Kitabı oxu: «Липкая смола. Часть 1»

Глава

ВВЕДЕНИЕ

Прежде чем лечь на бумагу, история Красного Яра запеклась в горле сухим дымом и застыла в жилах стынью, настолько драматичными были события того времени.

Год 1628-й от Рождества Христова. Русское царство только что пережило Смуту, едва не захлебнувшись собственной кровью. Династия Романовых держится

на воеводах, пиках стрельцов и бесконечных верстах казенной бумаги. Империи нужны меха − мягкое золото, чтобы платить шведам и туркам. А путь к пушному Эльдорадо лежит через Камень (Урал), где заканчивается власть креста и начинается воля тайги.

Енисей в те времена был не рекой, а мифом. Черной веной земли, по которой вниз, в никуда уходили струги отчаянных казаков. Место слияния полноводного Енисея и быстрой горной Качи было известно тюркским племенам задолго до прихода русских. Качинские татары называли это урочище Кызыл Джар − Красный Яр. Не от цвета революционных знамен, которых здесь еще три века не увидят, а от высокого обрыва берега. Глина там была особенная − охристая, с прожилками железной руды. После дождя мокрый склон пылал под низким солнцем, как открытая рана.

В мае того же года на высоком берегу при впадении реки Качи в Енисей высадился небольшой казачий отряд под предводительством московского дворянина воеводы Андрея Дубенского.

Андрей Ануфриевич Дубенский был из тех людей, чья жизнь с самого начала шла по глухой, государевой колее - не к свету, а к дальнему северо-востоку, где имя человека быстро становится короче холода. Сын боярский, воевода, он жил так, как живут служилые люди старой Москвы: без лишних слов, без надежды на мягкую долю, с вечной оглядкой на волю государя, которая срывает человека с места и бросает его туда, где еще не успела осесть человеческая память. Именно ему было велено поставить Красный Яр, и сейчас он стоял на яру над Енисеем не с праздной гордостью, а с суровой необходимостью человека, которому поручено удержать пустоту. Он не строил город - он вгонял в тайгу русскую волю, вбивал ее в мерзлую землю, в сырой берег, в ветреный простор, где вода ходит тяжелыми кругами и ночь стоит дольше, чем молитва. Говорили потом, что он возвратился в Москву и получил дворянство, но это уже была другая жизнь, чужая память; в Сибири же он остался тем, кто первым поставил здесь дерево против безмерности и заставил Енисей принять острог как знак власти.

Вместе с воеводой прибыли тридцать казаков-плотников и сотня гулящих людей. Их задача звучала сухо в государевой грамоте: «поставить острог для оберегания новых ясачных землиц». Но истинная цель была жестче: вбить клин между владениями енисейских киргизов и монгольских Алтын-ханов, перекрыть степнякам дорогу к грабежам северных промысловиков.

«Место гоже, высоко и красно» - писал воевода. Оттого

и стали звать новую крепость-острог Красным Яром.

Место выбрали дьявольски удачное и столь же проклятое. С одной стороны − стремительная Кача, чьи пороги зимой превращаются в ледяные ножи. С другой − бескрайняя, глухая темнохвойная тайга, которая давила на психику сильнее любого тюремщика. Здесь не было мягкой почвы Рязани. Земля требовала крови.

Острог рубили «в углы», связывая лиственничные бревна замком. Лиственница − дерево вечности. Она тонет в воде, становится тверже железа, но первые годы пахнет горькой хвоей и слезится янтарной смолой. Именно эта липкая смола станет клеймом этого места. Казаки строили стены прямо в кольчугах, не выпуская сабель из рук: со стороны реки постоянно посвистывали калмыцкие стрелы.

Красный Яр рождался не как город купцов или ремесленников. Это был военный лагерь, переросший в тюрьму без решеток. Сюда царь Алексей Михайлович начнет ссылать тех, кто стал неудобен трону. Именно поэтому исторически первыми постоянными жителями таких мест становились не только служилые люди, но

и государевы преступники – ссыльные черкасы, литвины (поляки) и поморы-раскольники которых отправляли в Сибирь «на вечное житье» для усиления стоявшего там гарнизона тяжелым трудом.

Представителем же высшей власти выступал воевода, хозяйственником

и контролёром был приказный, а основу стройки составляли десятники и плотники. Стрельцы охраняли строящийся острог от набегов.

