматривается в работе В.В. Знакова, где уделяется особое внимание анализу понимания как усвоению знаний. Понимание как компонент мышления имеет непосредственное отношение не к выявлению новых знаний о действительности, а к их усвоению, вписыванию нового в структуру опыта, личностного знания субъекта [8].

Исследователи понимания выделяют его виды и дают их характеристику:

• естественное понимание – предполагает извлечение смысла из ситуации. Этому виду понимания предшествует опыт, для него характерна неочевидность знания, его «неответчивость»;

• культурное понимание – предполагает наряду с извлечением смысла из ситуации его знаковое оформление, означение и возможность трансляции. Его полнота и адекватность удостоверяются не столько поведением и действием, сколько сообщением, текстом, которые должны соответствовать оригиналу – предмету понимания. Для культурного понимания расхождение между возможностью осуществления действия и возможностью общения весьма типично;

• творческое понимание – предполагает наряду с извлечением, означением и трансляцией смысла, порождение и оформление нового смысла [6].

Виды понимания оперируют разными языками: естественное понимание использует предметные (невербальные) и операциональные значения; культурное понимание оперирует знаками, вербальными значениями и понятиями; творческое понимание – смыслом.

Всякое понимание осуществляется путем использования уже имеющихся знаний, поэтому в процессе его развития необходимо учитывать имеющийся жизненный опыт человека.

В процессе понимания личность переживает чувства удовлетворения, уверенности, досады, сомнения, чувство трудности проблемы, возможности ее решить, беспокойство от сознания того, что не все понято, и целый ряд других переживаний. Эти переживания говорят о том, что личность проникает в сущность явлений и событий и постигает их смысл. В процессе понимания формируются новые мыслительные действия, вырабатываются мыслительные операции и также становятся орудием реального познания новых объектов.

Среди средств, с помощью которых осуществляется понимание, существенную роль играет язык. Каждый его акт, каждое слово является содержательным элементом этого процесса.

Когда человек при помощи слов думает над некоторыми объектами, пытаясь их понять, он обращает внимание в первую очередь на их содержание. Форма каждого слова выступает при этом как бы прозрачной оболочкой, сквозь которую человек воспринимает его содержание, отражающее объект, о котором идет речь. Только в тех случаях, когда перед человеком возникает задание чистого языкового характера, объектом его сознания становится проблема слов и более сложных речевых актов.

Роль языка как орудия понимания вытекает из его основной функции – служить средством общения людей. Овладевая языком, человек овладевает содержанием, и только понятное может стать средством последующего понимания. В частности, овладение учащимися значениями слова выражает необходимую основу для понимания ими текста – описательного, повествовательного, объяснительного и всякого другого.

Понимание обходилось без языка только на первых ступенях исторического возникновения человеческого сознания, когда понимание явлений непосредственно вплеталось в труд людей. С помощью языка оно освободилось от непосредственной связанности практическими действиями и приобрело новую форму своего существования. Речевые акты выполняют функцию общения и вместе с тем функцию обозначения вещей и их обобщенного отражения. Словами не только передается то, что понимается, в словах оно существует и для самого человека. Трудности словесного оформления мыслей – это в первую очередь трудности понимания того, о чем мы говорим. Как только эти трудности понимания преодолеваются, проходят и те «муки слова», на которые человек часто жалуется. На них нередко жалуются и учащиеся, отмечая, что они все понимают, только не могут выразить.

Особенно интересовал исследователей вопрос развития процесса понимания текстов в детском возрасте, поскольку этот вопрос тесно связан с обучением детей.

Понимание литературных текстов детьми дошкольного возраста имеет особое значение для их умственного развития. Именно в процессе слушания рассказов и сказок у детей происходит интенсивное формирование внутреннего плана действия [2]. Как отмечает А.В. Запорожец, на определенном этапе для дошкольника наряду с внешней практической деятельностью становится возможным и внутренняя деятельность воображения. Игра и слушание сказок создают благоприятные условия для возникновения и развития новой формы психической деятельности ребенка [4].

Имеются данные, свидетельствующие о чрезвычайно широких потенциальных возможностях детей в понимании ими сложных текстов.

Их реализация может дать существенный эффект лишь при условии учета результатов исследований, вскрывающих психологические закономерности формирования и развития процессов понимания, которые пока еще недостаточно изучены.

Анализ процессов понимания текста, проведенный П.П. Блонским [1], позволил ему выделить четыре стадии понимания у детей:

• 1 стадия – узнавание, наименование, отношение к родовому понятию;

• 2 стадия – спецификация понятия, выявляющая смысл происходящего;

• 3 стадия – объяснение посредством сведения к известному;

• 4 стадия – объяснение на основе «генезиса», поиска причины происходящего.

Уровни понимания П.П. Блонский также рассматривает в связи с умственным развитием ребенка. В школьном возрасте у одного и того же ребенка может наблюдаться достаточно глубокое проникновение в подтекст и столь же явное непонимание. Это связано с личностным отношением к тексту. Подлинное понимание – это активное, действенное овладение текстом, единство сознания и овладения.

Отмечается большое разнообразие уровней понимания и сложности их характеристик. Уровни понимания могут быть связаны с последовательностью обработки поступающих речевых сигналов (первичный синтез-анализ – вторичный синтез). Н.Г. Морозова выделяет три уровня понимания текста. При этом школьник разделяет фактическое значение содержания и личностный смысл.

1. Понимание фактического значения слова, фразы, отрывка.

2. Понимание смысла как вывода на основе значения слов и фраз.

3. Понимание смысла описываемого события и поступка на основе авторского отношения к ним [14].

М.Я. Микулинская [13], изучая уровни понимания школьниками предложения, выделяет шесть уровней понимания:

1) лексического содержания предложения;

2) логического содержания предложения;

3) основного смысла предложения;

4) логического смысла предложения;

5) добавочного смысла, оттенка;

6) (осознавание) способов представления разнообразных характеристик мыслей.

На становление этих уровней у младших школьников в процессе обучения оказывает влияние организация учителем различных приемов работы с текстом, включающих нахождение, вычленение, комбинирование, рекомбинирование смысловых единиц.

«Смысловые вехи», в которые сжимается воспринимаемый текст, должны представлять собой единство, состоящие из элементов образной, эмоциональной и знаковой сфер в их своеобразном сочетании. Имеется принципиальное сходство в возникновении образов и эмоций у студентов и младших школьников при чтении и понимании художественных текстов. В процессе понимания взрослые и дети опираются на сходные элементы образной, эмоциональной и знаковой сфер, индивидуально своеобразное сочетание которых, может рассматриваться в качестве смысловых единиц. Смысловые единицы, формирующиеся в сознании детей, отличаются от таковых у взрослых, прежде всего в отношении знакового компонента.

Понимание готовых текстов – устных и письменных – и создание собственных связано со способностью, названной Н.И. Жинкиным упреждением и существующей на разных уровнях языка. По отдельным словам, словосочетаниям, предложениям, известным слушателям или читателям, можно прогнозировать тему, основную мысль текстов, смысл последующих предложений и их структуру [3].

Текст, по мнению ряда психологов – Н.И. Жинкина, А.Р. Дурня, В.Д. Тункеля и других, представляет собой иерархию смыслообразований разной степени сложности и значимости. Характеризуя процесс понимания речи как процесс извлечения смысла высказывания, процесс отбора и сокращения, А.Р. Лурия [10] отмечал, что, перерабатывая материал текстов, читатель всегда выделяет самое важное, устанавливая известную иерархию смыслов и тормозя те элементы сообщения, которые играют второстепенную роль по отношению к этому смыслу и являются побочными. Поэтому процесс понимания сообщения – это всегда процесс активной его переработки, активной селекции входящих в него важных компонентов развернутого текста во внутренний смысл.

Общий смысл речевого высказывания, лежащий в основе понимания и дальнейшего воспроизведения текста, является проявлением основной его характеристики – цельности речевого высказывания. По определению А.Н. Леонтьева [9], цельность представляет собой внутреннюю смысловую организацию текста, всегда осознаваемую воспринимающим текст человеком.

Смысловая цельность предполагает проведение анализа текста иначе, чем анализ одного предложения. Тема и основная мысль текста раскрываются не в одном предложении, а в их совокупности, в развитии мысли при переходе от одного предложения к другому. На стыке двух предложений лежит то зерно, из которого развивается текст [3].

Понимание текста начинается с восприятия словесной формы текста, той действительности, которая в нем описана. Слова и их сочетания переводятся в их непосредственное значение. Уже в этот момент, отмечает А.М. Матюшкин [11], могут появиться первые разногласия в понимании, поскольку такой перевод опирается на сложившийся у ребенка опыт употребления слов. За исключением устойчивых выражений слова в тексте употребляются каждый раз в новых сочетаниях друг с другом, и от этого меняется их значение. Попытка, не задумываясь, использовать привычные значения слов часто приводят к неправильному пониманию.

При переходе от слов текста к их значениям в памяти сразу всплывают известные уже сведения об описываемой действительности, которые дополняют сообщаемую информацию. Эти вносимые в текст дополнения позволяют каждому человеку перевести содержание текста на язык своего индивидуального опыта.

Текст в целом рассматривается только немногими учащимися младших классов, старающимися объединить его содержание общей связью. Эти учащиеся также могут вносить свои добавления в содержание текста, но сохраняют в качестве основы исходную информацию. При ответах на вопросы им удается выделить существенные отношения.

Понимание опирается на определенный уровень знаний учащихся в зависимости от возраста. Поэтому сообщаемая информация обладает известной долей смысловой неполноты, то есть включает «скважины», которые должны быть заполнены имеющимся у учащегося опытом и знаниями.

Уже с первых слов текста при его чтении, как правило, появляются догадки о его общем смысле и контексте, и часто, не умея полностью проникнуть в суть текста, младший школьник заполняет эти скважины своими догадками, предложениями, опираясь на свой прошлый опыт.

Характерной чертой понимания в младшем школьном возрасте является фактическое отсутствие поиска связей в материале. Основное преобразование информации состоит в переводе отдельных смысловых элементов материала на язык своего опыта [11].

Часто дети ограничиваются изложением одного из моментов, опуская остальные. Их внимание бывает направлено не столько на сообщаемую информацию, сколько на известные им сведения об описываемых событиях, явлениях, предметах.

Ошибки детей при ответе на вопросы по тексту свидетельствуют о том, что учащиеся этого возраста стремятся в основном запомнить текст, не анализируя его. Передавая содержание текста, они обычно, в соответствии с закономерностью запоминания, хорошо воспроизводят его начало и комкают остальную часть. Выделение главного, существенного происходит произвольно, в зависимости от того, какая часть сообщаемых сведений оказалась наиболее близкой к их интересам и опыту.

Главную причину ошибок при работе с текстом А.М. Матюшкин видит в недостаточной поисково-исследовательской (познавательной) активности, приводящей к пассивности понимания. Недостатки в развитии понимания в младшем школьном возрасте приводят к замедленному росту системы знаний учащихся и тем самым сильно ограничивают возможности в оптимальном усвоении нового материала.

Понимание смысловой информации текста тесно связано с овладением навыками чтения младшими школьниками, которое также имеет свои особенности. Выделяют следующие основные этапы овладения ими навыками чтения:

• первый этап – аналитический – ребенок читает по определенным звукам, а потом слогам;

• второй этап – синтетический – дети соединяют элементы слова, но делают это недостаточно дифференцированно;

• третий этап – аналитико-синтетический – синтез слова осуществляется на основе более дифференцированного анализа его элементов, чтение становится более точным, быстрым (беглым), более осознанным;

• четвертый этап – возникновение и развитие чтения «про себя».

Чтение «про себя» целиком направлено на понимание текста и не требует выразительного произнесения, характеризуется выборностью. Овладение чтением «про себя» способствует общему речевому развитию, развитию сложных форм мыслительной деятельности, осуществляющихся посредством внутренней речи [11].

Чтение «про себя» имеет следующие уровни:

• низкий уровень – читающий улавливает только предметное содержание;

• высокий уровень характеризуется тем, что в процессе чтения определяется отношение к объекту чтения, воспринимаются особенности эмоционально-образного содержания.

Овладение процессом чтения «про себя» связано с определенным уровнем понимания. Высокий уровень понимания характеризуется чтением «про себя», глубоким проникновением в сущность излагаемого автором материала и высоким уровнем обобщения [18].

Дети, у которых сформировано целостное синтетическое чтение на уровне слова (чтение вслух целыми словами), не могут глубоко проникнуть в смысл прочитанного, следовательно, глубоко понять содержание текста. Таким образом, умение читать «про себя» связано с умением более полного осмысления содержания текста, обобщения, а значит, и глубокого понимания его содержания.

Становление внутреннего мира через самопознание невозможно без понимания информации, выраженной в текстовой форме. Наибольшее количество научной и учебной информации учащийся получает именно в текстовой форме. В процессе работы с текстом ученик сопереживает герою, выражает негативное отношение к тому, что не соответствует его пониманию, встает на место автора, выбирает идеалы для подражания и т. д. Поэтому, мы считаем, что правильная организация работы с текстом, как и само его содержание, может стать одним из путей к самопознанию.

Объединение двух аспектов понимания (когнитивного и личностно-смыслового) достигается посредством, с одной стороны, изменением характера деятельности школьников с вербальными текстами:

а) привлечение особого типа текстов – экологического содержания, объединяющих мир природы и социальный мир, раскрывающих место человека среди других существ;

б) задачи понимания текста не ограничиваются пассивным его чтением, но и включают продуктивные и творческие задачи (пересказ, озаглавливание, прогнозирование, составление нового рассказа на основе прочитанного);

в) работа с вербальным текстом предполагает и овладение системой операций, включающих в качестве способов понимания: выделение значимых слов с помощью внешних моторных действий; вычленение из текста значимых слов в качестве зрительной мнемической схемы, облегчающей охват целостного смысла текста; интерпретацию и реинтерпретацию с помощью замены слов, продолжения рассказа, составление нового рассказа.

Тем самым процесс чтения и понимания текста становится упражнением в культурном дискурсе, то есть в использовании речи для передачи определенных значимых смыслов, при этом понимание поднимается на более высокий уровень [15].

С другой стороны, при работе над пониманием вербальных текстов происходит изменение характера организации взаимодействий, отношений и общения между всеми участниками учебной ситуации: введение ситуаций различных форм совместной деятельности позволяет включать сознание в акты освоения значений и порождения смыслов, учитывать позицию других людей (автора, сверстника, учителя).

В рамках проводимого нами исследования понимания смыслового содержания учебных текстов нами была разработана психолого-педагогическая программа [19], которая включает следующие уроки.

Вводный урок, на котором используются ролевые игры, групповые дискуссии, беседы, проигрывание жизненных ситуаций, учащиеся знакомятся с целями и задачами курса, и начинается работа с понятием «экология». На уроке включаются уже имеющиеся знания детей (что они читали, видели, слышали), осуществляется первичное знакомство с изучаемым предметом и организуется положительное отношение к предмету в целом.

Последующие уроки разделены на три этапа, в соответствии с изменением уровней понимания на основании выделенных критериев. Первый этап объединяет пять тем («Вода», «Воздух», «Почва», «Растения», «Животные»). Учащиеся получают инструкцию: «Прочитать название рассказа. Записать название в тетрадь. Читать текст, подчеркивать и выписывать слова, связанные с темой урока».

На уроках первого этапа учитель оказывает определенную помощь для обнаружения требуемых смысловых единиц, осуществляет контроль с целью отработки моторных действий «подчеркивание» и «выписывание». При этом большую роль играет субъективный фактор: индивидуальный темп чтения и письма. При выполнении действия «выписывание» учитывается, что навык письма у детей начальной школы еще достаточно низкий, также и низкий уровень распределения внимания. Поэтому общий темп работы невысокий. Учитывая это, тексты для первого этапа отбирались небольшого объема и несложные по содержанию.

Урок обобщения первого этапа «Рисунок к рассказу», на котором учитель проводит контроль и оценку первого уровня понимания текста у младших школьников. Выполняя творческое задание в виде рисунка к понравившемуся рассказу, учащиеся проявляют свое отношение к тем событиям и явлениям, о которых идет речь, оценивают свои рисунки и рисунки своих друзей, соотносят соответствие рисунка с содержанием рассказов.

На уроках второго этапа детям предлагается не только подчеркивать и выписывать необходимые для понимания содержания слова, но и использовать их для пересказа, как зрительную опору. На этом этапе дети получают инструкцию: «Читать, подчеркивать и выписывать слова, связанные с изучаемой темой и с помощью этих слов самостоятельно пересказать прочитанный рассказ». Также на этом этапе вводится работа над заголовком рассказа с целью прогнозирования предлагаемого материала.

Работа над упреждением (прогнозированием) текста способствует его адекватному восприятию и пониманию, позволяет учащимся делать догадки относительно содержания, поддерживать интерес детей.

Одним из средств, способствующих усвоению содержания текста на основе его прогнозирования, является постановка перед младшими школьниками вопросов, которые не только направляют их догадки и ожидания, но и активизируют мыслительную деятельность учащихся, делают процесс понимания более эффективным.

На основании прогнозирования текста в ходе уроков учащимся задаются вопросы трех типов. Задача вопросов первого типа («Как ты думаешь, о чем этот рассказ?») – направить догадки учеников в необходимое, определяемое заголовком русло, поднять интерес к содержанию текста и речевому высказыванию.

Началом, движущим все дальнейшее понимание содержания текста, является умение школьников, ознакомившись с заголовком, с помощью учителя или самостоятельно, задать себе вопросы, направленные на понимание предлагаемого текста. На этом этапе возникает состояние готовности, необходимое для того, чтобы дальнейшее занятие воспринималось активно и интересно.

Задача второго типа вопросов – пошаговое прогнозирование текста на основе постепенного знакомства с его фрагментами, когда возникшая при анализе заголовка установка может подтвердиться или измениться. Ученик, как правило, не осознает, что у него возникла установка, так как она обнаруживается только в тот момент, когда его ожидания не совпадают с прочитанным текстом. Сравнение при чтении поступившей информации с тем, что человек ожидает, движет пониманием.

Для того чтобы установка работала на понимание текста, учащийся должен уметь извлекать знания, необходимые для прогноза, из поступивших фрагментов текста.

Однако в начале у школьника возникает один вариант прогноза, нередко противоречащий общему замыслу. Совместная работа учеников над упреждением текста оказывается более эффективной, поскольку позволяет дать несколько вариантов прогноза, что, в свою очередь, делает первоначальную установку более гибкой.

Третий вариант вопросов – репродуктивного характера, позволяет работать с текстом после его прочтения («Расскажите, о чем говорится в рассказе, используя выписанные слова»).

Урок обобщения второго этапа «Письмо в журнал “Юный натуралист”». На этом уроке, используя схему, предложенную учителем, ученики пишут письма в редакцию журнала «Юный натуралист», рассказы из которого были использованы на уроках. В этих письмах дети выражают свое отношение к содержанию прочитанных рассказов.

Третий этап предполагает работу с вышеназванными темами, но уже на творческом уровне. Дети читают еще пять рассказов, соответствующих темам курса, и самостоятельно составляют общий рассказ по каждой теме.

Обобщающий урок третьего этапа «Интервью корреспонденту журнала “Юный натуралист”». На этом уроке дети в свободной беседе выражают свое отношение к содержанию прочитанных рассказов, выражают свое мнение, строят прогнозы относительно собственных возможностей использования полученных знаний.

В качестве тестового материала для определения исходных уровней глубины понимания содержания текста была разработана и использована методика, которая предполагала чтение текста и выбор одного из трех ответов по каждому из пяти вопросов. Один вопрос соответствовал низкому уровню глубины понимания. Это выражалось в выборе неправильного ответа (оценивался в 0 баллов). Второй ответ связан с актуализацией содержания текста репродуктивного уровня (оценивался в 1 балл). Третий ответ отражал умение ребенка соотносить содержание текста с собственным опытом (оценивался в 2 балла). Кроме того, замерялось время и фиксировались особенности чтения текста ребенком.

В результате проведенного исследования было установлено, что глубина понимания учебных текстов младшими школьниками зависит от уровня их умения обобщать знания, полученные из текста; умения обобщать прошлый опыт; от организации работы над пониманием содержания текста.

Литература

1. Блонский П.П. Развитие мышления школьника // Избранные педагогические и психологические произведения. – М., 1979. Т. 2. – С. 5–117.

2. Бодрова Е.В. Психологические аспекты понимания литературных текстов дошкольниками: Дис… канд. психол. наук. – М.,1983.

3. Жинкин Н.И. Психологические основы развития речи // Язык. Речь. Творчество. – М., 1998.

4. Запорожец А.В. Психическое развитие ребенка // Избранные психологические труды: В 2 т. – М., 1986.

5. Зинченко В.П. Работа понимания // Психологическая наука и образование. 1997. № 3. С. 42–52.

6. Зинченко В.П. Живое знание: психологическая педагогика. – 2-е изд. – Самара, 1998.

7. Зинченко В.П. Миры сознания и структуры сознания // Вопросы психологии. 1991. № 2. С. 15–36.

8. Знаков В.В. Понимание в мышлении, общении, человеческом бытие. – М., 2007.

9. Леонтьев А.Н. Речевая деятельность // Основы теории речевой деятельности. – М., 1974. – С. 21–29.

10. Лурия А.Р. Развитие речи и формирование психических процессов // Психологическая наука в СССР. – М., 1959. Т. 1.

11. Матюшкин А.М. Психологическая структура, динамика и развитие познавательной активности // Вопросы психологии. 1982. № 4. С. 5–17.

12. Менчинская Н.А. Вопросы умственного развития ребенка. – М., 1970.

13. Микулинская М.Я. Уровни понимания предложения их диагностика // Вопросы психологии. 1983. № 4. С. 54–61.

14. Морозова Н.Г. О понимании текста // Известия АПН РСФСР. Вып. 7. 1947. С. 191–239.

15. Психология понимания как научная основа развития субъекта / Иванов А.А., Бобро Т.П., Куркова Т.Е.; Под ред. Е.А. Сорокоумовой, И.В. Усольцевой. – М., 2012.

16. Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии: В 2 т. – М., 1989. – Т. 2.

17. Рубинштейн С.Л. Осмысление и пути его исследования – М., 1968.

18. Сорокоумова Е.А. Психология самопознания в обучении. – М., 2010.

19. Сорокоумова Е.А. Уроки экологии в начальной школе. – М., 2008.

Раздел 2
Прикладные исследования в области когнитивной психологии

Когнитивная модель принятия диагностического решения

А. Ф. Ануфриев, В.И. Чмель

Актуальность исследования. В современном мире распознаванием состояния различных объектов профессионально занимаются миллионы высококвалифицированных специалистов по диагностированию. В своевременном и правильном диагнозе сегодня нуждаются экономические, социальные и политические системы и институты, здравоохранение, образование, правоохранительные органы, силовые структуры, государство, семья, личность. Результаты диагностического познания используются в деятельности медиков, политиков, управленцев, экспертов и консультантов по совершенствованию разных сфер деятельности, сотрудников правоохранительных органов и силовых структур, педагогов, дефектологов, психологов.

Эффективность осуществляемой специалистами по диагностированию деятельности зависит не только от их подготовки в области предметных знаний и соответствующих научных дисциплин, но и от знания психологических закономерностей диагностического познания. Оно охватывает диагностический цикл в целом. Неправильный его ход влияет на конечный результат диагностической деятельности – построение диагностического заключения. Незнание психологических закономерностей диагностического познания приводит к ошибкам, принятию неудачных диагностических решений, постановке неверных диагнозов, понижению уровня диагностической работы и к снижению эффективности связанной с ней практической деятельности в целом.

Сказанное делает исключительно актуальным проведение исследований, направленных на изучение психологических закономерностей протекания и формирования диагностического мышления, построение когнитивных моделей принятия диагностического решения. Особенно это важно для таких специалистов гуманитарного профиля, как дефектологи и психологи, в работе которых распознавание свойств или состояний обследуемых является основным или важным элементом их профессиональной деятельности.

Цель статьи: эмпирическая проверка теоретически построенной когнитивной модели принятия диагностического решения.

Типы диагностических задач. Все многообразие диагностических задач в различных видах диагностики сводится, с нашей точки зрения, к трем типам – конструкторские, оценочные и поисковые [2]. В каждом типе задач диагностический процесс имеет специфику. Конструкторские диагностические задачи связаны с разработкой диагностического инструментария, средств диагностики. Оценочные задачи – с измерением и оценкой состояния отдельных элементов объекта диагностики. При решении поисковых задач диагностический процесс заключается в обнаружении действующей причины среди наиболее вероятных, обусловившей определенное состояние феноменологических характеристик объекта диагностики. При решении задач поискового типа разворачивается сложный, многоэтапный процесс диагностического мышления, охватывающего диагностический процесс в целом – от анализа запроса, до катамнеза (проверки диагноза по результатам воздействия) [Там же]. Когнитивная модель принятия диагностического решения относится к диагностическим задачам поискового типа.

Теоретическая модель принятия диагностического решения. Во многих видах диагностики (психологической, медицинской, технической и др.) накоплено значительное количество данных, относительно особенностей диагностического познания. Анализ позволяет выделить следующие его характеристики.

Формирование и оперирование диагностическими образами. В ряде работ отмечается, что при решении диагностических задач складывается картина различных отклонений по их внешне наблюдаемым существенным признакам [2; 4; 13 и др.]. В частности, в исследованиях, посвященных изучению психологических закономерностей постановки технического диагноза, прослеживалось формирование диагностических образов. Показано, что их формирование помогает перейти от аналитической к целостной стратегии решения диагностических задач [3], что деятельность по решению диагностических задач трансформируется из исследовательской (до формирования образов) в диагностическую (при их формировании) [17].

В медицинской диагностике отмечается, что если не будут формироваться определенные картины отклонений от нормы по их существенным признакам, процесс диагностики теряет скорость и направленность [24]. В психологической диагностике при изучении влияния используемых специальных диагностических средств на эффективность деятельности, показано, что диагностические образы ускоряют поиск, существенно снижая количество ошибок при постановке диагноза [7].

Ориентация на содержание диагностического поиска. В ряде работ в области технической, медицинской, психологической диагностики отмечается, что при решении поисковой диагностической задачи специалист имеет дело с ограниченным количеством альтернатив. На это указывают авторы, описывающие различные виды диагностики (медицинскую, техническую, психологическую) [2; 5; 13; 22 и др.]. В связи с этим любую поисковую диагностическую задачу можно решить методом формального подбора альтернатив. Однако этот метод, как правило, оказывается малоэффективным. Ориентация на анализ условий задачи направляет и уточняет диагностический поиск. Недооценка содержания диагностической задачи в вышеописанных областях диагностики ведет к существенным ошибкам и утяжелению постановки диагноза [2; 15; 17; 23].

Наличие определенной этапности в диагностическом поиске. В ряде работ применительно к медицинской, технической и психологической диагностике отмечается, что диагностический поиск, результатом которого становится диагностическое решение, ориентирован на прохождение определенных схожих в различных областях диагностики этапов: анализ запроса, анамнестических данных – выдвижение гипотез – их проверка – построение диагноза – формулирование мероприятий по оказанию психологической помощи (развивающих, коррекционных или профилактических) – проверка правильности диагноза методом «диагноз по результату воздействия» на обследуемого [2; 9; 14; 19 и др.]. Пропуск этапов диагностического поиска приводит к трудностям в постановке диагноза [12].

Различение фактической и логической правильности диагноза. В медицинской диагностике отмечается, что логически возможную причину нельзя считать фактически верной, пока она не получит подтверждение по результатам воздействия на объект диагностики [13]. Кроме того, в данном виде диагностики описан феномен игнорирования двойной патологии, когда находится лишь одна логически возможная и эмпирически подтвержденная причина недуга, а от второй происходит отказ [5]. Наконец, при экспериментальном исследовании психологических закономерностей технико-диагностической деятельности у наладчиков-диагностов отмечались большие затруднения в ситуации, когда логически возможная и эмпирически подтвержденная гипотеза оказывалась неверной. Несмотря на то, что при решении данной задачи существовало иное равновероятное решение, испытуемые его не учитывали [3].

Экономичность диагноза. Речь идет об ориентации диагноста на оптимальное количество причин в диагнозе. Применительно к медицинской диагностике, отмечается, что чем более развивается и совершенствуется диагностическое мышление врача, тем более ему присущи точность и экономичность [13]. Ряд исследователей акцентирует внимание на то, что перегрузка мышления врача гипотезами или утяжеление заключения размывают диагностическое решение, делая его неточным [5; 15]. Применительно к психодиагностике также отмечается, что диагноз должен быть экономичным [2].

Перечисленные характеристики целесообразно назвать неспецифическими компонентами диагностического поиска. Их можно определить как общепсихологические компоненты, которые сходным образом формируются и проявляются в различных видах диагностической деятельности независимо от ее содержания и влияют на ее протекание и результативность. В своей совокупности указанные компоненты образуют содержание когнитивной модели принятия диагностического решения. Она детерминирует эффективное решение поисковой диагностической задачи независимо от ее предметного содержания.

Следует отметить, что для когнитивной психологии и разрабатываемых в ее рамках моделей главенствующую роль при их проверке играет эксперимент [10; 11; 18], поэтому при эмпирической проверке указанной теоретической модели целесообразно использовать метод эксперимента.

Эмпирическая проверка когнитивной модели. В реальных условиях изучение поисковой диагностической деятельности затруднено. Поэтому, чтобы эмпирически проверить существование указанных неспецифических компонентов, целесообразно адаптировать экспериментально-генетический метод Л.С. Выготского [8], изначально разработанный для изучения роли знаков в становлении высших психических функций, для нужд исследования. Для этого необходимо создать искусственные (лабораторные) экспериментальные условия, способствующие формированию поискового диагностического навыка и его неспецифических компонентов на специальном экспериментальном устройстве, отражающем основные признаки диагностической деятельности в процессе многократного решения диагностических задач.

В основе изучения закономерностей формирования и функционирования диагностического навыка и его неспецифических компонентов лежат два положения.

1. В процессе решения диагностических задач могут формироваться диагностические образы (и другие неспецифические компоненты).

2. О выполнении диагностической деятельности можно говорить только тогда, когда данные образы используются для решения диагностических задач (т. е. когда испытуемые начинают оперировать ими при решении диагностических задач).

В связи со сказанным, для эмпирической проверки (т. е. подтверждения или опровержения) адекватности теоретической модели принятия диагностического решения необходимо в лабораторных условиях организовать решение одних и тех же диагностических задач на указанном специальном экспериментальном устройстве субъектами различных видов диагностики.

Если при формировании диагностического навыка на нем обнаружатся указанные в теоретической модели неспецифические компоненты диагностического поиска, то это означает, что гипотеза о правомерности когнитивной модели принятия диагностического решения получает эмпирическое подтверждение. Если же этого не происходит, то теоретическая модель неверна.

Однако в некоторых видах диагностики, например, в психологической, одна и та же задача может решаться на разных теоретических конструктах. В связи с этим теоретическая модель принятия диагностического решения должна учитывать и такую ситуацию. Поэтому для ее эмпирической проверки необходимо также организовать решение диагностических задач в стандартных экспериментальных условиях на разных теоретических конструктах в рамках одного вида диагностики.

Гипотеза исследования. На основании сказанного гипотезу исследования целесообразно сформулировать следующим образом: не специфические компоненты теоретической модели принятия диагностического решения присутствуют у субъектов различных видов диагностики (дефектологической и психологической), а также внутри одного вида диагностики (психологической) при решении диагностических задач на разных теоретических конструктах.

Решение диагностических задач психологами и дефектологами (первая серия эксперимента). Целью данной серии эксперимента было выявление особенностей решения диагностических задач поискового типа психологами и дефектологами.

В качестве состояний независимой переменной выступало психологическое или дефектологическое направление профессиональной подготовки, в качестве зависимой – особенности формирования и функционирования не специфических компонентов диагностического поиска в процессе решения диагностических задач.

Методика исследования. Испытуемые. В эксперименте принимало участие 92 человека. 60 студентов психологического факультета МГГУ им. М.А. Шолохова (экспериментальная группа) и 32 студента дефектологического факультета этого же вуза (контрольная группа), обучающихся на третьем курсе. Средний возраст испытуемых – 21 год. Испытуемые психологи прошли курс психодиагностики и диагностический практикум (средний балл по успеваемости равен 4,6). У дефектологов элементы психодиагностики давались в рамках общей и специальной психологии (4,8 – средний балл успеваемости).

Используемая аппаратура. В эксперименте использовалось специально созданное для изучения закономерностей диагностической деятельности устройство – тренажер «Диагностический поиск» [1]. С его помощью могут изучаться психологические закономерности принятия диагностического решения как у людей, ранее не решавших диагностические задачи и не имеющих специальной подготовки, так и специалистами в различных видах диагностики.

С помощью данного устройства испытуемому предъявлялись диагностические задачи-головоломки. Каждая задача представляла собой определенное распределение точек разного цвета на трех полосках бумаги, разделенных на два сектора. Расположение точек в правом секторе соответствовало нормальному их положению, а в левом – отклонению. Предъявляемое распределение точек было получено ранее экспериментатором на данном устройстве при проставлении точек по определенной программе и при смещении одного или двух его элементов. Задача испытуемого заключалась в нахождении смещенных элементов устройства по предъявленному расположению точек (рис. 1).

Рис. 1. Образцы диагностических задач-головоломок


Регистрируемые показатели

1. Показатели эффективности диагностического поиска: количество выдвигаемых диагностических гипотез.

2. Эмпирические индикаторы сформированности неспецифических компонентов диагностического поиска (табл. 1):

Экспериментальные данные обрабатывались программой SPSS: U – критерий Манна – Уитни; К – критерий Колмогорова – Смирнова [6].

Процедура проведения эксперимента. В период с 2013 по 2015 год на базе факультета психологии МГГУ им. М.А. Шолохова испытуемые приняли участие в решении диагностических задач на экспериментальном устройстве-тренажере «Диагностический поиск». Эксперимент проводится с каждым испытуемым отдельно. За одну встречу испытуемый решал 17 задач. Среднее время их решения каждым испытуемым составляло 50 минут. В общей сложности студентами-психологами и студентами-дефектологами было решено 1564 задачи.

Испытуемым демонстрировался тренажер и давалась инструкция по работе с ним, в которой указывалась его назначение и устройство. При решении диагностической задачи испытуемые могли проводить с тренажером любые манипуляции, его осмотр, смещение элементов, проставлять на нем цветные точки на пустых полосках бумаги, проверяя выдвинутые ими гипотезы.

Результаты исследования и их интерпретация. Полученные в данной серии эксперимента результаты представлены кривыми научения, отражающими особенности решения диагностических задач психологами и дефектологами.


Таблица 1

Эмпирические индикаторы неспецифических компонентов диагностического поиска


Примеры кривых научения приведены на рисунках 2 и 3. Синим маркером помечены зоны сформированности неспецифических компонентов. Все статистические расчеты проведены с помощью математического критерия Манна – Уитни. Применяется непараметрический критерий, т. к. не во всех задачах наблюдается нормальное распределение по количеству гипотез (критерий Колмогорова – Смирнова).


Рис. 2. Формирование неспецифического компонента «диагностический образ»


Анализ результатов показал, что у двух групп испытуемых отмечаются сходные особенности диагностического поиска даже в том случае, когда наблюдаются неочевидные графические различия (U = 0,838 при сравнении средних по 17 пробам и U > 0,475 по отдельным пробам). Это свидетельствует об отсутствии статистически значимых различий между расхождениями, имеющимися на графиках. У всех испытуемых формирование неспецифических компонентов диагностического поиска завершается на уровне четырнадцатой пробы. Одновременно с этим эффективность деятельности в двух выборках повышается и достигает максимума (количество гипотез сокращается до одной).

Проведенный анализ полученных экспериментальных данных показывает, что при решении диагностических задач студентами психологического и дефектологического факультетов присутствуют неспецифические компоненты диагностического поиска, указанные в теоретической модели принятия диагностического решения. Они формируются и проявляются сходным образом при решении диагностических задач и влияют на эффективность диагностического поиска.


Рис. 3. Формирование неспецифического компонента «содержательность»


Это говорит о подтверждении первой части гипотезы о том, что при решении диагностических задач поискового типа неспецифические компоненты теоретической модели принятия диагностического решения присутствуют в различных видах диагностики (дефектологической и психологической).

Следует отметить, что в процессе эксперимента было установлено, что указанная модель принятия диагностического решения функционирует на фоне особого психического состояния вовлеченности. Состояние всех испытуемых при решении ими диагностических задач замерялось с помощью методики «Градусник» [16] и метода выборки переживаний [20]. Обработка результатов методики «Градусник» проводилась с помощью t-критерия Стьюдента для зависимых выборок. Обоснованием применения данного критерия явилось нормальное распределение показателей методики по шкалам у испытуемых (К >0,121 по критерию Колмогорова – Смирнова). Обработка результатов по методу выборки переживаний производилась с помощью количественного (в процентах) и качественного (по содержанию) анализа переживаний испытуемых.

По диаграммам, отражающим динамику психических состояний по методике «Градусник», у студентов-психологов и дефектологов выявляется статистически значимый подъем по шкалам самочувствия, активности, настроения, желания работать, удовлетворенности прошедшим этапом деятельности при сравнении состояния вначале и по окончанию решения диагностических задач (t < 0,030 при р < 0,05). При этом умственная напряженность к концу работы статистически значимо снижается по отношению к начальному состоянию (t < 0,026 при р < 0,05). Анализ результатов по методу «Выборка переживаний» выявляет у всех испытуемых общность по трем направлениям:

1) интерес к деятельности и радость от осознания ее смысла;

2) характеристика своего состояния как вовлеченного (игнорирование посторонних стимулов, размытое чувство времени и т. п.);

3) желание снова пережить состояние вовлеченности.

Следует также отметить, что при решении диагностических задач студентами-психологами и дефектологами обнаружен феномен «неверия в логику». Он возникает, когда выдвигаемая логически верная гипотеза получает эмпирическое подтверждение, но оказывается неправильной. Это приводит к возникновению психологического барьера. Установлено, что этот феномен приводит: к отказу от решения задачи; формальному перебору различных причин; фиксации на логически верной, но фактически не действующей причине; осознанию фактической правильности диагноза. Появление этого феномена связано с формированием неспецифического компонента фактической правильности диагноза.

Решение диагностических задач поискового типа на разных теоретических конструктах (вторая серия эксперимента). Цель – выявление особенностей решения диагностических задач на разных семиотических конструктах.

В качестве состояний независимой переменной выступал семиотический конструкт традиционной или позитивной психологии, в качестве зависимой – особенности формирования и функционирования неспецифических компонентов диагностического поиска в процессе решения диагностических задач.

Методика исследования. Испытуемые. В эксперименте принимали участие 60 студентов 3 курса МГГУ им. М.А. Шолохова. В первую группу вошли 35 студентов психологического факультета, решавшие задачи на основе «традиционного» семиотического конструкта, во вторую – 25 студентов, решавшие задачи на основе «позитивного» семиотического конструкта. Обе выборки испытуемых прошли курс психодиагностики и диагностический практикум и имели по нему высокие баллы (средний балл – 4,7).

Используемая аппаратура. В данной серии эксперимент проводился с помощью двух компьютерных программ – «Диагностические задачи»2 и «Психолог-диагност»3. С их помощью предъявлялись диагностические задачи поискового типа. В основе каждой задачи лежал случай из консультативной диагностической практики психолога в системе образования с поставленным диагнозом, проверенным катамнестически. Каждая программа содержала также результаты обследования клиента по 40 методикам. На экране монитора решавшему задачу испытуемому предъявлялся запрос, перечень возможных диагностических этапов (анализ запроса – анамнестических данных – выдвижение гипотез – их проверка – формулировка диагноза – формулирование предложенных мероприятий – катамнез), а также катамнестическая информация и информация о результатах обследования по психологическим методикам. Испытуемые могли заходить в названные рубрики в любой последовательности, совершая активный поиск необходимой информации.

У испытуемых была возможность анализировать запрос, запрашивать имеющиеся в Программе анамнестические данные (сведения об ученике педагогов, родителей и т. п.). Познакомившись с интересующей их информацией, они могли записывать в специальном окне ту информацию, которую считали наиболее важной. Испытуемые могли также выдвигать гипотезы (записывая их в другом специальном окне). Проверка гипотез проводилась двумя способами:

1) с помощью диагностических методик (для этого они могли запрашивать содержащиеся в Программе результаты обследования данного клиента по любой интересующей их методике);

2) запрашивая у программы подтверждения или опровержения гипотез.

Помимо сказанного, сходство двух диагностических программ заключалось в том, что с их помощью предъявлялись диагностические задачи, в основе которых лежали типичные случаи из диагностической консультативной практики. Различие в программах заключалось в следующем. Программа «Психодиагностические задачи» основывалась на традиционном семиотическом конструкте, а программа «Психолог-диагност» – на позитивном конструкте. Различие в семиотическом содержании конструктов состояло не только в понимании заложенных в программу реальных причин, детерминирующих конкретное состоянии индивида [21], но и в различии используемых-психологических методик.

Регистрируемые показатели. В процессе решения диагностических задач Программа в автоматическом режиме фиксировала показатели эффективности решения диагностических задач – количество выдвигаемых гипотез, общее время решения задачи, время нахождения на каждом этапе, количество запрашиваемых методик и т. д. В качестве эмпирических индикаторов неспецифических компонентов диагностического поиска выступали те же показатели, что и в первой серии эксперимента (см. таблицу 1).

Математическая обработка данных проводилась по программе SPSS: t-Критерий Стьюдента для независимых выборок, L-критерий равенства дисперсий Ливиня [6].

Процедура проведения эксперимента. В период с 2013 по 2015 год на базе факультета психологии МГГУ им. М.А. Шолохова испытуемые приняли участие в решении психодиагностических задач в компьютерном классе. Они решали их в группе или индивидуально. За одну встречу испытуемый решал две задачи, время их решения составляло 75–85 минут. На традиционном конструкте было решено 105 задач, на позитивном конструкте – 125 задач.

Результаты исследования и их интерпретация. Результаты исследования представлены кривыми научения, отражающими сравнительные данные испытуемых, решавших психодиагностические задачи на разных семиотических конструктах. На рис. 4 представлен пример типичной кривой научения при формировании неспецифического компонента «экономичность диагноза». Синим маркером помечена зона сформированности неспецифического компонента. Все статистические расчеты проведены с помощью математического критерия Манна – Уитни. Применяется непараметрический критерий, т. к. не во всех задачах наблюдается нормальное распределение по количеству гипотез (критерий Колмогорова – Смирнова).