Конфликты между этими группами обитателей острога были неизбежны.

Империя прислала их сюда умирать во славу государева ясака. Вместо жен им дали мушкеты, вместо пашни − промерзшие скалы. И когда первая зима ударила морозами за пятьдесят градусов, стало ясно: это поселение, впоследствии ставшее городом, выживет не благодаря указам Москвы, а вопреки им. Оно будет держаться на звериной ярости сосланных воинов, на фанатизме староверов и на страхе перед тем, что ждет человека за воротами частокола. Липкая смола на стенах нового сруба стала метафорой самой истории этих мест: всё здесь склеено потом, грязью и чужой кровью, которую невозможно отскрести ни временем, ни покаянием.

В основу романа положены исторические события, имевшие место в период становления города Красноярска, создания острога в Красном Яру. Вместе с тем, автор не претендует на достоверность описываемых событий, что никоим образом не лишает его духа того времени, а образы героев происходящих событий и их переживания погружают нас в то далекое время.

Чтобы распутать описываемую в произведении историю, героям придётся слушать не только шелест бумаги, но и шёпот берега, и легенды, и даже испытывать страх. Потому что на берегах Енисея в эпоху острогов правда редко лежала на виду. Чаще её прятали под слоем смолы, за частоколом, в чужих словах и в старых знаках, которые умели читать лишь немногие.

ГЛАВА 1. СОЛЬ НА КАМНЯХ

Ветер гнал по Енисею свинцовую рябь, будто сам дух реки сердился на дерзких пришельцев. Холодные струи бились о берег, вымывая из глины старые кости – то ли звериные, то ли еще какие – кто разберет. Над мокрым берегом, где песок перемешался со щепой и смолистыми опилками, тянулся частокол – пока еще не крепость, обещание крепости: бревна стояли неровно, меж ними зияли щели, а над срубом ворот висел тяжелый запах свежей древесины и дыма от костров.

За частоколом, в низине, где земля пропиталась потом и кровью строителей, чернели выжженные пятна – места будущих избов и амбаров. Тайга за спиной молчала, но молчание ее было не мирным, а затаенным, как у хищника перед прыжком. Кедры стояли стеной, их вершины почернели от вековых дождей, скрывали небо, и лишь изредка между стволами пробивался луч солнца – бледный, неуверенный, словно боявшийся коснуться этой земли.

Здесь, на краю мира, где тайга подступала к самой воде, а ночи были черными и густыми как смола, рос острог - по государеву указу, в оборону и чтобы держать рубеж и собирать ясак. Река текла мимо, равнодушная к этим затеям, широкая и холодная, с тёмными омутами, где, по слухам, водилась нечисть. Утром над водой стелился туман, белёсый и липкий, скрывающий дальние берега, и то, что плывёт не по реке, сквозь сон.

Для Москвы это был «новый рубеж», для воеводов - честь и хлеб, для плотников и стрельцов - тягота и риск. Вокруг острога, на пригорках, где ветер выдувал песок, желтели проплешины - следы костров, у которых грелись ночные караулы. Вдали, за рекой, наряду с мягкими овалами сопок, синели отроги гор, покрытые мхом и лиственницей, и там, в глубинке, жили люди, не знавшие ни короля, ни креста, чьи имена русские люди выговорить не могли.

Июль 1629 года вышел знойным. Дышать было нечем. Воздух над Красным Яром превратился в густой кисель из гнуса, запаха прелой хвои и сладковатого запаха то ли свежерубленных брёвен, то ли трупа. Мошка вилась столбом, лезла в глаза, в рот, в уши и никакая сетка не спасала. Псы, осаждающие ворота, скулили и бились о цепь, сбивая лапы в кровь. В полдень, когда солнце стояло прямо над головой, казалось, что сама земля плавится, и тени от брёвен ложились на землю чёрные, резкие, как порезы ножом. К вечеру ветер стихал, и тогда слышно было, как вдалеке, за рекой, воет волк - одиноко, протяжно, и эхо катится по воде, замирая где-то в тайге. А ночью, когда костры догорали и пепел остывал, над острогом нависала тишина, и в этой тишине мерещилось: то ли шаги в кустах, то ли шорох, то ли просто кровь в ушах стучит.

Дьяк Посольского приказа Игнатий Мещеряков ступил на берег Енисея, и правый сапог его тут же увяз в серой глине по самую щиколотку. Сибирь приняла московскую кожу беззубым, гнилым ртом.