Рис. 4. Формирование неспецифического компонента «экономичность диагноза» на разных семиотических конструктах


Анализ результатов показал, что у двух групп испытуемых отмечаются сходные особенности диагностического поиска даже в том случае, когда наблюдаются неочевидные графические различия (t > 0,489 по отдельным пробам). Это говорит об отсутствии статистически значимых различий между расхождениями, имеющимися на графиках. Стоит отметить, что все неспецифические компоненты диагностического поиска завершают свое формирование одинаково, на уровне третьей пробы. Одновременно с этим, эффективность деятельности в обеих выборках повышается и достигает максимума за счет сокращения количества гипотез.

Таким образом, представленные данные говорят о сходном формировании и функционировании неспецифических компонентов диагностического поиска (составляющих основу когнитивной модели принятия диагностического решения) у студентов-психологов, решавших поисковые диагностические задачи на разных семиотических конструктах. При завершении формирования неспецифических компонентов диагностического поиска на разных теоретических конструктах эффективность деятельности достигала максимальных значений.

Представленные данные говорят о подтверждении второй части гипотезы о том, что при решении диагностических задач поискового типа не специфические компоненты диагностического поиска присутствуют при решении диагностических задач на разных теоретических конструктах, внутри одного вида диагностики.

Следует также отметить, что выявленный в первой серии эксперимента феномен «Неверие в логику» и особое состояние вовлеченности также нашли отражение при решении диагностических задач на разных семиотических конструктах.

На основании проведенного исследования можно сделать следующие выводы.

1. Когнитивная модель принятия диагностического решения при решении диагностических задач поискового типа включает в себя неспецифические компоненты диагностического поиска. Они являются общепсихологическими компонентами, которые сходным образом формируются и проявляются в различных видах диагностической деятельности, служат стратегическими ориентирами при ее выполнении и оказывают положительное влияние на ее эффективность.

2. Когнитивную модель принятия диагностического решения в системах человек – человек образуют следующие неспецифические компоненты диагностического поиска: оперирование диагностическими образами, содержательность, этапность, фактическая правильность диагноза, экономичность диагноза.

3. Эмпирическая проверка теоретической модели принятия диагностического решения подтвердила гипотезу о существовании неспецифических компонентов диагностической поиска в различных видах диагностической деятельности, а также при решении диагностических задач на различных семиотических конструктах в одном виде деятельности. Подтверждено также влияние этих компонентов на эффективность диагностической деятельности.

4. На одном из этапов формирования диагностического навыка возникает феномен неверия в логику. Он появляется, когда выдвигаемая логически верная гипотеза получает эмпирическое подтверждение, но оказывается неправильной. Это приводит к психологическому барьеру, в результате которого создается фрустрирующая ситуация.

5. Когнитивная модель принятия диагностического решения функционирует в условиях особого психического состояния вовлеченности, близкого к состоянию потока по М. Чиксенмихайи. Проявляется данное состояние в том, что помимо подъема самочувствия, активности, желания работать, настроения и удовлетворенности собой, все испытуемые склоны описывать «выборку своих переживаний» сходным образом, как вовлеченное состояние, при котором не замечаются посторонние шумы и теряется чувство времени.

Литература

1. Ануфриев А.Ф., Чмель В.И. Представление о формировании неспецифических элементов диагностического поиска // Сибирский психологический журнал. 2016. № 59. С. 62–84.

2. Ануфриев А. Ф. Психодиагностика: основы решения диагностических задач. – М.: Ось-89, 2012.

3. Ануфриев А. Ф. Экспериментальное исследование свойств ориентировочной основы действия при решении диагностических задач: Дис… канд. психол. наук. – М., 1978.

4. Афанасьев Ю.И., Кроткое Е.А. Общая технология врачебной диагностики: Учебное пособие. – Белгород, 2002.

5. Бедрин Л.М., Урванцев Л.П. Психология и деонтология в работе врача. – Ярославль, 1988.

6. Бююль А., Цёфель П. SPSS: искусство обработки информации. Анализ статистических данных и восстановление скрытых закономерностей. – СПб., 2005.

7. Вахрушев С.В. Психодиагностика трудностей в обучении учителями начальных классов: Дис… канд. психол. наук. – М., 1996.

8. Выготский Л.С. Диагностика развития и педологическая клиника трудного детства // Собрание сочинений: В 6 т. Т. 5. – М., 1983. -С. 257–321.

9 .Долин В. А., Петленко В.П., Попов А.С. Логическая структура диагностического процесса // Вести хирургии. 1984. Т. 132. № 6. С. 3–8.

10. Карпов А.В. Рефлексия в структуре когнитивной организации процессов принятия решения // Российский психологический журнал. 2005. Т. 2. № 3. С. 1–22.

11. Когнитивная психология: Учебник для вузов / Под ред. В.Н. Дружинина, Д.В. Ушакова. – М., 2002.

12. Костромина С.Н. Исследование процесса решения психодиагностических задач практическим психологом: Дис… канд. психол. наук. – М., 1997.

13. Кроткое Е.А., Царегородцев Г.И., Афанасьев Ю.И. Рациональная медицина: универсальные алгоритмы врачебной диагностики: Монография. – Белгород, 2004.

14. Ластед Л. Введение в проблему принятия решений в медицине. – М., 1971.

15. Мучник П.Ю., Снедков Е.В. Типичные врачебные ошибки в дифференциальной диагностике эндогенных психозов // Обозрение психиатрии и медицинской психологии. 2013. № 2. С. 53–67.

16. Практикум по психологии состояний: Учебное пособие / Под ред. А.О. Прохорова. – СПб., 2004.

17. Сверчкова Р.Т. Психологический анализ процесса постановки технического диагноза: Автореф. дис… канд. психол. наук. – М., 1976.

18. Солсо Р.Л. Когнитивная психология. – М., 2002.

19. Хасанов Р.Х. Основы технической эксплуатации автомобилей: Учебное пособие. – Оренбург, 2003.

20. Чиксентимихайи М. Поток. Психология оптимального переживания. – М., 2013.

21. Чмель В.И. Постулаты позитивной психологии как основа построения нового типа диагностических задач // Актуальные проблемы психологического знания: теоретические и практические проблемы психологии. 2015. № 2. С. 80–89.

22. Mechanical engineering / edited by M. Gokcek. – BKCI: InTech, 2012.

23. Sanders L. Every patient tells a story: medical mysteries and the art of diagnosis. – Boston: Broadway Books (Inc.), 2009.

24. Stuyt P.M.J. Why don’t medical textbooks teach? The lack of logic in the differential diagnosis / P.M.J. Stuyt, P.F. de Vries Robbe, J.W.M. van der Meer // The journal of medicine. 2003. Vol. 61. Pp. 383–387.

Когнитивный диссонанс в профессиональном образовании

Е.В. Бутовская


Любому человеку, будь то студент, будущий бакалавр, магистр, специалист, присуще интегративное единство личностных, деятельностных и когнитивных характеристик. Сущность человека не сводится к совокупности ментальных или когнитивных карт, которыми в последние годы стали интенсивно заниматься зарубежные и отечественные исследователи. Тем более, что сами эти карты складываются в сознании и психике человека в процессе его активного взаимодействия с окружающим миром в разных формах деятельности, прежде всего образовательной.

Основной проблемой профессионального образования, пишет А.А. Вербицкий, является необходимость преодоления противоречия между целями, содержанием, формами, методами и условиями познавательной и усваиваемой профессиональной деятельности: в рамках одного типа деятельности нужно «вырастить» принципиально иной [2]. С позиций теории деятельности, которую мы разделяем, такой переход связан прежде всего с трансформацией познавательных мотивов в профессиональные, поскольку именно мотив является основным конституирующим признаком той или иной деятельности (А.Н. Леонтьев) [4].

Следовательно, в вузовском образовательном процессе необходимо обеспечить психолого-педагогические условия трансформации познавательных мотивов в профессиональные. Такие условия создаются в образовании контекстного типа, где последовательно моделируется предметно-технологическое, социальное и морально-нравственное содержание предстоящей бакалавру или магистру профессиональной деятельности [2].

Однако в России, да и во многих других странах, пока доминирует традиционный объяснительно-иллюстративный тип обучения, нацеленный, прежде всего, на усвоение студентами содержания многих наук (учебных предметов) посредством организации учебной деятельности, побуждаемой познавательными мотивами. А мотивы профессиональной деятельности, которые должны быть проявлены еще на этапе выбора выпускниками общеобразовательных школ своего трудового пути, представлены очень слабо. Это приводит к тому, что студент оказывается в ситуации своего рода когнитивного диссонанса.

По статистическим данным еще советского времени не менее половины студентов всех вузов уже после третьего курса понимали, что они не хотят работать по получаемой профессии и специальности. Но им некуда было деваться, поскольку выпускников в обязательном порядке распределяли на конкретные рабочие места, где они должны были работать не менее двух лет. В наше время число студентов и выпускников, у которых не сформированы профессиональные мотивы, зашкаливает, доходя до 90 % и больше.

Такая ситуация обусловливает когнитивный диссонанс в сознании таких студентов: они знают, что работать по специальности не будут, их не интересует содержание преподаваемых дисциплин, у них нет ни познавательной, ни профессиональной мотивации, а выполнять учебные задания, сдавать экзамены и зачеты, проходить практику, готовить и защищать выпускную квалификационную работу нужно.

Что из этого получается, видно по посещаемости студентов бакалавриата и особенно магистратуры – учебная группа в полном составе приходит только на зачеты и экзамены… Из такой ситуации просматривается три выхода: под угрозой отчисления заставлять студентов посещать занятия, реально отчислять, либо давать им задания выучить или сделать то-то через информационный портал университета, если он есть. Но ни один из этих вариантов не решает проблемы.

Чтобы попытаться разобраться в этом, обратимся к понятию «когнитивный диссонанс», возникшему в рамках когнитивных теорий мотивации. Они утверждают, что мотивация поведения человека обусловлена не только фиксированными физиологическими, социальными, духовными и иными потребностями, но и изменчивыми представлениями о реальности, которые содержатся в упомянутых в начале статьи когнитивных картах (когнициях) – знаниях и представлениях о мире.

Когниция представляет собой знание, мнение, убеждение человека относительно среды проживания, представления о себе или своем поведении. А то или иное противоречие между двумя или более когнициями означает когнитивный диссонанс (несоответствие), который приводит к психологическому дискомфорту человека. Пытаясь его снизить, достичь консонанса (соответствия), человек стремится обходить стороной ситуации, в которых дискомфорт может усилиться [7]. Стремление восстановить внутреннюю когнитивную гармонию и тем самым избавиться от дискомфорта является мощным мотивирующим фактором поведения человека и его отношения к миру.

Приведем простой пример. Любой человек осознает, что курение наносит вред его здоровью. И это угнетающе действует на его психику. Но один находит в себе силы избавиться от этой вредной привычки, а другой убеждает себя, что вред от курения сильно преувеличен, что с ним не произойдет ничего плохого. Вот Фидель Кастро не выпускал изо рта сигару, а дожил до глубокой старости. Простое устранение «лишней» информации привело к обретению курильщика к консонансу без особых усилий.

Другие теории мотивации можно условно разделить на две категории: содержательные и процессуальные. Среди содержательных теорий мотивации наиболее известны: классическая теория (Ф. Тейлор); иерархия потребностей (А. Маслоу); трехфакторная модель (Д. Макклелланд); двухфакторная модель (Ф. Герцберг); диспозиционная модель (В.А. Ядов и др.). Имеется три основные процессуальные теории мотивации: теория ожиданий, теория справедливости и модель Портера – Лоулера [3; 5; 6].

Содержательные теории мотивации основываются на идентификации тех внутренних побуждений (называемых потребностями), которые заставляют людей действовать так, а не иначе. Таким образом, эти теории дают нам объяснения, касающиеся как возможных альтернатив действия, так и типа выбора между этими альтернативами.

Процессуальные теории рассматривают мотивацию в ином плане. В них анализируется то, каким образом объединяются различные составляющие, приводя к принятию решения и осуществлению действия в ситуации потребности. Они делают акцент в первую очередь на том, как люди распределяют усилия для достижения различных целей и как выбирают конкретный вид поведения с учетом их восприятия и познания. Процессуальные теории не оспаривают существования потребностей, но считают, что поведение людей определяется не только ими.

Насколько нам известно, специальных психологических исследований описанного в начале статьи когнитивного диссонанса не проводилось. Данный этап нашего исследования был направлен на выявление «спектра» мотивов, побуждающих выпускников школ поступать в гуманитарный вуз.

В эмпирическом исследовании приняли участие 216 студентов 13 факультетов первого курса дневного отделения гуманитарного университета. Было использовано анкетирование и несколько методик, направленных на выявление индивидуально-типологических различий, учебной мотивации и социально-психологических установок личности в мотивационно-потребностной сфере.

Исследование индивидуально-типологических различий при помощи теста «Конструктивный рисунок человека из геометрических фигур» показало, что среди первокурсников представлены все основные типы личности. Доминирующие типологические характеристики соответствуют типу «Руководитель». Люди с таким типом личности склонны к руководству и организаторской деятельности. Они ориентированы на социально-значимые нормы поведения, могут обладать даром хороших рассказчиков, который основывается на высоком уровне речевого развития. Обладают хорошей адаптацией в социальной сфере, доминирование над другими людьми удерживают в определенных границах.

Используя методику М.В. Матюхиной (адаптация Н.Ц. Бадмаевой) [1], мы исследовали структуру учебной мотивации и степень выраженности отдельных ее элементов. Полученные данные можно условно разделить на три группы.

1. Мотивы с высокой степенью значимости для данной группы испытуемых: самоопределения и самосовершенствования (44,68 %); достижения успеха (35,65 %). Подобные мотивы проявляются в понимании значения знаний для будущего, желании подготовиться к будущей работе, получить развитие в результате учения. Потребность в достижениях стимулирует поиск человеком таких ситуаций, в которых он мог бы испытывать удовлетворение от достижения успеха.

2. Мотивы средней степени значимости: учебно-познавательные, ориентированные на содержание обучения (10,88 %); аффилиации (9,72 %); творческой самореализации (6,72 %); ответственности и долга (6,15 %); получения хорошей отметки (7,41 %).

3. Мотивы относительно невысокой степени значимости: благополучия (3,47 %); коммуникативные (2,32 %); учебно-познавательные, ориентированные на процесс учения (2,08 %); избегания неудач (1,85 %); престижа (0,7 %).

С помощью методики О.Ф. Потемкиной мы выявили направление и уровень выраженности социально-психологических установок личности в мотивационно-потребностной сфере (по десятибалльной шкале): «процесс» -6,22; «результат» – 4,79; «альтруизм» – 5,25; «эгоизм» – 3,41; «труд» – 4,73; «свобода» – 6,4; «власть» – 3,3; «деньги» – 2,88. Отмечается средний уровень выраженности социально-психологических установок, относительно гармоничное распределение ориентаций в мотивационно-потребностной сфере. Продемонстрирована относительно более выраженная ориентация на «процесс», «свободу», «альтруизм» и «труд».

Обычно такие люди, более ориентированные на процесс, меньше задумываются над достижением результата, часто опаздывают со сдачей работы; их процессуальная направленность препятствует результативности; ими больше движет интерес к делу, а для достижения результата требуется много рутинной работы, негативное отношение к которой они не могут преодолеть. Главная ценность для этих людей – свобода. Очень часто ориентация на свободу сочетается с ориентацией на труд. Альтруизм – наиболее ценная общественная мотивация, наличие которой отличает зрелого человека. Люди, ориентирующиеся на альтруистические ценности, часто в ущерб себе, заслуживают всяческого уважения. Это люди, о которых стоит позаботиться.

Литература

1. Бадмаева Н.Ц. Влияние мотивационного фактора на развитие умственных способностей: Монография. – Улан-Удэ, 2004.

2. Вербицкий Л.А. Теория и технологии контекстного образования. Учебное пособие. – М., 2017.

3. Ильин Е.П. Мотивация и мотивы. – СПб., 2011.

4. Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. – М., 1975.

5. Макклелланд Д. Мотивация человека. – СПб., 2007.

6. Рогов Е.И. Настольная книга практического психолога в образовании. – М., 1995.

7. Фестингер Л. Теория когнитивного диссонанса / Пер. с англ. А. Анистратенко, И. Знаешева. – СПб., 1999. – 318 с.

Индивидуальные риски в когнитивных картах курсантов автошкол и их осознание при изучении курса «Психофизиологические основы деятельности водителя»

В.В. Ермолаев, А.И. Четверикова


Постоянно увеличивающийся транспортный поток и совершенствующиеся возможности современных автомобилей ставят новые требования к компетенциям молодого водителя. При этом статистика дорожно-транспортных происшествий в России среди водителей с небольшим стажем свидетельствует о необходимости пересмотра подхода к обучению в автошколах. По данным ГИБДД с января по октябрь 2016 года было зарегистрировано 123 526 дорожно-транспортных происшествий, значительная часть из них с участием водителей со стажем вождения до 5 лет.

Правительством были приняты меры, направленные на оптимизацию программ подготовки будущих водителей с увеличением срока обучения до шести месяцев. В Министерстве образования и науки России 26 декабря 2013 года был подписан приказ № 1408 «Об утверждении примерной программы профессионального обучения водителей транспортных средств соответствующих категорий и подкатегорий», включающий в базовый цикл предметов подготовки водителей в автошколах обязательный курс – «Психофизиологические основы деятельности водителя». Теоретическая часть курса рассчитана на восемь часов и включает темы, касающиеся познавательных функций, системы восприятия и психомоторных навыков, этических основ деятельности водителя, основ эффективного общения, эмоциональных состояний и профилактики конфликтов. Практическая часть курса рассчитана на четыре часа и направлена на приобретение знаний оценки собственного психического состояния и поведения, умений саморегуляции, а также первичных навыков профилактики конфликтов; решение ситуационных задач по оценке психического состояния, поведения, профилактике конфликтов и общению в условиях конфликта. Безусловно, перечень рекомендуемых тем полностью соответствует освоению будущим водителем необходимых компетенций в области психофизиологии для снижения рисков аварийности. Однако на практике, в связи с введением в автошколах новой дисциплины, явного позитивного изменения статистики участия в авариях водителей со стажем вождения до 5 лет не наблюдается. Так в чем же заключаются основные причины высокой аварийности на российских дорогах с участием молодых водителей?

За последние три десятилетия выросло количество исследований, выявляющих различные факторы поведения водителей при управлении автотранспортом. Все чаще в научных кругах и СМИ звучит термин «опасное вождение». В июне этого года в правилах дорожного движения появился пункт, запрещающий «опасное вождение» – неоднократное совершение одного или совершение нескольких следующих друг за другом действий, которые привели к угрожающей ситуации на дороге. К таким действиям относятся: отказ уступить дорогу транспорту, пользующемуся преимуществом; перестроение при интенсивном движении, если все полосы заняты (кроме поворота налево или направо, разворота, остановки или объезда препятствия); несоблюдение безопасной дистанции и бокового интервала; резкое торможение (если оно не требуется для предотвращения ДТП); препятствование обгону [15]. Не вызывает сомнений, что принятый 8 июня 2016 года закон о запрете «опасного вождения» является свидетельством того, что у Российских водителей не сформирована установка на безаварийное вождение. Необходимо признать, что обыденное мышление на основе имеющегося опыта восприятия не изменяет установок и, соответственно, слепо и автоматически переносится в когнитивную карту начинающего водителя. Общеизвестно, что когнитивные карты, как правило, формируются на основе имеющегося опыта восприятия, диагностирования причин возникновения проблем и поиска их решений. А в основе стратегии поведения лежит анализ развития ситуации на основе когнитивной карты с целью выявления возможных проблем взаимодействия.

Однако, в науке существуют некоторые различия относительно самого феномена и специфики когнитивных карт человека. В психологическом словаре когнитивная карта (от лат. cognitio – знание, познание) рассматривается как ментальные репрезентации (образы) человека о пространственной организации окружающей среды [7]. Т.П. Зинченко считает, что когнитивная карта – субъективное представление о пространственной организации внешнего мира. По ее мнению, это понятие, относящееся к познавательным процессам, связанным с приобретением, репрезентацией и переработкой информации об окружающей среде, в ходе которых субъект не является пассивным наблюдателем, а активно взаимодействует со средой. Формирование когнитивных карт у субъекта понимается как процесс, состоящий из серии психологических преобразований, с помощью которых субъект приобретает, хранит, копирует, вспоминает, манипулирует информацией об относительных положениях и атрибутах его пространственного окружения. Этот процесс является существенным компонентом принятия решений при пространственном поведении [5].

По мнению Н.А. Абрамовой, когнитивная карта конкретной ситуации обычно представляется в виде структуры, состоящей из элементов (называемых понятиями, или факторами, или конструктами) и, обычно, причинных отношений (или связей) между ними с теми или иными атрибутами, характеризующими связи (знаками, весами влияний). Исследуя модель когнитивного управления, она делает акцент на рисках формализации знаний о ситуации. Когнитивная карта относится к семейству моделей представления знаний водителей в виде структуры причинно-следственных влияний факторов, характеризующих объект (дорожную ситуацию), его внешнюю среду (специфику дорожного покрытия, расположения полос движения, погодных условий) и интересы активных субъектов ситуации (других водителей, пешеходов). В силу неизбежной и существенной формализации первичных представлений о ситуации мало развернутая когнитивная карта молодого водителя не обеспечивает достоверности получаемых решений, что приводит к аварии [1].

Ю.М. Плотинский отмечает, что когнитивная карта особенно полезна для анализа действия трудно формализуемых факторов (например, таких как дорожная ситуация), измерение которых часто является очень сложной проблемой. Анализируя свои и чужие когнитивные карты, исследователь может быстро углубить понимание проблемы, улучшить качество и обоснованность принимаемых решений. Кроме того, когнитивная карта является удобным средством для изменения устоявшихся стереотипов водителей, способствует генерации новых точек зрения [14].

Зарубежные исследователи V.K. Narayanan и J. Deborah вместо когнитивных говорят о причинно-следственных картах [22]. М. Schaffemicht такие карты относит к причинно-следственным схемам, в которых отражается определенная логическая или математическая особенность причинно-следственных отношений [23], a A.S. Huff – к концептуальным картам с фиксированным типом связей (причинно-следственных) [21]. Спектр приложений когнитивных карт в зарубежных исследованиях простирается от концептуального моделирования различных ситуаций, для улучшения структуризации и понимания проблемы путем построения общего представления о ней, до более типичного моделирования динамики слабоструктурированных ситуаций.

В социологии понятие «когнитивная карта» Р. Аксельрод и коллеги трактовали как схематичное представление субъектом фрагмента картины мира, относящегося к конкретной проблемной ситуации. Это способ репрезентации мыслительных структур, ориентированный на конкретную проблему и позволяющий моделировать процесс мышления водителя при обдумывании им действия, которое способствует идентификации будущих событий дорожной ситуации. Построение и анализ когнитивных карт позволяет выявить представленную у водителя каузальную структуру рассуждений и на основании этого делать выводы о видении дорожной ситуации, выявлять факторы, определяющие принятие решений водителем. На основе исследований Р. Аксельрода и его коллег показано, что в сложных ситуациях субъект склонен упрощать представление о ситуации, не замечать обратные связи и т. п. Как следствие, при принятии решений не учитываются отдаленные последствия, взаимосвязи различных проблем и т. п. Когнитивные карты организуют познавательную деятельность субъекта при выработке решений: как и любая формализация, когнитивная карта и методы ее исследования предписывают субъекту, как он должен принимать решения в сложных ситуациях [19, с. 18]. Применение методов на основе когнитивных карт в социологии и политологии, как правило, направлено на выявление представлений субъекта, принимающего решения в различных ситуациях; на разрешение субъективных конфликтов, вызванных различиями в представлениях о проблеме, отсутствием взаимопонимания между взаимодействующими субъектами.

Таким образом, теоретический анализ проблемы показывает, что когнитивные карты создаются и видоизменяются в результате активного взаимодействия субъекта с окружающим миром. Вследствие этого мы считаем возможным предположение о том, что формирование установок начинающего водителя на безаварийное управление автомобилем или опасное вождение зависит от сформированной у него когнитивной карты.

Согласно Д.Н. Узнадзе, установка – это готовность, предрасположенность субъекта к восприятию будущих событий и действиям в определенном направлении; установка обеспечивает устойчивый целенаправленный характер протекания соответственной деятельности, служит основой целесообразной избирательной активности человека. Необходимо отметить, что установка – это именно готовность поступать определенным образом [8]. Кроме того, установка обусловливает не только характерную специфическую для личности деятельность, но и любую другую деятельность. Однажды фиксированная установка, как правило, стабильна, она сохраняется как модификация личности в определенном направлении, как возможность, выявляется в сходной или аналогичной вызвавшей ее ситуации и оказывает влияние на поведение [17].

Статистические данные ГИБДД о причинах дорожно-транспортных происшествий подтверждают отсутствие у российских водителей установки на безаварийное вождение. С января по ноябрь 2016 года из 123 526 дорожно-транспортных происшествия 12 486 были совершены водителями в состоянии опьянения (это только те, кто был замечен и прошел медицинское освидетельствование), 3451 водителей отказались от прохождения медицинского освидетельствования. Эти конкретные действия по явному игнорированию российскими водителями правил дорожного движения и пренебрежению своей безопасностью и окружающих М. Люшер в своей книге «Сигналы личности: ролевые игры и их мотивы» относил именно к эмоциональным установкам, выражающим образ мыслей, отношений человека к миру и его переживаний [10]. Результаты проведенных нами в 2014 и 2016 годах исследований также подтверждают, что у водителей, участвовавших в двух и более дорожно-транспортных происшествиях за последние два года, легко возникает эмоциональное возбуждение, настроение изменчиво, повышена раздражительность, преобладает негативный эмоциональный тон и при этом они, в отличие от тех, кто на протяжении двух последних лет не участвовал в дорожно-транспортных происшествиях, не принимают на себя ответственности в области производственных отношений, то есть виновниками аварий, как правило, считают других водителей, некачественные дороги, погодные условия и прочие факторы, вместе с этим, в области межличностных отношений у них зафиксированы высокие показатели локуса контроля. Что же лежит в основе установки на игнорирование правил дорожного движения и непринятия ответственности за безопасность у российских водителей?

Выводы

1. Теоретизированное изложение курса «Психофизиологические основы деятельности водителя» не ведет к изменению установок на снижение рисков при управлении автотранспортом и безаварийное вождение в когнитивных картах молодых водителей.

2. Знание об индивидуально-психофизиологических особенностях и осознание связанных с ними зонах риска не ведет к снижению агрессивности.

3. Изменение методики преподавания психофизиологии с акцентом на индивидуальные риски способствует пониманию курсантами автошкол необходимости изменения стратегии поведения на дороге в потенциально аварийных ситуациях и внесения корректировок в когнитивные карты.

4. Формирование целостных и системных когнитивных карт молодых водителей, учитывающих значение индивидуальных психологических и психофизиологических особенностей в процессе прикладного преподавания курса «Психофизиологические основы деятельности водителя», способствует осознанию и снижению рисков при управлении автомобилем.

Литература

Абрамова Н.А. О проблеме рисков из-за человеческого фактора в экспертных методах и информационных технологиях // Проблемы управления. 2007. № 2. С. 11–17.

2. Диагностика агрессивности: Тест руки Вагнера / Сост. Т.В. Сенько. – Минск, 1996.

3. Елисеев О.П. Практикум по психологии личности – СПб., 2001.

4. Ермолаев В.В., Макугиина О.П., Четверикова А.И. Социально-психо-логические детерминанты проявления агрессии водителями пассажирского транспорта на российских дорогах // Социальная психология и общество. 2013. № 2. С. 108–118.

5. Зинченко Т. Память в экспериментальной и когнитивной психологии. – СПб., 2001 (Серия «Мастера психологии»).

6. Котик М.Л. Психология и безопасность. – Изд. 3-е, испр. и доп. – Таллинн, 1989.

7. Краткий психологический словарь / Л.А. Карпенко, А.В. Петровский, М.Г. Ярошевский. – Ростов-н/Д., 1998.

8. Купрейченко А.Б. Психология доверия и недоверия. – М., 2008.

9. Люсин Д.В. Влияние эмоций на внимание: анализ современных исследований // Когнитивная психология: Феномены и проблемы / Сост., предисл. В.Ф. Спиридонова. – М., 2017.

10. Люшер М. Сигналы личности: ролевые игры и их мотивы. – Воронеж, 1993.

11. Мещеряков Б.Г., Зинченко В.П. Большой психологический словарь. – 4-е изд., испр. и доп. – СПб., 2008 (Большая университетская библиотека).

12. Овсянникова В.В., Шабалина Т. А. Связь эффективности переработки эмоциональной информации с эмоциональными личностными характеристиками // Когнитивная психология: Феномены и проблемы / Сост., предисл. В.Ф. Спиридонова. – М., 2017.

13. Пантилеев С.Р. Методика исследования самоотношения. – М., 1993.

14. Плотинский Ю.М. Модели социальных процессов: Учебное пособие для высших учебных заведений. – Изд. 2-е, перераб. и доп. – М., 2001.

15. Подвицкий В. Норма ПДД об опасном вождении вступила в силу // РИА новости. 2016. [Электронный ресурс]. URL: http://ria.ru/ society/20160608/1444358870.html (дата обращения: 08.06.2016).

16. Психологи РАН обнаружили, что россияне стали злее и конфликтнее // В2В Аутсорсинг. Информационный портал [Электронный ресурс]. URL: http://www.b2bos.ru/issledovaniya/1884 (дата обращения: 14.01.2014).

17. Узнадзе Д.Н. Психологические исследования. – М., I960.

18. Херадствейт Д., Нарвесен У. Психологические ограничения на принятие решения // Язык и моделирование социального взаимодействия. – Благовещенск, 1998. – С. 381–487.

19 .Axelrod R. Structure of decision: The cognitive maps of political elites. -Princeton, NJ: Princeton University Press, 1976.

20.David J. Bumgarner Anger Rumination, Stress, and Dangerous Driving Behaviors as Mediators of the Relationship between Multiple Dimensions of Forgiveness and Adverse Driving Outcomes // Electronic Theses and Dissertations. Paper 2559. 2015 [Электронный ресурс]. URL: http:// dc. etsu. edu/cgi/vie wcontent. cgi?article=3932&context=etd (дата обращения: 10.05.2017).

21. Huff A.S. Mapping strategic thought. In A.S. Huff (ed.), Mapping strategic thought. – Chichester, UK: Wiley, 1990 – Pp. 11–49.

22. Narayanan V.K., Deborah J. Causal mapping for research in information technologies. – USA, H: Idea groop, 2005.

23. Schaffernicht M. Causality and diagrams for system dynamics I I Proceedings of the 25th International Conference of the System Dynamics Society. – Boston, USA, 2007. – Pp. 148–168.

Особенности мышления младших школьников поколения Z

О. С. Ефимова

Современные школьники отличаются от детей и подростков, ходивших в школу 10–15 лет назад, что связано с темпом развития информационных технологий в обществе. Они активно используют в своей жизни не только компьютеры, но и разного рода гаджеты (мобильники, смартфоны и т. д.), порой чаще проживая свою жизнь в интернете, в социальных сетях, легко перемещаясь из реальной жизни в виртуальную. Все это определяет новую социальную ситуацию развития современных детей поколения Z.

Таким образом, дети познают себя и окружающий мир через призму интернета, новомодных гаджетов и социальных сетей, без которых порой не представляют свою жизнь. Интернет, выступая средством коммуникации и получения разнообразной информации, не только предоставляет обширные возможности, но и оказывает огромное влияние на формирование, развитие личности ребенка и на все познавательные процессы в целом. Цифровая среда, в которую с детства погружаются дети, становится для них не только неотъемлемой частью окружающего их мира, но и тем безопасным пространством, в котором можно жить, учиться, творить, мыслить. Таким образом, новое поколение детей – цифровое поколение или поколение Z – отличается от предыдущих поколений и имеет свои особенности, изучение которых будет иметь большое практическое значение для их обучения, воспитания и развития.

Младший школьный возраст – это период, когда происходит дальнейшее развитие индивидуально-психологических и формирование основных социально-нравственных качеств личности. Этот период характеризуется систематическим обучением, развитием мышления и усвоением основ научного знания. Посредством учебной деятельности ребенок постепенно достигает уровня умственного развития современного человека.

В школе ребенку предъявляются новые требования, появляется учебная нагрузка. Под влиянием этого у младшего школьника начинает активно развиваться познавательная сфера, мышление. Общими характеристиками всех познавательных процессов ребенка к моменту перехода в среднюю школу должна стать их произвольность, продуктивность и устойчивость. Однако дети, которые успешно учились на начальной ступени обучения, могут испытывать затруднения при обучении в средней школе.

Если к моменту обучения в третьем, четвертом классе у детей не сформированы необходимые учебные навыки и познавательные процессы для освоения новой программы, то учеба будет сопряжена для них с большими трудностями. Поэтому весьма важно выявить действительные преобразования в мыслительных процессах при переходе от класса к классу с тем, чтобы иметь возможность строить прогноз успешности обучения того или иного школьника. Это делает тему нашего исследования, целью которого является выявление особенностей развития мышления школьников поколения Z от 2 к 3 классу, актуальной.

Мы предположили, что при переходе от второго к третьему классу отдельные особенности мышления школьников поколения Z (способность к классификации, анализу и синтезу) претерпевают изменения.

В качестве испытуемых выступили ученики второго и третьего классов средних общеобразовательных школ № 687 и № 484 г. Москвы в количестве 140 человек, из них 63 мальчика и 77 девочек. Возраст детей на момент исследования составил 8–9 лет (второй класс), через год 9-10 лет (третий класс). Исследование проводилось на одних и тех же испытуемых.

Для проведения исследования были взяты пять субтестов из методики Д. Векслера: № 3 «Арифметический», № 4 «Сходство», № 6 «Повторение цифр», № 10 «Складывание фигур», № 11 «Шифровка».

Результаты исследования и их обсуждение

После обработки сырых данных по субтестам полученные результаты были проанализированы по средним результатам (таблица 1) и с помощью t-критерия Стьюдента (таблица 2). За минимально допустимый уровень ошибки был принят р = 0,01.

По средним результатам двух классов мы видим (см. таблицу 1), что по каждому субтесту средний результат испытуемых третьего класса выше, чем средний результат тех же учащихся второго класса.

В субтесте «Арифметический» средний результат во втором классе равен 5,2 балла, а в третьем средний результат равен 9,3 балла. Различия значимы, t = 34,2, р = 0,01.

Таблица 1

Средние результаты младших школьников по пяти субтестам методики Векслера


Таблица 2

Показатели t-критерия Стьюдента для субтестов методики Векслера


Исходя из этого, можно сказать, что в третьем классе значительно выше уровень развития концентрированности произвольного внимания и сообразительности.

Третьеклассники, в отличие от второклассников, лучше умеют оперировать числовым материалом. Без особых усилий выполняют действия сложения, вычитания, деления и умножения. Испытуемые второго класса смогли выполнить только задания на сложение и вычитание.

Это объясняется тем, что уже в третьем классе по учебной программе уровень решаемых задач значительно сложнее, чем во втором. Третьеклассники уже могут свободно пользоваться таблицей умножения и выполнять действия деления и умножения. К тому же в третьем классе время, затраченное на выполнения заданий, гораздо меньше, чем во втором. Так как испытуемые третьего класса с первого раза понимали инструкцию и суть каждого выполняемого задания, им не приходилось повторять или дополнительно объяснять.

У испытуемых второго класса больше уходило времени на прочтение и осмысления условий заданий, а также на их выполнение. В субтесте «Сходство» средний результат во втором классе 5,9 балла. В третьем классе средний балл равен 10,05. Показатель t-критерия равен 16,6, при р = 0,01.

Это означает, что у испытуемых третьего класса на более высоком уровне развита способность к классификации, анализу и синтезу, чем у испытуемых второго класса.

Данный факт может объясняться тем, что во втором классе у детей еще слабо развито логическое мышление, а также способность к классификации. Дети недостаточно хорошо умеют сопоставлять предметы друг с другом, находить в них главные и второстепенные признаки.

Отыскание общих существенных признаков понятий требует высокой степени абстрагированности, а у детей 8–9 лет это еще недостаточно хорошо развито. Им легче перечислять детали предметов, отдельные признаки без их сопоставления.

Уже на следующий год уровень развития логического мышления существенно возрастает. Испытуемые продемонстрировали способность к классификации, анализу и синтезу.

Это связано с тем, что уже в третьем классе новый, более сложный и насыщенный материал требует логической обработки. И здесь часто используется классификация, что позволяет учащимся легче запомнить изучаемый материал. А также умение анализировать и обобщать информацию.

В субтесте «Повторение цифр» средний результат во втором классе 9,45 балла, а в третьем 10,75 балла (см. таблицу 1 средних результатов, полученных во втором и третьем классах), t = 8,1, р = 0,01.

Как видно из таблицы, средний уровень результатов в третьем классе ненамного выше, чем во втором. Это свидетельствует о том, что качество оперативной памяти и ее объем, а также активность внимания у испытуемых третьего класса не значительно выше, чем у испытуемых второго класса.

Можно сказать о том, что у детей третьего класса за прошедший учебный год качество оперативной памяти, ее объем недостаточно существенно преобразовались в лучшую сторону. Хотя большой объем и насыщенность учебного материала требует от детей достаточно большего объема памяти и активности внимания, чтобы запомнить материал и впоследствии точно воспроизводить его. Внимание и его устойчивость, основной из кирпичиков становления мышления.

По полученным нами результатам можно было бы сделать вывод, что испытуемым третьего класса необходимо повысить уровень оперативной памяти и увеличить ее объем, а также активизировать внимание.

В субтесте «Складывания фигур» средний результат во втором классе 19,95 баллов. Средний результат по данному субтесту в третьем классе 24,9 балла, t = 13.

Эхо говорит о том, что у детей третьего класса более развито умение соотносить части и целое, наглядно-образное мышление. Ведь образ необходимо воссоздать практически, адекватно соотнося отдельные части в структуре целого.

Складывание фигур из отдельных деталей заняло у детей в третьем классе значительно меньше времени, хотя не всем испытуемым удавалось целиком и правильно сложить целую фигуру. Во втором классе на это уходило гораздо больше времени, а также было большее количество не до конца сложенных фигур. Это говорит о том, что у детей младшего класса недостаточно сформирована пространственная ориентировка и умение соотнести части и целое.

В субтесте «Шифровка» средний результат во втором классе 32,3 балла. Средний результат в третьем классе 56,25, t = 22,8. Здесь наблюдается существенная разница между результатами. Исходя из этого, можно сказать, что у ребят в третьем классе значительно выше уровень концентрации, распределения и переключения внимания. Эти свойства уже близки в развитии ко взрослому человеку. Это связанно с подвижностью процессов в центральной нервной системе ребенка.

Также у испытуемых третьего класса значительно лучше развита зрительно-моторная координация, скорость формирования новых навыков и способность к интеграции зрительно двигательных стимулов.

Это объясняется тем, что детям уже в третьем классе чаще приходиться во время урока переключать внимание с одного выполняемого задания на другое. Требуется более высокий уровень концентрации, чтобы не отвлекаться от объяснений учителя или от выполняемой работы на протяжении всего урока. Не научившись вовремя переключать внимание, ребенок будет испытывать затруднения в развитии мышления. Мыслительные процессы будут протекать медленнее и с затруднениями.

Из этого можно сделать вывод, что у детей в третьем классе уровень развития мышления выше, чем у детей во втором классе.

Следовательно, результаты нашей выборки показывают что:

• при переходе из одного класса в другой мышление детей претерпевает изменения, что связанно с большим разнообразием и ужесточением требований и увеличением учебной нагрузки. Это приводит к повышению развития общего уровня мышления;

• у детей 9-10 лет по сравнению с детьми 8–9 лет выше уровень развития мышления (способность к классификации, анализу и синтезу), а также различных свойств познавательных процессов.

С нашей точки зрения эти качественные изменения в мыслительных процессах младших школьников поколения Z связаны во многом с тем, что с переходом в следующий класс увеличивается объем учебной нагрузки, требования становятся более высокими, усложняется содержание учебной программы. Все это приводит к качественному развитию мыслительных процессов младших школьников поколения Z.

Проведенное исследование подтверждает имеющееся в науке мнение об активном, скачкообразном развитии познавательной сферы, в частности мышления, в детском возрасте.

Исследование особенностей развития мышления проводилось на современных школьниках поколения Z, и полученные результаты дают представление о познавательной сфере детей младшего школьного возраста поколения Z.

Результаты проведенного исследования могут быть использованы школьными психологами для подготовки отстающих школьников к успешному обучению в средней школе, а также для составления коррекционных работ для повышения развития уровня мышления школьников поколения Z, а также их внимания и памяти.

Литература

1. Ахмадуллин Ш. Т., Ахмадуллин И. Т. Развитие логики и мышления у детей. Как вырастить умного ребенка. – М., 2016.

2. Божович Л.И. Личность и ее формирование в детском возрасте. – СПб., 2008.

3. Лазарь Е. Развиваем мышление, внимание, память. ФГОС. – М., 2016.

4. Мухина В.С. Возрастная психология: Учебник для студентов вузов. – М., 2006.

5. Немов Р.С. Психология: Учебник для студ. высш. пед. учеб, заведений: В 3 кн. – 4-е изд. – Кн. 3: Психодиагностика. Введение в научное психологическое исследование с элементами математической статистики. – М., 2016.

6. Пиаже Ж. Речь и мышление ребенка. – М., 2008.

7. Пиаже Ж. Суждение и рассуждение ребенка / Ред. перевода В.А. Лукова. – СПб., 1997.

8. Рубинштейн С.Я. Экспериментальные методики патопсихологии и опыт применения их в клинике (практическое руководство). – М., 2004.

9. Сапа А.В. Поколение Z – поколение эпохи ФГОС // Инновационные проекты и программы в образовании. 2014. № 2. С. 24–31.

Имитационно-игровые технологии обучения в вузе

Н.В. Зажогина


Проблемное поле образовательной системы характеризуется многими факторами: социальными ожиданиями к качеству образования, образовательной средой в целом: характером отношений и деятельности студентов и преподавателя, содержанием, организационными формами, методами и средствами обучения и контроля, типом педагогического управления, результатами обучения и воспитания.

В профессиональном образовании существует множество подходов к повышению его качества, каждый из которых опирается на ту или иную психолого-педагогическую теорию или концепцию. В частности, сохраняется устойчивый интерес к имитационно-игровым технологиям. К ним относят: компьютерные имитации, ролевые и деловые игры, кейсовые ситуации, эвристические технологии генерирования идей, тренинги и т. п.