Игнат был человеком бумаги и печати, человеком приказного чернила, сухого скрипа перьев и тяжелой, неумолимой строки, после которой меняется судьба целых уездов. Он вырос среди тетрадей, грамот, печатей и запечатанных слов, где каждое письмо пахло сургучом, страхом и большой государевой нуждой. Его мир состоял из ровных строк полуустава, того самого запаха сургуча и сухого треска берестяных грамот. Таких людей Москва держала близко, но любила мало: они были ее незримыми нервами, через которые воля доходила до самых дальних краев, не теряя своей холодной остроты. В Сибирь он ехал не ради славы и не ради приключения, а ради учета, порядка и той строгой меры, которой государство старается удержать распадающийся мир. Но чем дальше уходила дорога от кремлевских стен, тем явственнее Игнат понимал, что бумага здесь не всегда сильнее дыма, а печать не всегда удержит голод, страх и чужую жадность. И потому в нем жила не просто служба, а сама столичная вера в то, что мир можно связать строкой - даже если за окном уже стоит лес, вода и смерть.

За спиной остались белокаменные палаты Кремля, звон колоколов и понятный порядок вещей. Здесь же порядка не было. Был только вектор: вперед, в смерть, пока не кончится порох или терпение Божье.

Его встречали. На берегу, привалившись плечом к просмоленной лодке-долбленке, стоял воевода Андрей Дубенский. Лицо воеводы напоминало вытертую медвежью шкуру − дубленое, в глубоких трещинах морщин, с глазами цвета болотной ржавчины. Он не поклонился столичному гостю.

- Заждались, дьяк,− прохрипел Дубенский, сплевывая желтую слюну в воду. − Вода падает. Скоро брюхо о камни чесать будем. Груз твой цел?

Игнат молча кивнул на два окованных сундука. Там лежало не золото. Там лежала бумага. Десятки пудов государевых инструкций, росписи хлебных запасов и жалованные грамоты. Бумага, которая должна была превратить эту свору озверевших бродяг в регулярную армию империи.

Они пошли к острогу. Ворота были распахнуты настежь − глупая бравада в месте, где человеческая жизнь стоит дешевле фунта соли. Внутри пахло гарью, немытыми телами и спиртом. Красноярский острог представлял собой правильный четырехугольник. По углам − глухие башни-амбразуры. Стены венчались крытым ходом, откуда тянуло кислым запахом овчины. Между избами грязь никогда не высыхала, превратившись в сплошное болото.

Их шаги гулко отдавались по деревянным мосткам, перемежавщимся каменной кладкой из камней, собранных по берегу Енисея.. Навстречу попался казак в одном исподнем. Рубаха была густо перепачкана солью. Он нес на плече огромную рыбину − осетра, которому вспороли брюхо прямо здесь, бросив икру и требуху собакам. Рыбина истекала белесым соком. Соленая вода капала на дерево мостовой, впитываясь, но оставляя темные язвы, а на каменной кладке засыхая белесыми кругами.

«Соль на камнях», − подумал Игнат. – «Здесь даже еда плачет».

В съезжей избе было сумрачно. Свет падал сквозь бычий пузырь окна, делая лица собравшихся похожими на мертвые маски.

- Вот, господа служилые, - пробасил Дубенский, тяжело опускаясь на лавку. - Прибыл к нам господин из Москвы. Дьяк Мещеряков. Будет считать ваши грехи да наши запасы.

Игнат встал посреди комнаты, расправляя плечи, затекшие от долгой дороги в седле. Он обвел взглядом присутствующих. Справа сидели «государевы люди» - десятники гарнизона. Лица плоские, глаза пустые. Этим терять нечего, кроме жизни, которая здесь никому не нужна. Слева, отдельной мрачной группой, расположились черкасы – целый отряд запорожских казаков во главе с харизматичным, но озлобленным сотником Остапом Грицюком. Эти люди попали сюда после резни под Вильно, где неудачей закончилось восстание против польского короля. Их сослали не на каторгу, а на службу - охранять границы империи, которую они ненавидят. Они носили кафтаны польского кроя, но держали в руках русские бердыши. Для них Москва была мачехой, отправившей их грызть мерзлую землю Сибири. Для них сожженная ладья - это бунт против скудного жалования, которое им задолжала казна.