В основе большинства из них лежит организация и осуществление совместной деятельности студентов, направленной на достижение определенных целей их обучения, воспитания и развития как будущих выпускников, формирования профессиональных, социальных и общекультурных компетенций, таких необходимых любому специалисту качеств, как способность к взаимопониманию, совместному принятию решений и ответственности за них, развитие умений давать обратную связь, осуществлять рефлексию оснований принимаемых решений.

Считается, что прототипами современных имитационно-игровых технологий были военные игры и шахматная игра. Впервые деловые игры были разработаны и использованы в нашей стране в начале 1930-х годов под руководством ленинградского преподавателя-эко-номиста М.М. Бирштейн как модель пуска до проектной мощности определенного производственного предприятия. С самого начала она писала, что деловая игра имеет большие образовательные возможности. После этого в стране было создано и внедрено около 40 игр разного характера, назначения и тематики. Однако скоро деловые игры в СССР были запрещены. А в США первая деловая игра появилась только в 1956 году, ее темой было развитие крупной производственной компании.

В конце 1960-х – начале 1970-х годов деловые игры начинают разрабатывать и использовать в ряде отечественных вузов. Известными специалистами в отечественной игротехнической школе стали Ю.С. Арутюнов, М.М. Бирштейн, В.Н. Бурков, Р.Ф. Жуков, В.Ф. Комаров, А.Л. Лифшиц, В.И. Рыбальский, Н.В. Сыскина, И.М. Сыроежин, Г.П. Щедровицкий, В.Я. Платов и др.

Начиная с середины 1980-х годов работа по созданию и использованию игр продолжает интенсивно развиваться, но игротехнические разработки тех лет практически не предусматривают психологического сопровождения. В конце 1980-х годов появляются новые учебные игры, которые затрагивают социально-психологические аспекты. Разрабатывается широкий спектр игр по различной тематике, опубликованы первые отечественные учебники и пособия по играм [4].

Таким образом, использование игровых технологий в профессиональном и даже в общем среднем образовании имеет богатую историю. Их преимущества в обучении очевидны: студенты самостоятельно осваивают «игровое поле», пробуждается физическая, социальная и познавательная активность, студенты приобретают собственный профессиональный опыт через активное, эмоционально окрашенное общение участников игры.

В настоящее время имитационно-игровые технологии достаточно широко используются в системе непрерывного образования, особенно в вузах и системе дополнительного профессионального образования. Однако, пишет А.А. Вербицкий, практически все они носят эмпирический характер: каждый автор или опирается на какой-то существующий аналог игры, либо исходит из своего понимания учебной игры только как отражения логики технологического процесса производства. А психолого-педагогические закономерности учебной деятельности участников игры остаются «за кадром». Поэтому многие деловые игры «не идут», студенты просят преподавателя лучше прочитать привычную лекцию, провести семинар [1–3].

А.А. Вербицкий справедливо утверждает, что педагогический статус и особенности деловой игры можно понять только в рамках определенной, более широкой по сравнению с конкретной педагогической технологией психолого-педагогической теорией. В качестве такой теории, пишет автор, выступает развиваемая в его научно-педагогической школе теория контекстного образования. В соответствии с ней деловая игра и другие имитационно-игровые модели являются формами квазипрофессиональной деятельности, моделирования предметно-технологических, социальных и морально-нравственных условий предстоящей студенту профессиональной деятельности [1].

Психолого-педагогическими принципами деловой игры как формы контекстного образования, являются, пишут А.А. Вербицкий, следующие:

• имитационного моделирования в пространстве и во времени технологии и значимых условий профессиональной деятельности;

• игрового моделирования содержания и форм профессиональной деятельности специалистов;

• системности содержания деловой игры;

• совместной деятельности студентов, отражающий социальную сущность труда;

• диалогического общения и взаимодействия участников;

• проблемности содержания и процесса деловой игры;

• двуплановости – единства условного (игрового) и реального планов деловой игры [1].

Интерес участника деловой игры к ее процессу и результату определяется такими условиями, как возможность диалогического общения, совместная деятельность участников по принятию игровых решений, проблемность содержания игры, обусловливающая включение мышления участника, признание своего вклада в общее дело, ощущение роста своих возможностей.

Многие авторы, – педагоги, экономисты, управленцы и др., – которые не рассматривают имитационно-игровые педагогические технологии в рамках более общей психолого-педагогической теории, называют свои принципы, как правило, разные и разнообразные. Однако это не принципы, а, скорее, требования или правила, вытекающие из эмпирического опыта разработчика игр и безусловно полезные для их организации и проведения.

Рассмотрим с этой позиции работу А.П. Панфиловой, опытного игротехника и автора книг об имитационно-игровых педагогических технологиях. Она отмечает, что для эффективного управления игровой ситуацией ведущим игру преподавателем ему нужно, прежде всего, умение работать с информацией осуществлять диагностику возникающих ситуаций и прогнозировать тенденции ее развития [4]. В качестве принципов игрового обучения А.П. Панфилова называет следующие.

1. Необходима такая организация игровой среды («игрового поля»), которая раскрепощает обучающегося, а не создает для него дополнительные трудности.

2. Важно распределение и проигрывание студентами различных ролей: оппонента, пессимиста, оптимиста, реалиста, адвоката дьявола, компетентного судьи, провокатора, психолога и др.

3. Необходимо строгое соблюдение сформулированных преподавателем норм, правил игры.

4. Соблюдение жесткого регламента в освоении прогрессивных подходов к коллективному принятию решений.

5. Обязательность работы студентов во всем цикле игровых занятий, строгое соблюдение этики профессиональных отношений [4].

Очевидно, что игровая технология – это сложное по своей структуре образование, включающее различные уровни организации коллективного решения заданных преподавателем интеллектуальных задач и возникающих в игре проблем на основе репродуктивной и продуктивной установок и коммуникативной компетентности участников.

А.П. Панфилова считает, что обучение будущих специалистов с помощью игровых технологий обеспечивает актуализацию у студентов и удовлетворение целого ряда востребованных профессиональной деятельностью потребностей по мере убывания их значимости (по результатам опроса студентов – участников игровых процедур) [Там же]:

• освоить навыки позиционирования, презентации информации, товаров и услуг;

• научиться вести свою линию при осуществлении сотрудничества;

• научиться вести конструктивные переговоры;

• понять преимущества разных стратегий взаимодействия для создания команды;

• раскрепоститься и приобрести уверенность в себе

• владеть приемами и техниками влияния на других людей в процессе взаимодействия с ними;

• освоить техники быстрого установления делового контакта;

• развить свою ассертивность, харизматический потенциал;

• научиться мотивировать других людей и развивать у них приверженность фирме;

• овладеть техниками «эвристического оптимизма;

• повысить свою конкурентоспособность;

• улучшить свой вербальный и визуальный имидж;

• овладеть техниками улучшения процесса вербального и экспрессивного взаимопонимания с деловыми партнерами;

• преодолеть комплексы неполноценности [4].

Как видим, ни одна из педагогических технологий, кроме игровых, не обеспечивает такой спектр профессиональных качеств или компетенций будущих бакалавров, магистров, как приведенный в этом списке.

Однако наряду с преимуществами есть и ряд проблем, связанных с использованием игровых технологий: отношение студентов к игре как к чему-то несерьезному; слабая мотивационная готовность к усвоению знаний; новизна и необычность игровой формы; сложившиеся стереотипы поведения относительно других людей, боязнь потери имиджа, отсутствие желания меняться, привычка учиться традиционными методами и т. д.

А.П. Панфилова перечисляет следующие причины, затрудняющие адекватное понимание необходимой информации взрослыми:

1) сложившиеся у людей стереотипы;

2) навык «захватывать» коммуникативное пространство, доминировать в группе, соперничая друг с другом, навязывая другим неэффективные действия;

3) отсутствие навыков рефлексивного слушания информации, идущей от преподавателя и от других участников;

4) сохранившийся со школы страх задавать вопросы или неумение их формулировать;

5) боязнь общественного мнения и т. п. [Там же].

Использование преподавателем имитационно-игровых технологий предполагает, что он компетентен не только в содержании своего предмета, но и в смежных областях, знает не только технологию производства, но и психолого-педагогические закономерности организации совместной деятельности и диалогического общения участников игры и т. п.

Преподаватель должен быть способным оценить соответствие возможностей студентов целям и задачам данной игровой технологии; выступать в различных ролях (коммуникатора, фасилитатора и т. д.); владеть диалогическим общением, уметь работать с общим коммуникативно-смысловым полем игры, быть заинтересованным и включенным, уметь заинтересовать и замотивировать студентов, помочь им раскрепоститься, но в тоже время не уйти в фантазии, а приобрести новый опыт, привязать игровую ситуацию к реальным проблемам профессиональной деятельности, моделируемой в данной учебной игре.

Все вышесказанное свидетельствует о важности использования имитационно-игровых технологий в профессиональном образовании. Они основаны на активном, эмоционально окрашенном общении преподавателя и студентов, способствуют приобретению опыта взаимодействия, развитию практического мышления, умению разрешать проблемные ситуации, принимать совместные решения.

Опыт показывает, что при использовании игровых технологий студенты намного эффективнее усваивают информацию в качестве ориентировочной основы практических действий, тем самым превращая ее в знание; получают позитивный эмоциональный заряд от участия в межличностном взаимодействии, демонстрации своих творческих возможностей, азарта, интеллектуальной интриги и т. п.

Кратко изложим результаты исследования, проведенного со студентами МПГУ, всего участвовало 60 человек. Проводилась несколько имитационных игр, в том числе игра «Необитаемый остров». Цель последней – научить эффективному взаимодействию, коллективному принятию решений, стратегии сотрудничества.

Информация для участников игры

В результате кораблекрушения вы оказались на необитаемом острове. На нем богатый животный и растительный мир, но жизнь полна опасностей: ядовитые растения и животные, ливневые дожди, короткий день, жестокий холод, визиты каннибалов с соседних островов.

В ближайшие несколько лет вы не сможете вернуться в родные края, к своей обычной жизни. Ваша задача: создать для себя нормальные условия, в которых вы могли бы выжить и достаточно комфортно психологически и физически жить.

Студенты должны были решить следующие задачи, фактически проблемы:

• смоделировать проект жизни на острове на ближнюю, среднюю и дальнюю перспективы: больший акцент сделать на управленческих основах совместной жизни людей на острове;

• разработать «кодекс чести островитяна»;

• определить наказания за нарушение установленных правил;

• осуществить презентацию командных проектов.

На все обсуждение и разработку проектов давалось полтора – два часа.

Анализ хода и результатов игры показал, что она способствовала:

1) созданию целостного представления о совместной деятельности в определенных условиях;

2) приобретению опыта межличностного и группового взаимодействия, сотрудничества, принятия коллективного решения;

3) развитию практического мышления;

4) формированию коммуникативной компетентности;

5) закреплению знаний в сфере делового общения.

После проведения занятий студентам предлагалось ответить на следующие вопросы:

1. Какие игры вам запомнились?

2. Что вам дали эти игры как студентам?

3. Что вам дали эти игры как будущим профессионалам?

4. Какой опыт приобрели?

5. Что нового внесли игры в представления о будущей профессиональной деятельности?

6. Что было интересным и полезным?

7. Что мешало усвоению учебного материала с помощью игр?

Вот, что пишут студенты, рефлексируя полученный опыт:

«Игры дали развитие навыков публичного выступления и воздействия, я открыла себя с другой стороны, например, осознала, что совершенно не умею договариваться и лишена терпения; как будущему профессионалу мне нужно работать над собой».

«Эти игры дали мне возможность сблизиться с группой и узнать много нового о своих однокурсниках. Я научилась быстро принимать решения в экстремальных ситуациях, повысила свой навык публичного выступления, развивается навык мыслить нестандартно».

«Игра позволила развивать коммуникативные способности, я приобрела навык ведения переговоров, научилась ориентироваться в сложных ситуациях, развила навыки групповой работы».

Таким образом, деловые и имитационные игры включают обучающихся в поиск решений социально-психологических проблем, дают знания, умения, навыки, необходимые в профессиональной деятельности. Каждый участник имеет возможность включиться в совместную деятельность, приобрести опыт совместного взаимодействия, получить обратную связь от однокурсников, расширить осознавание себя.

Литература

1. Вербицкий А.А. Теория и технологии контекстного образования: Учебное пособие. – М., 2017.

2. Вербицкий А.А. Компетентностный подход и теория контекстного обучения. – М., 2004.

3. Вербицкий А.А., Ларионова О.Г. Личностный и компетентностный подходы в образовании: проблемы интеграции. – М., 2009.

4. Панфилова А.П. Игротехнический менеджмент. Интерактивные технологии для обучения и организационного развития персонала: Учебное пособие. – СПб., 2003.

Когнитивный подход в работе с тревожными клиентами

3. Ф. Камалетдинова

Современный этап развития психологического консультирования и психотерапии характеризуется начавшейся тенденцией к сближению и объединению самых разных парадигм, даже таких далеких друг от друга, как когнитивный и психодинамический подходы. Когнитивная психотерапия, согласно определению одного из его создателей А. Бека, является приложением когнитивной модели к конкретным расстройствам с использованием набора техник, направленных на модификацию дисфункциональных представлений и нарушений процесса переработки информации [1; 18].

Ведущий в нашей стране когнитивный психотерапевт А.Б. Холмогорова, опираясь на работы А. Бека, провела серьезное теоретико-методологическое обоснование смыкания когнитивно-бихевиорального направления и психоанализа [11; 12]. Она считает, что разработанный А. Беком метод регистрации спонтанных подсознательных когнитивных процессов (автоматических мыслей, по А. Беку) можно уподобить методам свободного ассоциирования и толкования сновидений 3. Фрейда, и что А. Бек открыл новый «зонд» в бессознательное через автоматические мысли [11, с. 11].

Другим важным «мостом» между психоанализом и когнитивным подходом А.Б. Холмогорова считает двухуровневую схему организации когнитивных процессов, включающую уровень текущих ситуативных процессов и уровень глубинных структур (так называемых базисных посылок или глубинных схем). Именно потенциал двухуровневой схемы позволяет интегрировать психоанализ и поведенческую парадигму, так как глубинные установки ведут в бессознательное и прошлое, а текущие когнитивные процессы – к внешним стимулам и поведению [11]. А.Б. Холмогорова также отмечает, что благодаря развитию когнитивного направления и бихевиоризм стал более когнитивным.

Другой отечественный психолог Н.Г. Гаранян также указывает на то, что когнитивный подход может быть «мостом» между бихевиоризмом и психодинамическим направлением [2]. «Смыкание» когнитивной терапии с психоанализом заключается не только в повышении интереса к глубинным психологическим источникам ситуативно разворачивающегося поведения, но также и в активном использовании аналитических терминов когнитивными консультантами (перенос, сопротивление и другие).

Влияние когнитивного консультирования ощущается и в других подходах. Так, известный представитель гештальт-подхода Дж. Энрайт пишет, что чувства – естественный продукт концептуализации, которой человек придерживается; если он говорит о страхе как о проблеме, нужно смотреть на представления, которые он использует при переживании страха [16].

Сам А. Бек и его ученики в последние годы тоже стали двигаться в сторону смыкания с психоанализом. В одной из последних своих книг А. Бек и М. Фримен подчеркивают важность обращения к прошлому пациента (в то время как традиционно когнитивный подход считался ориентированным только на настоящее клиента). Авторы рекомендуют помочь пациенту осознать историю возникновения у него мыслительных паттернов в раннем детстве, чтобы клиент понял возможность изменения когнитивных схем [4].

В своей работе мы уделяем большое внимание этому этапу работы и применяем метод психодрамы для проработки детских травм, которые порождают дисфункциональные глубинные когнитивные схемы тревожных клиентов. Мы сочетаем метод психодрамы с различными техниками когнитивно-поведенческого подхода. Разработанная нами интегративная модель используется при консультировании тревожных клиентов.

Тревожные клиенты обычно жалуются на приступы тяжелой тревоги, периодически появляющиеся в определенных ситуациях (при межличностном общении, в ответственные моменты профессиональной деятельности и прочее), а также на постоянное «беспричинное» переживание тревоги, ощущение потери времени. Тревожное состояние нередко сочетается со снижением активности, уменьшением энергетического потенциала, повышенной утомляемостью, раздражительностью. При этом в беседе, как правило, выявляются неуверенность в себе, стремление и неумение разобраться в себе, спланировать дальнейшую жизнь. Клиенты чаще всего не удовлетворены актуальной жизненной ситуацией (работой, межличностными отношениями, личной жизнью) и понимают, что многое необходимо менять, но не знают, как это сделать, и боятся перемен.

Разработанная нами интегративная модель оказания психологической помощи включает следующие элементы:

• когнитивная модификация глубинных иррациональных когниций (убеждений, установок, жизненных правил) с помощью техник: сократовский диалог, когнитивный континуум, поведенческий эксперимент и других;

• психодрама детских переживаний и травм (индивидуально или в группе);

• психодраматическая проработка тревоги и страхов;

• специальная работа по повышению самооценки – с помощью различных когнитивных техник.

Естественно, все эти виды работы проводятся лишь на фоне раппорта психолога с обратившимся за помощью человеком, при уважительном, принимающем, эмпатичном, безоценочном отношении консультанта к личности клиента. На протяжении всего процесса консультирования эти отношения поддерживаются. Как это принято в когнитивном подходе, психолог открыт, искренен, обладает чувством юмора, при расспросе клиента сообщает личную информацию о себе, при необходимости использует технику самораскрытия.

В соответствии с ABC-схемой когнитивного консультирования, основными мишенями воздействия являются иррациональные когнитивные образования клиентов, ответственные за тревожное состояние (Эллис, Драйден, 2002).

Диагностика искаженных, дисфункциональных представлений клиентов осуществляется на этапе сбора информации. Мы выявляем убеждения, взгляды клиентов, ответственные за тревогу и страхи. Убеждения либо спонтанно высказываются клиентами в беседе, либо психолог намеренно спрашивает о жизненных правилах и взглядах клиента относительно чего-либо; реже применяются специальные техники заполнения пустоты и падающей стрелы [3]. В арсенале тревожных клиентов нами обнаруживаются следующие иррациональные когниции:

• все окружающие люди должны меня уважать;

• мои знакомые не должны меня критиковать за моей спиной;

• я должна спешить, время уходит;

• я недостойна своих подруг;

• я недостаточно умная;

• только я виновата, что меня обманывают;

• только красивые женщины счастливы;

• если окружающие узнают, какая я глупая, они отвернутся от меня;

• только рано вышедшие замуж женщины счастливы.

Эти убеждения содержат когнитивные искажения (сверхобобщения, долженствования, произвольные умозаключения, перфекционизм и другие) и нуждаются в приведении в соответствие с реальностью. Модификация искаженных когниций проводится с помощью когнитивных техник – когнитивного континуума, сократовского диалога, поведенческого эксперимента, техники колонок и других. Важной особенностью когнитивного консультирования является непременное использование домашних заданий (что позаимствовано из поведенческого подхода).

Домашние задания значительно увеличивают время психотерапии: не один час в неделю, а каждый день от получаса до 2-3-х часов. Они способствуют росту Эго-ответственности клиента, т. к. выполняются самостоятельно и регулярно, и подготавливают клиента к дальнейшей самотерапии. Например, после применения техники сократовский диалог относительно идеи клиентки о том, что «только красивые женщины счастливы», ей дают домашнее задание: записывать доводы за и против исследуемой мысли в специальный бланк. На последующих сессиях новые аргументы вновь обсуждаются.

Проработка детских травм и конфликтов проводится с помощью психодрамы [7]. Ее можно проводить в традиционном, групповом формате или индивидуально (в этом случае все роли исполняют клиент и психолог, иногда используются пустые стулья, которые заменяют определенных персонажей).

Исследуя историю возникновения тревожности, обычно удается выявить травматические события в детстве или чрезмерно жесткое, сверхтребовательное отношение со стороны родителей.

Психодрама, включающая игровое воспроизведение травм и конфликтов, смену ролей, технику «дублирования», «сверхреальность», позволяет изменить восприятие клиентами своего прошлого и настоящего, помогает осознать мотивы и причины собственных и чужих поступков, приводит к множественным инсайтам, помогает уменьшить страх.

Опишем часть работы с клиенткой 28-ми лет, которая испытывала фрустрацию при общении с успешными, состоявшимися людьми. В этих случаях у нее «внутри появлялся некий Цензор, который критиковал, стыдил и осуждал» ее. В ходе психодрамы был организован диалог клиентки с Цензором, который был дополнен обменом ролями и техникой дублирования. В результате девушка осознала, что Цензор напоминает ее отца; она в воображаемом диалоге с внутренним Цензором договорилась о том, что будет обращаться к нему за помощью, когда сама этого захочет, а сейчас отправляет его в длительный отпуск. После этой процедуры внутренний Цензор девушки исчез навсегда. А работа по отношениям с отцом продолжалась на следующих сессиях.

В вышеописанном случае психодрама проводилась в индивидуальном формате, когда все роли проигрывались клиенткой и психологом. Если есть возможность, можно направить клиента на групповую психодраму.

После стадии «разогрева» группа выслушивает протагониста и переходит к стадии психодраматического действия. Ведущий решает, какую сцену стоит проиграть. Целесообразно начать с инсценизации не самой ситуации травмы, а предшествовавшей ей ситуации. Это помогает протагонисту лучше войти в прошлую ситуацию, снимает сопротивление. Протагонист сам выбирает из числа членов группы «актеров», которые исполняют роли его социального окружения в детстве. Психолог помогает протагонисту испытать эмоции, пережитые в детстве. Для этого он задает многочисленные вопросы – об одежде персонажей, окружающей обстановке, мебели, цвете обоев, времени суток, звуках, запахах и прочее. Проиграв сцену, «актеры» обмениваются ролями.

После этого «актеры» переходят к инсценизации основной травмы. Травматический случай проигрывается несколько раз – с обменом ролями, что позволяет протагонисту побывать в позиции обидчика и других участников, посмотреть на себя со стороны, пережить эмоции других людей. При этом используется техника дублирования. Выбранный протагонистом член группы встает позади персонажа и во время инсценировки между репликами высказывает вслух мысли, чувства, скрытые желания персонажа, чьим «вторым Я» он является. Это позволяет протагонисту осознать вытесненные переживания, мысли, мотивы.

Во многих случаях важно предоставить протагонисту возможность завершить действие, которое в детстве осталось незавершенным. Именно незавершенный гештальт часто причиняет страдания нашим клиентам и приводит к тревожному состоянию. Для этого после инсценизации основной травмы проигрывается ее воображаемое завершение: девочка оказывает сопротивление отчиму при его попытке раздеть ее и зовет на помощь маму; на похоронах любимого отца дочь рыдает, выкрикивает свои обиды в адрес отца, затем успокаивается, прощает и прощается с отцом (в реальности дочь не присутствовала на похоронах отца).

В психодраме, как писал ее создатель Я. Морено, возможно все (Морено, 2008). Мы активно проводим диалоги клиенток с «обидчиками» или другими людьми. Протагонист задает обидевшему его человеку (точнее, исполнителю его роли) вопросы, высказывает претензии и обвинения; затем выслушивает ответы, объяснения своего поведения, мотивы выбора, чувства и прочее. Здесь также проводится обмен ролями, и протагонист обязательно оказывается в позиции других персонажей и от их лица говорит об их чувствах, желаниях. Во время диалогов ведущий стимулирует группу к тому, чтобы любой участник мог выступить в роли «второго Я» протагониста или его визави и, встав позади него, высказал вслух свою версию, объясняющую его поведение, или вербализовал его чувства. Иногда, если важная для протагониста версия не прозвучала, в роли «дубля» выступает сам психолог.

На последней, третьей фазе психодрамы, проводится групповой шеринг. Каждый член группы по кругу делится своими чувствами, мыслями – и как участник инсценизации, и как реальный человек. Участники могут рассказать о своем реальном опыте подобных переживаний. Нередко завязываются дискуссии, обсуждаются важные темы.

Все это вместе значительно расширяет зону осознания протагониста. Клиенты осознают мотивы, желания, причины поведения окружавших их в детстве людей и самих себя. Меняется угол восприятия, меняется отношение к ситуации. Клиенты освобождаются от многолетнего чувства обиды, от чувства стыда, повышается их самооценка.

Опишем групповую психодраму с клиенткой, которая работала учителем и крайне тяжело переносила так называемые «открытые» уроки, на которых присутствовали коллеги и руководство школы. В этих ситуациях она теряла контроль над собой, искажалась ее речь, ее деятельность была дезорганизована. В психодраме было воспроизведено ее поведение по ходу «открытого урока», причем это была интрапсихическая психодрама, то есть «актеры» исполняли роль частей личности протагонистки, которые были задействованы в анализируемой ситуации.

Протагонистом были выбраны четыре части личности, среди которых был Альфа-самец – сильный, уверенный в себе лидер. Он появлялся в середине урока и все ставил на свои места; в результате клиентка успокаивалась и оставшуюся часть урока проводила вполне успешно.

Во время очередного проигрывания урока ведущей было предложено активизировать Альфа-самца в самом начале урока, что привело к успешному преподаванию в игровой ситуации. Через несколько дней во время реального «открытого урока» существенные изменения произошли в реальности – клиентка спокойно и успешно провела занятие (Альфа-самец появился сразу, в начале урока).

В ряде случаев у клиенток обнаруживаются глубинные деструктивные паттерны отношения к себе. Они могут быть выражены в убеждениях: «Я полное ничтожество», «Я все время притягиваю неудачи», «Меня никто никогда не полюбит», «Если я буду честной в отношениях, все узнают, какая я». Подобный негативный образ «Я», недостаток самопринятия и ассертивности обычно формируются в условиях дефицита любви и позитивного внимания со стороны родителей, при превалировании жесткого, чрезмерно критичного отношения родителей к детям.

Работа с подобным неадекватным отношением к своему «Я» направлена на изменение образа «Я», повышение уровня самопринятия и самоуважения. Для этого используются когнитивные техники (с сократовский диалог, когнитивный континуум, поведенческий эксперимент и другие) в сочетании с психодрамой. Когнитивные техники позволяют клиентам увидеть свои несомненные достоинства и повысить уровень самоуважения; они позволяют приблизить искаженный Я-образ к реальному.

Психодрама же, содержащая воспроизведение детских конфликтов со значимыми взрослыми, приводит к эмоциональной и когнитивной переоценке детского опыта. Клиенты начинают понимать, что родители были чрезмерно критичны и грубы с ними не потому, что они были действительно «плохими» в детстве, а в силу различных, внешних по отношению к личности ребенка, причин (наличие нервно-психической патологии у родителей, их психологическая неосведомленность, фиксация внимания на тяжелых семейно-бытовых проблемах, перфекционизм, стремление во что бы то ни стало наказать ребенка за недостатки и прочее). Теперь клиенты имеют возможность осознать, что их дисфункциональное поведение, которое было адаптивным в детстве, на настоящем этапе, во взрослой жизни, создает трудности и нуждается в перестройке.

Преодолев иррациональные искаженные представления о себе и мире, избавившись от негативных чувств по отношению к родителям или другим значимым людям из детства, клиенты более адекватно воспринимают себя и окружающих, начинают им доверять, ведут себя искренне и ассертивно. Значительно снижается тревожность, модифицируется поведение клиентов, они меняют свою профессиональную жизнь, улучшают межличностные отношения. Эти изменения происходят у клиентов, которые не ограничиваются одной-двумя сессиями, а посещают психолога в течение нескольких месяцев.

Литература

1. Бек Дж. Когнитивная терапия. Полное руководство. – М., 2006.

2. Гаранян Н.Г. Практические аспекты когнитивной психотерапии // Московский психотерапевтический журнал. 1996. № 3. С. 29–47.

3. Камалетдинова З.Ф., Антонова Н.В. Когнитивно-поведенческий подход в психологическом консультировании: Учебное пособие. – М., 2010.

4. Когнитивная психотерапия расстройств личности / Под ред. А. Бека, А. Фримена. – СПб., 2002.

5. Мак-Вильямс Н. Психоаналитическая диагностика: Понимание структуры личности в клиническом процессе / Пер. с англ. – М., 2010.

6. Мейер В., Чессер Э. Методы поведенческой терапии. – СПб., 2013.

7. Морено Я.Л. Психодрама / Пер. с англ. Г. Пимочкиной, Е. Рачковой. -2-е изд., испр. – М., 2008.

8. Психодрама: вдохновение и техника / Под ред. П. Холмса и М. Карп; Пер. с англ. В.К. Мершавки. – М., 2000.

9. Фрейд 3. Психология бессознательного: Сборник произведений. – М., 1989.

10. Харитонов С.В. Руководство по когнитивно-поведенческой психотерапии. – М., 2009.

11. Холмогорова А.Б. Интегративная психотерапия расстройств аффективного спектра. – М., 2011.

12. Холмогорова А.Б. Философско-методологические аспекты когнитивной психотерапии // Московский психотерапевтический журнал. 1996. № 3. С. 7–25.

13. Холмогорова А.Б., Гаранян Н.Г. Когнитивно-бихевиоральная психотерапия // Основные направления современной психотерапии / Под ред. А.М. Боковникова. – М., 2000. С. 224–267.

14. Хорни К. Новые пути в психоанализе / Пер. с англ. А. Боковикова. – Изд. 2-е. – М., 2009.

15. Эллис А., Драйден У. Практика рационально-эмоциональной поведенческой терапии. – СПб., 2002.

16. Энрайт Дж. Гештальт, ведущий к просветлению. Пробуждение от кошмара. – СПб., 1994.

17. Beck А.Т. Cognitive therapy and the emotional disorders. – New York: International University Press, 1976.

18 .Beck A. T. Cognitive therapy: Past, present and future // Journal of consulting and clinical psychology. 1993. Vol. 61, № 2. P. 194–198.

19. Ellis A. Reflections on Rationai-Emotive Therapy // Journal of consulting and clinical psychology. 1993. Vol.61, № 2. P. 199–201.

Психодиагностика метакогнитивных качеств личности

Е.Б. Пучкова

Современные требования к профессиональной подготовке будущих педагогов определяются двумя видами государственных документов – Федеральным государственным образовательным стандартом (ФГОС по направлению подготовки 440000 «Педагогические науки») и Профессиональным стандартом педагога, вступившим в силу с 1 января 2017 года. Оба эти документа в различной степени обращают внимание на необходимость формирования у студентов в процессе профессионального образования метакогнитивных качеств личности.

Метакогнитивные качества личности в отличие от когнитивных процессов, направленных на восприятие внешней (объективной) реальности, направлены на внутреннюю (субъективную) реальность, т. е. собственное содержание психики. Метакогнитивные качества личности – это результативная сторона метакогнитивных процессов, выступающая в виде определенной личностной характеристики, которая может быть выражена в той или иной степени [3]. Таким образом, метакогнитивные качества выполняют регулирующую и стимулирующую роль по отношению к когнитивным процессам личности.

В данной статье рассматриваются результаты психодиагностического обследования, в котором метакогнитивные качества представлены как личностные черты, инициирующие процесс принятия решения. Как результативная сторона метакогнитивного процесса метакогнитивное качество характеризует не столько сам метакогнтивный процесс принятия решения, сколько как и почему было принято личностью то или иное решение.

Многозадачность и многоаспектность современной практики обучения и воспитания в процессе школьного образования повышает требования к способности современного учителя принимать решения в ходе своей педагогической деятельности. На необходимость его умения принимать взвешенные решения указывается в требованиях ФГОС к реализации педагогической и проектной деятельности, а в Профессиональном стандарте – в необходимых умениях для реализации трудовых действий. Поэтому представляется актуальным проведение психодиагностического обследования представленности метакогнитивных качеств у будущих педагогов в процессе их профессионального образования.

С целью изучения метакогнитивных качеств, обуславливающих процесс принятия решения, было проведено двухэтапное обследование бакалавров – будущих педагогов: первый этап – начало обучения, второй – ретестирование через год. Под принятием решения в нашем исследовании понимался процесс формирования последовательности действий, способствующих достижению цели.

Для проведения обследования были выбраны два личностных качества, обуславливающих процесс принятия решения: способность к це-леполаганию в жизненной и профессиональной сферах, способность принимать ответственность за принятое решение. Выбор этих качеств был обусловлен с одной стороны, их значимостью для принятия решения, а с другой – доступностью для диагностического измерения. Также в обследование была включена диагностика двух умений, способствующих развитию заявленных метакогнитивных качеств: умение создавать и оптимизировать работу в команде и умение общаться и выстраивать деловые отношения. Для психодиагностического обследования была сформирована однородная выборка в 155 человек, возраст в диапазоне от 17–19 лет, уровень образования – одинаковый: 1 и 2 курс бакалавриата; пол – 80 % женский и 20 % мужской.

Инструментарий обследования составили психодиагностические тесты, т. к. данный метод измерения, на наш взгляд, обладает рядом преимуществ по сравнению с другими методами [2; 5]. Безусловно, психологическое тестирование не свободно от недостатков, но наряду с этим обладает рядом несомненных преимуществ, к числу которых следует отнести [1]:

• позволяет определить системное психологическое качество, на основе которого формируется то или иное умение;

• обладает надежностью, т. е. точностью измерения психологического качества и устойчивостью результатов к действию посторонних факторов;

• тесту присуща валидность, т. е. его соответствие тому, для изучения и оценки чего он изначально был предназначен;

• стандартизованность предъявления и обработки результатов, следовательно, независимость результатов от влияния экспериментальной ситуации и личности психолога;

• сопоставимость индивидуальных данных с нормативными, полученными в тех же условиях в достаточно репрезентативной группе.

В таблице 1 представлен диагностический инструментарий проведенного обследования.

Таблица 1

Перечень диагностируемых личностных качеств и средств их оценки


Для обеспечения достоверности результатов организационные условия диагностики были представлены следующим образом:

1) студенты заранее не предупреждались о проводимом обследовании;

2) цель обследования не сообщалась, но были оговорены условия получения «обратной связи»;

3) на бланках тестирования указывалась Ф.И.О. студента и код направления подготовки;

4) обследование проводилось в первой половине дня в середине недели в течение одной встречи;

5) студентов просили не разглашать содержание диагностики в целях «чистоты» результатов.

В среднем время тестирования отдельной студенческой группы заняло 1,5–3 часа. Все тесты рассчитаны для применения в студенческом возрасте.

Результаты первичной диагностики бакалавров 1-го курса представлены в таблице 2.


Таблица 2

Результаты первичной диагностики бакалавров 1-го курса


Полученные данные показывают базовый (стартовый) уровень развития метакогнитивных качеств и качеств, способствующих их развитию. Для оценки этих данных проведено два вида статистического анализа:

• поиск значимых различий между уровнями развития диагностируемых компетенций по U-критерию Х.Б. Манна – Д.Р. Уитни, предназначенного для оценки различий между двумя выборками по уровню какого-либо признака, количественно измеренного;

• поиск связей между используемыми средствами оценки компетенций по коэффициенту ранговой корреляции Ч.Э. Спирмена, который позволяет определить тесноту/силу и направление корреляционной связи между двумя признаками.

Как показано в таблице 2, все измеряемые качества представлены на среднем уровне развития, но результаты поиска значимых различий по U-критерию Х.Б. Манна – Д.Р. Уитни показали, что:

1) результаты диагностики по параметру «Ответственность» имеют значимые различия с результатами диагностики по параметру «Эффективное общение», но не отличается от результатов диагностики по параметру «Целеполагание» и «Командно сть»;

2) результаты диагностики по параметру «Эффективное общение» имеют значимые различия с результатами диагностики по параметрам «Ответственность» и «Командность», но не отличаются от результатов диагностики по параметру «Целеполагание»;

3) результаты диагностики по параметру «Целеполагание» не имеет значимых различий ни с одним из анализируемых параметров;

4) результаты диагностики по параметру «Командность» имеют значимые различия с результатами диагностики по всем другим параметрам.

Следовательно, диагностируемые качества будут рассмотрены как отличающиеся друг от друга по уровню развития на первичном этапе измерения.

Результаты корреляционного анализа по коэффициенту Ч.Э. Спирмена показали следующее:

1) между параметром «Ответственность» и параметрами «Целеполагание» и «Эффективное общение» корреляция находится на уровне значимости, с параметром «Командность» – незначима;

2) между параметром «Эффективное общение» и параметром «Командность» корреляция находится на уровне значимости, с параметрами «Целеполагание» и «Ответственность» – нет взаимосвязи;

3) между параметрами «Целеполагание» и «Командность» корреляция находится на уровне значимости, с параметрами «Ответственность» и «Эффективное общение» – нет взаимосвязи;

4) между параметром «Командность» и всеми другими параметрами присутствует корреляционная связь.

Полученные данные по корреляционным взаимосвязям позволяют выстроить иерархию личностных качеств, где на первом месте будет качество, обладающее наибольшим количеством взаимосвязей с другими:

1) «Командность» – умение создавать и оптимизировать работу в команде (три корреляционные связи);

2) «Целеполагание» – способность к целеполаганию в жизненной и профессиональной сферах; «Ответственность» – способность принимать ответственность за принятое решение (по две корреляционные связи);

3) «Эффективное общение» – умение общаться и выстраивать деловые отношения (одна корреляционная связь).

На протяжении учебного года между первым и вторым тестированием проводилась специально организованная работа по развитию профессиональных качеств будущих педагогов в ходе курса «Жизненная навигация» (авторская разработка доктора психологических наук, профессора А.С. Огнева). Главной целью этого курса является «содействие жизненному успеху, благополучию и процветанию человека, которые достигаются путем повышения осмысленности планирования собственной жизни, целеустремленности, самоэффективности и жизнестойкости в контексте всей жизнедеятельности» [4, с. 158]. В ходе этого курса со студентами-первокурсниками проводились тренинги, групповые обсуждения, рефлексивные занятия, в том числе с использованием имажинативных методов.

Повторное обследование было проведено теми же средствами оценки. Проверялась гипотеза о наличии сдвига в развитии качеств в результате годичного обучения и специализированной работы по развитию указанных качеств. Для минимизации эффекта узнавания был изменен порядок предъявления тестов и оформление стимульного материала. Для сравнения двух выборок использовался t-критерий Стьюдента, позволяющий провести оценку различий средних значений в двух неравных по величине выборках. Результаты сравнительного анализа показали:

1) по параметру «Ответственность» между выборками существуют значимые различия;

2) по параметру «Эффективное общение» – различия не значимы;

3) по параметру «Целеполагание» различия находятся в зоне неопределенности;

4) по параметру «Командность» – различия значимы.

В результате сравнения данных психодиагностики в начале первого курса и через год обучения (на 2 курсе) было установлено, что в двух из четырех измеряемых качеств произошел сдвиг в сторону повышения уровня развития, что составляет 50 % от общего числа измеряемых параметров. Следует отметить, что особенно важным в силу значимости для развития профессиональных качеств будущих педагогов является развитие метакогнитивного качества «Ответственность», позитивно влияющего на развитие другого качества и способствующего формированию процесса принятия решений.

Факт положительной динамики развития метакогнитивных качеств на данный момент не оставляет сомнения, как и использованный для обследования диагностический инструментарий. Компонент метакогнитивного процесса «Принятие решения», такой как способность принимать ответственность за принятые решения (диагностируемый параметр «Ответственность»), может быть сформирован до уровня значимых различий средствами психологического тренинга. Таким образом, можно констатировать возможность развития метакогнитивных качеств специальными средствами (курс «Жизненная навигация»), так и возможность использования данного психодиагностического инструментария для оценки динамики их развития.

Литература

1. Большой психологический словарь / Сост. Б.Г. Мещеряков, В.П. Зинченко. – СПб., 2004.

2. Вербицкий А.А., Пучкова Е.Б. Возможности теста как средства диагностики качества образования: мифы и реальность // Высшее образование в России. 2013. № 6. С. 33–44.

3. Карпов А.В., Скитяева И.М. Психология метакогнитивных процессов личности. – М., 2005.

4. Огнев А. С. Жизненная навигация личности: научно-педагогические основы реализации в профессиональном образовании // Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук. 2017. № 1–4. С. 157–162.

5. Пучкова Е.Б. Опыт оценки общекультурных компетенций бакалавров // Актуальные проблемы современной науки. 2013. № 3. С. 157–161.

Когнитивные технологии в образовании

Е.А. Сорокоумова, Р.Н. Абрамишвили


Понятие «когнитивные технологии» было предложено в 1948 году Э.Ч. Толменом, с чего и началась эпоха когнитивных технологий в обучении. Основная цель их использования заключается в развитии всей совокупности умственных способностей и стратегий, делающих возможным процесс адаптации к новым ситуациям. Применение когнитивных технологий в обучении позволяет объединять психические рациональные начала личности в единое целое посредством взаимосвязанных действий, обсуждений, размышлений и самоконтроля.

Когнитивные технологии явным образом составляют основу программированного и особенно компьютерного обучения. С известной долей условности можно сказать, что когнитивные технологии составляют технологическую основу проблемного обучения, развивающего обучения Д.Б. Эльконина – В.В. Давыдова, так называемого интерактивного обучения и на первом этапе процесса – контекстного образования. Когнитивные технологии широко используются и в процессе дистанционного обучения [3; 15; 16].

Теория программированного обучения начала складываться в середине прошлого века в США, начиная с работ ортодоксального бихевиориста Б.Ф. Скиннера, затем распространилась в Европе, а 1970-х годах-и в СССР. Основная идея программированного обучения – управление учебными действиями человека с помощью обучающей программы, которая задает собой последовательность его шагов (алгоритм), каждый из которых представляет собой микроэтап овладения единицей информации или действием. Шаг программы состоит из трех частей: доза информации об изучаемом знании, действия; задания-операции по работе с информацией, по ее усвоению; контрольные задания (обратная связь) и указание о повторении упражнений или переходе к следующему шагу.

Линейное программирование, разработанное Б. Скиннером, предоставляет учащемуся на каждом шаге малые дозы материала, которые обеспечивают безошибочное их усвоение и последовательное продвижение ученика. В задании обычно требуется, прочитав информацию, заполнить пропуск одним или несколькими словами. Затем ответ сверяется с закрытым до этого правильным решением. В случае правильного ответа учащимся переходит к следующей дозе, неправильного – возвращается к предыдущей дозе информации и пытается снова дать правильный ответ. Ученик продвигается в обучении, только усвоив предыдущий материал, что и выступает активизирующим учащегося фактором [12].

Построение и использование в учебном процессе линейной программы основано на следующих принципах: деление учебного материала на малые дозы (шаги); активизация работы учащихся путем указаний, что и как им делать; немедленное получение оценки правильности или неправильности ответа (принцип обратной связи); индивидуальный темп усвоения содержания обучения.

Достоинством линейного программирования является то, что ученик обязательно усваивает материал благодаря его малым дозам, непосредственной проверке правильности ответа и возможности повторения действий. А критика в том, что мелкие шаги обучения не позволяют ученику видеть общие цели, достигать цели скачком, индивидуализировать содержание и темп обучения. Кроме того, ответ учащегося в форме заполнения пробела (конструирование ответа) ограничивает развитие интеллекта, творческого мышления и самостоятельности учащихся.

Пошаговые программы породили алгоритмизацию обучения, предложенного в работах отечественного психолога Л.Н. Ланды. Алгоритм – это предписание, определяющее последовательность умственных и (или) практических операций по решению задач определенного класса. Алгоритм является как самостоятельным средством обучения, так и частью обучающей программы, которую можно лучше всего использовать при обучении грамматике, математике, естественных наук [6].

Разветвленное программирование, предложенное Н.А. Кроудером, разрабатывалось с учетом опыта линейного программирования и его критики. Оно отличается от линейного двумя особенностями:

• учебный материал дается не малыми порциями, а логически законченными крупными блоками, поскольку дело не в безошибочном его усвоении мелкими шагами, а от глубокого и всестороннего анализа его содержания;

• ученик дает выборочный ответ при выполнении контрольного задания, следующего за усвоением каждого блока, где кроме правильного есть неполные и неверные ответы, содержащие систематические ошибки.

Если ученик выбрал правильный ответ, он переходит к следующему шагу Если нет, ему разъясняется сущность ошибки, и в зависимости от сделанной ошибки он получает указание работать с одной из дополнительных программ (программ разветвления) или вернуться к исходному пункту Таким образом, разветвленная программа, ведет учеников к цели разными путями в зависимости от их ответов и ошибок. Тем самым достигается значительная индивидуализация обучения.

Однако и разветвленное программирование не лишено недостатков. Основным из них, по мнению критиков, как раз и является выбор учащимися верного ответа. Это провоцирует ученика угадывать ответы, запоминать и исключать ошибочные и т. п.

Разветвленная программа также не дает ученику вполне целостного и системного представления о материале. Поэтому возникло смешанное программирование', создаются программные продукты, объединяющие элементы линейного и разветвленного программирования в зависимости от конкретных дидактических задач каждого шага и включающие в себя разные дозы и виды информации и различные алгоритмы ее усвоения.

В программах, построенных по смешанному типу, материал делится на различные дозы в зависимости от дидактической цели, возраста учащихся, логики учебного материала и самого процесса обучения. Способы ответа обучаемого могут быть разные: конструирование ответа из набора букв, слов и т. п., кодирование ответа условными знаками, выбор ответа из заданного набора, другие варианты.

Проблемное обучение, при котором учащиеся усваивают знания и учатся их применять не только в сходных ситуациях или несколько видоизмененных условиях, но и используют знания для самостоятельного познания нового. В проблемном обучении важнейшим побудительным стимулом мыслительной деятельности выступает познавательная проблема, которая определяется как противоречие между знанием и незнанием и разрешается путем поисков ответов на возникающие вопросы.

Сущность проблемного обучения И.Я. Лернер видит в том, что учащийся под руководством учителя принимает участие в решении новых для него познавательных и практических проблем в определенной системе, соответствующей образовательно-воспитательным целям [7].

Согласно М.И. Махмутову, проблемное обучение – тип развивающего обучения, в котором сочетается систематическая поисковая деятельность учащихся с усвоением ими готовых выводов науки, а система методов построена с учетом целеполагания и принципа проблемности. Взаимодействие преподавания и учения, детерминированного системой проблемных ситуаций, ориентировано на формирование познавательной самостоятельности учащихся, устойчивости мотивов учения и мыслительных (включая творческие) способностей в ходе усвоения ими научных понятий и способов деятельности [8].

А.М. Матюшкин характеризует проблемную ситуацию как «особый вид умственного взаимодействия объекта и субъекта, характеризующийся таким психическим состоянием субъекта (учащегося) при решении им задач, который требует обнаружения (открытия или усвоения) новых, ранее субъекту неизвестных, знаний или способов деятельности» [9, с. 208].

Согласно М.И. Махмутову, развитие творческих возможностей учащихся, придание учебно-познавательной деятельности развивающего характера, максимальная активизация всех сил и способностей учащихся в проблемном обучении возможны в силу следующих причин:

• усвоение учащимися знаний и способов их применения возможно не только через восприятие, объяснение учителя, но и путем формулировки проблемы, ее самостоятельного анализа и решения посредством выдвижения предположений, их обоснования и доказательства, а также через проверку правильного решения;

• на основе анализа полученных фактов учащиеся могут самостоятельно делать выводы, обобщения, формулировать определения, закономерности;

• появляется возможность самостоятельно применять полученные знания в новой ситуации, что может выразиться в изготовлении какого-то продукта труда (изобретение, конструкция, проект, сочинение, рисунок и т. д.). [8].

Проблемное обучение имеет как достоинства, так и свои недостатки. К достоинствам проблемного обучения относятся:

• большая интеллектуальная активность учащегося, вызываемая познавательной потребностью – желанием найти искомое неизвестное, без которого он не сможет разрешить проблемную ситуацию;

• знания усваиваются как некие общие закономерности и способы действий, позволяющие использовать их и впредь при решении широкого спектра других задач, а не как иллюстрация частного случая, относящегося к изучаемой закономерности, которая в традиционном обучении обычно сообщается учащимся в готовом виде.

В качестве недостатков проблемного обучения А.А. Вербицкий называет следующие: его не всегда можно применить из-за характера изучаемого материала (никто не видел «проблемника» в отличие от привычного задачника), неподготовленности учащихся, недостаточной квалификации учителя, отсутствия общепринятых критериев разрешения проблемных ситуаций и, соответственно, субъективизм учителя в определении оценки результатов работы учащегося; увеличиваются затраты учебного времени по сравнению с традицией [1]. В силу этих причин проблемное обучение не получило широкого распространения.

Развивающее обучение – это ориентация учебного процесса на реализацию потенциальных возможности человека. Идея развивающего обучения берет начало в работах И.Г. Песталоцци, А. Дистервега, К.Д. Ушинского и других зарубежных и отечественных педагогов. Научное обоснование этой идеи впервые дано в трудах Л.С. Выготского, утверждавшего, что обучение ведет за собой развитие. Дальнейшее научное обоснование она получила в экспериментальных работах Л.В. Занкова, Д.Б. Эльконина, В.В. Давыдова, Н.А. Менчинской и других.

Обучение – ведущая движущая сила психического развития ребенка, становления у него новых качеств ума, внимания, памяти и других сторон психики. Усвоение знаний и опыта деятельности не противопоставляется развитию, а является его основой. Продвижение в развитии становится условием глубокого и прочного усвоения знаний.

Учебная деятельность школьника проходит в сотрудничестве со взрослыми, в совместном поиске, когда ребенок не получает готовых знаний, а напрягает свой ум и волю, даже при минимальном участии в такой совместной деятельности. Школьник чувствует себя соавтором в решении возникающих проблем. Работа с опорой на зону ближайшего развития ребенка помогает полнее и ярче раскрыться его потенциальным возможностям. Она укрепляет у него веру в свои силы.

Структура развивающего обучения представляет собой цепь усложняющихся предметных задач, которые вызывают у школьника потребность в овладении специальными знаниями и навыками, в создании новой, не имеющей аналога в его опыте схемы решения, новых способов действий. В процессе «добывания знаний» и создания новых способов выполнения действий ученик получает конкретный результат в виде новых для него фактов. Тем самым уже в самом процессе обучения школьник поднимается на новые ступени интеллектуального и личностного развития.

Развивающее обучение отличается от обучения объяснительно-иллюстративного типа характером преподавания и учения. Основная задача учителя в процессе развивающего обучения – организация учебной деятельности школьника, направленной на формирование познавательной самостоятельности, развитие и формирование способностей, убеждений, активной жизненной позиции. Развивающее обучение осуществляется посредством вовлечения учащегося в различные виды деятельности, использование в преподавании дидактических игр, дискуссий, а также методов обучения, направленных на обогащение творческого воображения, мышления, памяти, речи.

Вовлекая школьника в учебную деятельность, ориентированную на его потенциальные возможности, учитель должен знать какими способами деятельности учащийся овладел в ходе предыдущего обучения, какова психология этого процесса, степень осмысления учащимися собственной деятельности. На основе полученных данных учитель конструирует педагогические воздействия на учащихся, располагая их в зоне ближайшего развития ребенка.

Основой учения в структуре развивающего обучения является связь «цель – средство – контроль», а центральным технологическим звеном – самостоятельная учебно-познавательная деятельность ученика, основанная на его способности регулировать в ходе обучения свои действия в соответствии с осознаваемой целью. Эти действия, направленные на изменение предметов и явлений, вызывают в поведении ребенка определенный процесс, мотивированный той или иной потребностью, которая (в поведении ученика) выступает одновременно и как побуждение, и как цель.

Мотив учения выражен в этих случаях либо непосредственно в практической потребности, ситуативном интересе, либо опосредованно – субъективно и скрыт от ученика. Усвоение знаний и формирование способов деятельности выступает в структуре развивающего обучения как процесс и результат деятельности ученика.

Изменение характера преподавания вызывает изменение характера и структуры учения. Суть развивающего обучения состоит в том, что ученик не только усваивает конкретные знания, умения и навыки, но овладевает способами действий. В учении различают: учебную деятельность, в процессе которой происходит усвоение, и собственно усвоение как основное содержание учебной деятельности. Специфичным для учения является его ориентация на овладение школьниками способами деятельности еще в процессе ее конструирования.

Содержание деятельности, которое ученик должен усвоить в процессе обучения, связывается в его сознании с выполнением действия (системы действий). Таким образом, учебные действия являются в процессе усвоения первичными. Знания носят вторичный характер и как стимулы учения, конкретные цели, орудия и инструменты познания вне деятельности (вне системы действий) теряют свою силу. Следовательно, предметом деятельности учения в структуре развивающего обучения является не усвоение как таковое, а собственно учебная деятельность, в процессе конструирования и осуществления которой и происходит усвоение. Знания, навыки и умения, свойства и качества личности выступают и как продукты (результаты) этой деятельности, и как условие дальнейшей деятельности ученика, в ходе которой происходит его развитие.

Согласно данным отечественных психологов, всякая деятельность, в процессе которой у человека появляются те или иные психические новобразования, знания или способы деятельности, может рассматриваться как учение и развитие. В теории развивающего обучения различают рефлексивно-личностный и предметно-операциональный планы деятельности. Предметный план деятельности образуют действия и операции с объектами – знаками или вещами, материальными или идеальными. Рефлексивно-личностный план определяет отношение индивида к совершаемой деятельности. Развитие деятельности осуществляется в основном за счет рефлексивно-личностных образований.

Для теории развивающего обучения важно то, что во внешнем плане деятельность выступает, в основном, своей предметной стороной.

Однако деятельность включает и смысловые образования (смысловое содержание), которые составляют ее внутренний, скрытый план. Через эти образования осуществляется развитие деятельности (и индивида), и что особенно важно – становление и развитие способностей ребенка как важнейшего показателя природы, ценности и эффективности развивающего обучения.

Общее в содержании учебной деятельности школьников – умения, которые, с одной стороны, являются исходными в совершенствовании и развитии познавательных и преобразовательных процессов в деятельности школьников, а с другой – представляют собой результат, синтез всех тех приобретений, новообразований, которые были накоплены ребенком на предыдущих стадиях его обучения и развития. Например, умения выделять главное в прочитанном в условиях временных ограничений; строить умозаключения данных посылок; решать нестандартные задачи и находить нестандартные приемы решения.

В рамках этих трех групп умений формируются следующие действия, которые должны выполнять учащиеся: планирование способов получения требуемого результата, моделирование предполагаемого результата, контроль соответствия и диагностика причин несоответствия полученного результата требуемому, прогнозирование и выбор рационального варианта действии, корректирование исходного плана с целью совершенствования результатов.

В ходе выполнения этих действий ученик представляет себе объект деятельности, конечную или промежуточную цель, мысленно конструирует (прогнозирует) процесс достижения этой цели; сопоставляет компоненты, входящие в цикл деятельности, с их полным составом, анализирует отличия и связанные с ними особенности изучаемого процесса, их влияние на объект деятельности. На основе такого анализа ученик объясняет изучаемое явление и определяет методы работы с ним.

Важнейшие условия развивающего обучения – педагогическое предвидение (предвидение учителя) и предвидение ученика. При отборе содержания знаний, структурировании учебного материала, выборе методов и форм организации обучения педагогическое предвидение выражается в системе повседневных «микросдвигов» в деятельности и поведении ученика, в умении учителя ставить педагогический «диагноз» и на его основе выдвигать, уточнять и проектировать задачи, предвидеть результаты своих действии и деятельности учащихся, планировать и создавать ситуации, принимать решения в постоянно изменяющихся условиях.

Предвидение ученика обусловлено тем, что в развивающем обучении наряду с процессом усвоения знания (способа действия) постоянно функционирует и процесс конструирования нового знания (способа действия). Ученик мысленно вступает во взаимодействие со знаниями о предметах и явлениях внешнего мира как средствами познания. Эти взаимодействия составляют содержание познавательной деятельности ученика и основу развития его интереса, потребности в знаниях и самом процессе познания.

Реализация предвидения ученика связана со знанием им инварианта, который лежит в основе различных видов деятельности и методов деятельности. Для этого необходимо строить курс обучения, выделяя в его содержании «генетическую клеточку» (учебный элемент) в виде теории, при постоянной работе с которой ученик будет усваивать фундаментальный метод учебной деятельности – метод воссоздания знания.

Используются различные варианты вовлечения учащегося в конструирование собственной учебной деятельности.

1. Учащимся предлагается на основе накопленного опыта самостоятельно составить и осуществить общий план деятельности по решению задач.

2. Даются готовая инструкция (план, алгоритм и т. п.) по решению задач, образец ее применения и задание для самостоятельной работы. Затруднения анализируются коллективно.

3. После решения задач новой темы по плану, предложенному учителем, при переходе к следующей теме учащиеся составляют план самостоятельно.

4. На основе общего плана работы и методов его конкретизации учащиеся составляют вариант плана соответственно теме занятия и закрепляют его в процессе решения задач.

5. На конкретном примере учащихся обучают решению задач по заданной теме, разделу. Сконструированные планы используются затем при решении определенных классов задач.

6. Формируется обобщенный прием составления планов (общих и частных) и воплощения их в реальной учебной деятельности путем выделения ее компонентов: образ (цель) конечного результата; объект преобразования (его состав и структура, свойства и т. д.); средство планирования и порядок (последовательность операций) разработки и использования плана в конкретной учебной деятельности.

Способы вовлечения учащихся в активный процесс учения различаются, прежде всего, уровнем самостоятельности школьников в конструировании собственной деятельности. Осознанная ориентировка ученика в содержании деятельности возможна лишь в том случае, если ее предмет включен в контекст цели (задачи) ученического поиска, когда интеллектуальная активность ученика направляется на овладение способами деятельности [13, 14].

Интерактивное (коммуникативное) обучение. Термин «интерактивное обучение» является сравнительно новым в педагогике. Он появился в педагогическом лексиконе в 1990-х годах, когда пространство педагогики стало интенсивно осваиваться смежными науками. Относительно появления данного термина существуют различные версии. В научной литературе достаточно часто встречается упоминание о том, что идея интерактивного обучения возникла в середине 1990-х годов с началом развития сети Интернет [4].

В связи с этим ряд авторов связывают интерактивное обучение с информационными технологиями, дистанционным образованием, с использованием ресурсов Интернета, электронных учебников и справочников, работой в режиме он-лайн и т. д. Одновременно существует точка зрения, не связывающая интерактивное обучение конкретными сроками появления, и, как следствие, дает более широкое толкование термина, которое рассматривает его как способность взаимодействовать или находиться в режиме диалога с кем-либо или чем-либо (например, компьютером).

Интерактивность обучения реализуется на двух уровнях: на уровне взаимодействия учителя и учеников и учеников между собой, и на уровне взаимодействия учащихся с используемыми ими средствами обучения, в основном электронными. Поэтому можно утверждать, что обучение стало действительно «интерактивным» именно после создания глобальной всемирной сети Интернет (1991 год) и появления первого веб-браузера (1994 год). С этого момента начинается использование термина «интерактивное обучение».

Интерактивное обучение – это форма организации познавательной деятельности, когда учебный процесс протекает таким образом, что практически все обучающиеся оказываются вовлеченными в процесс познания, они имеют возможность понимать и рефлектировать по поводу того, что они знают и думают. Совместная деятельность обучающихся в процессе освоения учебного материала означает, что каждый вносит свой индивидуальный вклад, идет обмен знаниями, идеями, способами деятельности. Происходит это в атмосфере доброжелательности и взаимной поддержки, что позволяет обучающимся, воспитанникам не только получать новые знания, но и развивать свои коммуникативные умения: выслушивать мнение другого, участвовать в дискуссии, вырабатывать совместное решение.

Значительны и воспитательные возможности интерактивных форм работы. Они способствуют установлению эмоциональных контактов между учащимися, приучают работать в команде, снимают нервную нагрузку школьников, помогая испытать чувство защищенности, взаимопонимания и собственной успешности. Интерактивное обучение требует использования специальных форм организации познавательной деятельности и ставит вполне конкретные и прогнозируемые цели, например, создание комфортных условий обучения и включенность обучающихся в учебное взаимодействие, что делает продуктивным сам процесс обучения [10].

Интерактивное обучение позволяет решить сразу несколько задач: развивает коммуникативные умения и навыки, помогает установлению эмоциональных контактов между участниками процесса, обеспечивает реализацию воспитательных задач, поскольку заставляет работать в команде, прислушиваться к мнению каждого. Организация интерактивных методов обучения предполагает моделирование жизненных ситуаций, использование ролевых игр, общее решение проблемы на основе анализа обстоятельств и соответствующей ситуации.

К методам интерактивного обучения могут быть отнесены: эвристическая беседа; дискуссия; «могзовая атака»; метод «круглого стола»; обсуждение конкурсных практических работ и др.

Метод эвристической беседы получил название от восходящего к Сократу метода обучения «эвристика» (греч. – «нахожу, открываю»). Метод в его древнегреческом варианте представляет собой обучение, основанное на так называемых сократических беседах. В них путем искусно сформулированных наводящих вопросов и примеров философ побуждал ученика прийти к самостоятельному правильному ответу на поставленный вопрос.

В данном контексте речь идет о методе обучения, отличном от сократовского, но безусловно схожем с ним по одной существенной характеристике – функции получения ответов от учащихся через активацию их мышления посредством искусно поставленных вопросов. По психологической природе эвристическая беседа – это коллективное мышление или беседа как поиск ответа на проблему. Поэтому этот метод можно отнести к методам проблемного обучения. В ходе эвристической беседы мыслительный поиск решения учебной проблемы превращается в коллективный, где идет обмен мнениями, догадками, предположениями, вариантами промежуточных решений; учащиеся ищут истину во взаимодействии и во взаимопомощи, активизируя мышление друг друга.

Метод дискуссии представляет собой «вышедшую из берегов» эвристическую беседу, или, вернее сказать, специально запрограммированное обсуждение теоретических вопросов учебной программы, которое обычно начинается с постановки вопроса и развертывается вначале как эвристическая беседа.

Для дискуссии с психологической точки зрения характерно:

• во-первых, это диалоговая форма речевой деятельности, в которой идет интенсивная борьба разных мнений, зарождающихся тут же в ходе разговора. Обмен мнениями идет в споре в столкновении одного мнения с другим. Особенность дискуссии в том, что мнения участников дискуссии – это порождение мыслительной активности спорящих, мысли доказуемые, аргументированные, а не просто неизвестно откуда появившиеся мнения;

• во-вторых, в психологическом смысле интересно то, что именно столкновение мнений, дискуссия порождает мышление, а оно ведет к рождению неординарных и разных, а потому спорных мыслей. Такой подход к пониманию причинно-следственных связей между дискуссией и мышлением выдвигался еще Л.С. Выготским [2].

Само название метода «мозговой атаки» родилось в системе управления, а также в сфере научных исследований. Он особенно широко применяется в экономической управленческой деятельности, менеджменте. Суть метода заключается в поиске ответа участников на сложную проблему посредством интенсивных высказываний всевозможных приходящих в голову идей, догадок, предположений, случайных аналогий, а также спонтанно возникающих у присутствующих нужных и ненужных ассоциаций.

Метод «круглого стола» заимствован педагогикой из области политики и науки. В обучении этот метод используется для повышения эффективности усвоения теоретических проблем путем рассмотрения их в разных научных аспектах, с участием специалистов разного профиля и т. д.

Социально-психологический тренинг – активное социально-психологическое обучение с целью формирования компетентности, активности и направленности личности в общении с людьми и повышения уровня развития группы как социально-психологического объекта.

Все изложенные выше идеи принципы и педагогические технологии могут найти свое место в системе контекстного образования, развиваемого в научно-педагогической школе А.А. Вербицкого. Его сущность изложена самим автором на страницах данной монографии [см. раздел 1].

Литература

1. Вербицкий А.А. Теория и технологии контекстного образования. – М., 2017.

2. Выготский Л. С. Педагогическая психология. – М., 2008.

3. Давыдов В.В. Проблемы развивающего обучения: опыт теоретического и экспериментального психологического исследования. – М., 1998.

4. Капранова Е.А. Интерактивное обучение: концептуальные подходы // Вестник Полоцкого государственного университета. 2012. № 7. С. 36–41.

5. Кривов С.В., Поскребышева Е.С., Старкин С.В. Когнитивные технологии в образовании // Вестник нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского. 2014. № 3 (4). С. 97–100.

6. Ланда Л.Н. Алгоритмизация в обучении. – М., 1966.

7. Лернер И.Я. Проблемное обучение. – М., 1974.

8. Махмутов М.И. Проблемное обучение. Основные теории (вопросы). – М., 1975.

9. Матюшкин М.И. Проблемные ситуации в мышлении и обучении. – М., 1972.

10. Мясоед Т.А. Интерактивные технологии обучения: Специальный семинар для учителей. – М., 2004.

11 .Нагорнова А.Ю., Нагорное Ю.С., Кирюхина Д.В. Характеристика когнитивной технологии обучения студентов технических специальностей // Современные проблемы науки и образования. 2012. № 6 [Электронное издание]. URL: http://www.science-education.ru/ru/article/view?id=7645 (дата обращения: 06.11.2016).

12. Скиннер Б.Ф. Наука об обучении и искусство обучения // Теории учения: Хрестоматия. – М., 1998.

13. Сорокоумова Е.Л. Педагогическая психология. – СПб., 2009.

14. Сорокоумова Е.Л. Психология самопознания в обучении. – М., 2010.

15. Реализация новых образовательных стандартов в начальной школе средствами системы Д.Б. Эльконина – В.В. Давыдова: Пособие для учителя 1 класса / Под ред. А.Б. Воронцова. – М., 2010.

16. Эльконин Д.Б. Психология обучения младшего школьника. – М., 1974.

Учет предпочитаемых стилей обучения в процессе усвоения человеком информации

Ю.В. Суховершина

В основе процесса обучения лежит сложный механизм усвоения человеком полученной информации и трансформирование ее в собственные знания. Как происходит этот процесс, как лучше структурировать подачу материала, с чего начинать: с практических примеров или теоретических конструктов. Каковы стили обучения, можно, и нужно ли, их учитывать в процессе переработки человеком информации? Эта проблемная тема актуальна и в настоящее время.

Рис. 1. Соотношение циклической четырехступенчатой модели процесса обучения Д. Колба и стилей обучения, предложенных П. Хоней и А. Мамфордом

Д. Колб и его коллеги предложили циклическую четырехступенчатую модель процесса обучения и усвоения взрослым человеком информации. Основные ступени, описанные в этой модели представлены следующим образом (рис. 1):

1. Личный непосредственный конкретный опыт. Опыт, который имеет человек на данном этапе своего развития, понимает «что он может», «где» и «как» применить свой опыт, свои способности и компетенции.

2. Осмысление опыта – наблюдение, рефлексия, анализ того, что есть в опыте; понимание того, надо ли научиться чему-то новому или улучшить свои способности и компетенции. Следует отметить, что сам опыт и его понимание не всегда соответствуют друг другу.

3. Формирование теоритических абстрактных понятий – то есть, выстраивание нового представления, взаимосвязей, получение информации.

4. Применение на практике или активное экспериментирование. Подразумевается применение опыта в новых условиях, экспериментальная проверка [2].

На основе представленных 4-х ступеней Д. Колб выделяет 4 разных стиля обучения взрослых. По его мнению, обучающиеся предпочитают разные стили, на выбор которых влияют множество факторов, в том числе, особенности познавательной сферы, опыт образования, социальная среда. Как правило, в общем цикле обучения люди начинают с предпочитаемого ими стиля [1].

Взяв за методологическую основу идеи Дэвида А. Колба, английские психологи П. Хойей (Р. Honey) и А. Мэмфорд (A. Manford) разработали тест для выявления предпочитаемого стиля обучения взрослых. На рисунке 1 отображено соотнесение циклической четырехступенчатой модели процесса обучения Д. Колба и стилей обучения, предложенных П. Хойей и А. Мэмфорд ом.

Понятие «стиль обучения» в данном подходе определяется как когнитивная особенность мышления обучающихся. Хойей и Мамфорд, соответственно этапам концепции Колба, выделили следующие четыре стиля обучения: Активист (деятель), Мыслитель (рефлексирующий), Теоретик и Прагматик. Для каждого типа характерны свои сильные и слабые стороны, свои требования к процессу обучения, свои особенности построения самостоятельной работы и другие характеристики. Представители «чистых» типов обучения выявляются очень редко, как правило, у каждого обучающегося представлены в разной степени элементы всех стилей. Так же, не стоит забывать, о чем писал еще Д. Колб, что индивидуальный стиль обучения не является установленным раз и навсегда, с изменением обстоятельств, течением времени стиль может меняться. Однако, доминирующие тенденции определяют предпочтения в процессе обучения, реакцию обучающегося на последовательность предлагаемых методов и технологий преподавателя.

Одну из самых коротких и в тоже время объемных характеристик стилям обучения П. Хони и А. Мэмфордом дали в своей работе A. Furnham, С. Jackson и Т. Miller [5].

• Деятель – импульсивный, нацеленный на поиск ощущений экстраверт.

• Рефлексирующий – осторожный, методологичный интроверт.

• Теоретик – объективный, рациональный интеллигент.

• Прагматик – практичный, целесообразный реалист.

Классификация стилей обучения, предложенная П. Хони и А. Мэмфордом, является одной из самых удобных и распространенных, а сами стили (типы) авторы и их многочисленные последователи (Р. Honey, A. Mumford, 1985 и др.) характеризуют следующим образом [6].

Стиль «Деятель» – характеризует обучающихся через конкретную деятельность методом проб и ошибок. Учащиеся-Деятели нетерпеливы и желают все сделать сами, не ожидая указаний. Это подталкивает их к спонтанным ответам и ведет к быстрому переключению на что-нибудь новое. Медленная, методическая работа быстро им надоедает, и они часто выходят в лидеры, чтобы двигаться вперед. Их лозунг: «Я хочу сделать это».

Согласно П. Хони и А. Мэмфорд, «Деятель» наиболее эффективен в ситуациях: дающих ему возможность находиться в центре внимания, например, руководить проектом, вести дискуссию; позволяющих узнать что-то новое (то, что он не знал или не умел делать до этого); большого разнообразия всевозможных вариантов; позволяющих вести себя расковано, допускать ошибки, шутить; напряжения, быстрых изменений, чередования разнообразных задач; соревнования, например, при командных упражнениях, деловых и ролевых играх; свободы генерирования идей, отсутствия необходимости подчиняться установленным правилам; при неблагоприятных обстоятельствах, связанных с нехваткой ресурсов и пр.; взаимодействия с другими людьми, например, сбор идей, групповое решение проблемы; требующих проявления инициативы и активных действий.

Снижают эффективность «Деятеля»: пассивная роль, например, выслушивание монологов (лекций, объяснений), чтение, наблюдение; невозможность вмешаться в происходящее; необходимость штудировать, анализировать и интерпретировать большие объемы информации; индивидуальная работа, например, чтение, размышление, написание больших текстов; сугубо теоретические рассуждения об истории проблемы, ее причинах; необходимость многократного выполнения одного и того же действия; работа, требующая точного соблюдения инструкций и ограничивающая свободу маневра; монотонная, кропотливая деятельность.

«Рефлексирующий» стиль или тип, прежде чем начать действовать, предпочитает рассмотреть все нюансы и подтексты. Учащиеся-Рефлексирующие не дают первый ответ, который приходит в голову, они ищут больше информации и пытаются размышлять. Рефлексирующие часто не понимают, что нужно делать, и поэтому советуются с другими людьми, пытаясь узнать их мнение. Их лозунг: «Я хочу подумать об этом».

Согласно П. Хони и А. Мэмфорд, «рефлексирующий» наиболее эффективен в ситуациях: предоставляющих возможность заранее подготовиться, изучить существо вопроса; позволяющих выслушать мнения других людей (желательно большого количества), представляющих широкое разнообразие взглядов; требующих поиска информации, тщательного исследования проблемы и необходимости добраться до сути явления; подготовки детального аналитического доклада или исследования; позволяющих повторять и пересматривать изучаемое; дающих возможность тщательного наблюдения и обдумывания; позволяющих наблюдать действие со стороны, например, наблюдать работу группы или совещания, смотреть видеозапись; обеспечивающих «безопасный» обмен мнениями, например, по заранее согласованным правилам в виде структурированных учебных заданий; позволяющих принимать решения в собственном ритме, без давления извне и жестких сроков.

Снижают эффективность «Рефлексирующего»: необходимость действовать без предварительной подготовки, планирования, импровизировать на ходу; недостаток данных для надежных выводов; наличие инструкций, предписывающих строго определенный способ действий; необходимость активного взаимодействия с другими людьми, например, исполнение функций ведущего или участие в ролевых играх перед аудиторией; ограничения по времени и необходимость быстро переключаться с одного вида деятельности на другой; давление обстоятельств, вынуждающее ограничиться поверхностным анализом и результатом работы.

«Теоретики» – в решении проблем продвигаются шаг за шагом, выдвигая предположения и создавая правила из частных случаев. Конкретные примеры они воспринимают как слишком ограниченные для понимания целого. Их усилия направлены на получение целостной картины явления, ситуации. При этом они пытаются отделить чувства и личные мнения, часто небрежно относясь к чувствам других людей. Их лозунг: «Я хочу понять это».

Согласно П. Хони и А. Мэмфорд, «теоретик» наиболее эффективен в ситуациях: наличия времени для методичного исследования связей между идеями, событиями и ситуациями; позволяющих поставить под сомнение и проверить методологию и логику, лежащую в основании предмета исследования (деятельности), например, путем вопросов и ответов или поиска противоречий; интеллектуального вызова – например, анализа сложных ситуаций, беседы с компетентными специалистами; структурированной деятельности, имеющей четко сформулированные цели и программу; освоения рациональных и логичных идей и концепций, изложенных аргументировано и элегантно; совместной деятельности с людьми близкого уровня; позволяющих анализировать причины удач и ошибок, делать общие выводы; требующих исследования и изучения сложных, интересных вопросов.

Снижают эффективность «Теоретика»: необходимость выполнять что-либо без понимания цели или общего контекста; необходимость участвовать в ситуациях, где основной акцент делается на чувства и эмоции; участие в слабо структурированных мероприятиях, отличающихся высокой степенью неопределенности – например, работа с открытыми проблемами; необходимость действовать или принимать решения без опоры на какие-либо концепции или принципы; необходимость ознакомления с широким разнообразием противоречивых методик без возможности их глубокого изучения; сомнения в методологической обоснованности изучаемого предмета, например, в валидности применяемых тестов.

Стиль «Прагматик» свидетельствует о том, что люди ищут возможности практического применения идей, теорий и методов. Быстро и уверенно работают над идеями, которые их привлекли. Им нравится, когда им показывают, как что-то нужно делать, и они сразу пытаются использовать новые знания на практике. Не терпят долгих размышлений и бесконечных дискуссий, проявляют себя как практичные люди, которые любят принимать конкретные решения. Важным для них является поиск наиболее эффективного пути осуществления того, что они узнали. «Прагматики» энергичны, нетерпеливы и выбирают наиболее короткие пути решения проблем. Новые проблемы они рассматривают как новые возможности для движения вперед. Их лозунг: «Я хочу найти наилучший путь».

Согласно П. Хони и А. Мэмфорд, «прагматик» наиболее эффективен в ситуациях: наличия очевидной связи между изучаемым им предметом и его практическими проблемами; освоения приемов и техник, позволяющих получить конкретные практические результаты, например, сэкономить время, произвести хорошее впечатление, лучше общаться с трудными людьми; взаимодействия со специалистами, которые успешно используют то, чему учат и могут это продемонстрировать; предоставляющих возможность немедленно опробовать или полноценно применить новые методы на практике; позволяющих сосредоточиться на практических аспектах, например, планировании действий для достижения конкретных целей, разработки практических усовершенствований.

Снижают эффективность «Прагматика»: отсутствие явной связи между его деятельностью и насущными потребностями; оторванная от реальности теоретическая информация; отсутствия ясных инструкций и указаний; ощущение, что процесс «идет по кругу» или движется вперед с недостаточной скоростью; политические, бюрократические или психологические препятствия на пути практической реализации решений; отсутствие явных улучшений в результате деятельности.

Итак, опросник стилей обучения Хойей – Мамфорда (LSQ) [4] был предложен для диагностики особенностей предпочитаемых стилей обучения двум разным группам обучающихся:

• 1 группа – магистры психологического направления первого года обучения. Всего в выборке 62 человека.

• 2 группа – слушатели курсов иностранного языка. Всего в выборке 28 человек.

Все испытуемые имеют высшее образование. Возрастной диапазон обучающихся от 23 до 30 лет. Надо отметить, что группа магистров получает психологические знания в групповой форме и на русском (родном) языке, группа слушателей курсов иностранного языка (английского и немецкого) обучается в индивидуальной форме. Первая группа – получает информацию теоретического характера, основная деятельность их научно-исследовательская, вторая группа – в основном ориентированы на практические навыки, с целью использования языка в профессиональной деятельности.

Цель исследования – диагностировать особенности предпочитаемых стилей обучения для дальнейшего учета их в процессе усвоения знаний и построения эффективной модели как группового, так и индивидуального обучения. Для анализа полученных результатов теста использовался статистический пакет SPSS 21.0. Для выявления предпочтения стилей обучения применялся двухфакторный ранговый дисперсионный анализ Фридмана для связных выборок, с допустимым коэффициентом значимости менее 5 % уровня.

В первой группе – магистров-психологов – было выявлено, что предпочитаемые студентами стили обучения значимо отличаются друг от друга (коэффициент значимости 0,009). Согласно полученным показателям средних рангов установлено, что наиболее предпочитаемым стилем обучения является – «мыслитель» (ср. ранг = 2,91), следующим по степени предпочитаемости является стиль обучения «прагматик» (ср. ранг = 2,54), далее «теоретик» (ср. ранг = 2,38) и менее предпочитаемый стиль обучения «деятель» (ср. ранг = 2,17) [3].

Интерпретируя полученные результаты можно обоснованно говорить, что на первой ступени циклической модели процесса обучения магистранты характеризуются не деятельной активностью, а высокой рефлективностью, им необходимо иметь возможность тщательно обдумывать, размышлять, интерпретировать и обобщать уже имеющийся у них опыт и знания. Осмыслив этот имеющийся объем и необходимость получения новой информации, на следующем этапе проявляется «прагматический» стиль в обучении, характеризующийся поиском возможности практического применения теорий, методов, воплощения идей, которые «отрефлексированы» на первой ступени цикла обучения. На третьем этапе, опираясь на полученные данные, надо учитывать особенности «теоретического» стиля обучения. То есть, опираясь на осмысленный опыт, анализ того, что есть в опыте, магистранты выявляют те идеи, которые привлекли, определяют пути их наиболее эффективного применения (второй этап цикла обучения), а на третьем этапе добывают информацию, расширяющую их знания, анализируют глубже теории, классифицируют, формируют новую логическую систему, которая поможет обучающимся сложить целостную картину своего научного поиска. И на четвертом этапе, характеризующимся таким стилем обучения, как «деятель (активист)», студенты уже готовы в конкретной научно-исследовательской деятельности, практических проектах, разработках приобрести и реализовать новый опыт, полученный на предыдущих этапах обучения.

Итак, обобщив полученные результаты и интегрировав их в процесс обучения, формируется его цикличность. В исследуемой выборке процесс обучения эффективнее начинать с обдумывания личного опыта, сбора информации, рефлексивного анализа (Рефлексирующий); затем должно происходить осмысление этого опыта, через понимание его практического выхода, реалистических возможностей (Прагматик); далее логично добавление новой информации, генерализации идей, поиска эффективных вариантов действий (Теоретик); и замыкается «цикл» этапом экспериментирования, проверки пригодности нового «непосредственного опыта» (Деятель).

Во второй группе – слушателей курсов иностранных языков – по двухфакторному ранговому дисперсионному анализу Фридмана значимых отличий в стилях обучения не обнаружено. Однако, проранжировав стили обучения по степени предпочитаемости слушателями, получены следующие результаты. Среди учащихся наиболее выражен стиль «Теоретик» со средним рангом = 2,72, что говорит о том, что они обучаются через абстрактную концептуализацию, слушатели пытаются сформировать всеохватывающую логическую систему, изучают теоретические конструкты. Далее следует стиль «Прагматик» со средним рангом = 2,58, что свидетельствует о том, что, получив теоритическую основу, они ищут возможности практического применения полученных знаний в конкретной интересующей их сфере или определенных ситуациях. Быстро, энергично используют новые возможности для движения вперед. Далее со средним рангом = 2,53 следует «Рефлексирующий» стиль, который характеризует слушателей на этом этапе цикла обучения как размышляющих о том, что получилось, как они проявили полученную в теории информацию в конкретных ситуациях. Они рассматривают все нюансы и подтексты, осмысливают свой непосредственный опыт, ищут больше информации, часто не понимают, что нужно делать, и поэтому советуются с другими людьми, пытаясь узнать их мнение. И наконец, «Деятель» со средним рангом = 2,17. На этом этапе слушатели, изучающие иностранные языки, обучаются через конкретную деятельность методом проб и ошибок, характеризуются желанием все сделать самостоятельно, не ожидая указаний, иногда это приводит к спонтанности, ведет к практической отработке полученных знаний, получению своего опыта.

Таким образом, циклическая четырехступенчатая модель обучения является очень удачной в контексте изучения иностранных языков, так как в основном, согласно методике преподавания, обучение языку включает в себя презентацию теоретического материала, например, грамматики, что соответствует первому этапу «образование абстрактных понятий» (стиль обучения «Теоретик»). Далее наступает этап «применения этих знаний на практике» (стиль обучения «Прагматик»), а именно говорение на заданную тему с использованием пройденной грамматики. Студенты рефлексируют по поводу проделанной работы и задают вопросы, обсуждаются ошибки, которые были допущены в процессе говорения, что соответствует этапу «Наблюдение и рефлексия» (стиль обучения «Рефлексирующий») и, наконец, наступает четвертый этап, когда обучающиеся едут в страны, где проживают носители изучаемого языка, переписываются со своими иностранными коллегами, внедряют языковую практику в профессиональную деятельность, что соответствует этапу «Конкретный опыт» (стиль обучения «Деятель»).

Таким образом, анализируя предпочитаемые стили обучения в процессе усвоения информации магистрантами-психологами и слушателями курсов изучения иностранных языков, можно выстроить успешную модель работы преподавателя с учащимся, сделать обучение более эффективным, приближенным его к опыту и особенностям обучающегося. Это, несомненно, будет способствовать повышению качества усвоения предлагаемого материала, поскольку будут учитываться индивидуальные стилистические особенности учащегося.

Литература

1. Базарова Г.Т. Особенности обучения взрослых // Менеджер по персоналу. 2007. № 2. С. 42–48.

2. Клейман П. Психология. Люди, концепции, эксперименты. – М., 2015.-С. 230–234.

3. Особенности предпочитаемых магистрами-психологами стилей обучения / Вербицкий А.А., Сорокоумова Е.А., Утлик Э.П. и др. // Профессиональная подготовка обучающихся в вузе в контексте современного гуманитарного знания (круглый стол); Вестник МГОУ (электронный журнал). 2016. № 4. С. 29–32. URL: www.evestnik-mgou.ru (дата обращения: 28.03.2017)

4. Саморазвитие и планирование карьеры: Учебное пособие / И.И. Голованова и др. – Казань, 2013.

5. Furnham А., Jackson С., Miller Т. Personality, learning style and work performance // Personality and Individual Differences. 1999.

6. Honey P., Mumford A. The manual of learning styles. – Maidenhead: Peter Honey, 1992.

1.Слово «обучаемый» поставлено в кавычки, поскольку сам этот термин ставит школьника, студента, даже взрослого в позицию объекта педагогических манипуляций. Адекватным термином, обозначающим субъектную позицию человека в системе непрерывного образования, является «обучающийся», хотя более точным был бы термин «образовывающийся».
2.Ануфриев А.Ф., Рыжкова А.Н., Рыжков К.А. Психодиагностические задачи / ГОУ ВПО МГГУ им. М.А. Шолохова. Свидетельство о государственной регистрации программы для ЭВМ № 2011617518. Федеральная служба по интеллектуальной собственности. Дата госрегистрации в Реестре программ для ЭВМ 28 сентября 2011 г.
3.Ануфриев А.Ф., Чмель В.И., Чабунин С.Г. Психолог-диагност / ФГБОУ ВПО МГГУ им. М.А. Шолохова. Свидетельство о государственной регистрации программы для ЭВМ № 2015617164. Федеральная служба по интеллектуальной собственности. Дата государственной регистрации в Реестре программ для ЭВМ 01 июля 2015 г.
Yaş həddi:
12+
Litresdə buraxılış tarixi:
14 iyun 2018
Yazılma tarixi:
2017
Həcm:
240 səh. 17 illustrasiyalar
ISBN:
978-5-4263-0523-6
Müəllif hüququ sahibi:
МПГУ
Yükləmə formatı: