Kitabı oxu: «Мисс Бишоп»

От переводчика

Идея взяться за «Мисс Бишоп» родилась не случайно, а из простого наблюдения: «Прощай, мистер Чипс» — книга, прежде почти неизвестная русскому читателю, — неожиданно нашла отклик в разы больше, чем другие переводы этого проекта. Разгадка оказалась исторической: фильм 1941 года «Cheers for Miss Bishop», снятый по этому самому роману Бесс Стритер Олдрич, в своё время рекламировался студией United Artists именно как «женский ответ „Мистеру Чипсу“» — и связь эта не случайна и не притянута за уши: в 1949 году на радиопостановке по этой книге вёл программу сам Джеймс Хилтон.

Бесс Стритер Олдрич (1881–1954) — писательница из Небраски, всю жизнь писавшая о Среднем Западе своего детства: о прерийных городках, первых колледжах, о людях, для которых учительство было не карьерой, а призванием в буквальном, почти религиозном смысле слова. «Мисс Бишоп» (1933) — итоговая, самая личная её книга: полвека жизни одной женщины, уместившиеся в сорок одну главу, от дождливого дня зачисления первых студентов до сноса старого учебного корпуса.

Переводить эту книгу оказалось труднее, чем ожидалось, — не из-за языка, а из-за интонации. Олдрич пишет сдержанно даже в самые трагические моменты, и главной задачей было не поддаться соблазну усилить, драматизировать то, что в оригинале сказано тихо. Второй сложностью стала эпоха: студенческие братства, спенсеровский почерк, дидактика как учебный предмет, шаровары для женского баскетбола — за каждой такой деталью стоял час чтения справочной литературы, чтобы перевести не только слово, но и стоящий за ним быт (подробнее об этом — в приложениях к книге).

Как и «Прощай, мистер Чипс», этот роман почти неизвестен русскому читателю — при том что его героиня прожила ровно ту же учительскую жизнь, что и мистер Чипс, только по другую сторону океана и по другую сторону кафедры. Надеюсь, что знакомство с Эллой Бишоп окажется для читателя не менее тёплым.

Пусть эта тихая история о жизни, отданной другим, найдёт своего читателя и на русском языке.

Владимир Давыдов

Список персонажей

Главные герои

Элла Бишоп — на разных этапах жизни: начинающая учительница, зрелые годы преподавания, за письменным столом, портрет в старости

Элла Бишоп — героиня романа — дочь фермера-пионера, ставшая учительницей и почти полвека проработавшая в Мидвестерн-колледже вымышленного городка Оук-Ривер на Среднем Западе США.

Делберт Томпсон — молодой адвокат, приехавший работать в контору судьи Питерса; жених Эллы.

Эми Сондерс (в замужестве Томпсон) — осиротевшая кузина Эллы из Огайо, приехавшая погостить в дом Бишопов.

Сэм Питерс

Сэм Питерс — старший сын судьи Питерса, застенчивый учитель каллиграфии, а затем бакалейщик; преданный друг Эллы на протяжении всей книги.

Джон Стивенс — преподаватель английской литературы, приехавший в Мидвестерн с востока страны.

Хоуп (Томпсон, затем Джонс) — приёмная дочь Эллы.

Гретхен Джонс — дочь Хоуп и Дика Джонса, внучка по духу — воспитанница Эллы в её студенческие годы.

Семья Питерсов

Судья Питерс — отец Сэма и Честера, напыщенный и многословный юрист города.

Миссис Питерс — кроткая, немногословная жена судьи, мать Сэма и Честера.

Честер (Чет) Питерс — младший, более обаятельный сын судьи; жених-без-помолвки Айрин Ван Несс.

Семья Бишоп

Миссис Бишоп, мать Эллы

Миссис Бишоп — мать Эллы, рано овдовевшая, хрупкая и нерешительная женщина.

Друзья и соседи

Айрин Ван Несс (в замужестве Хант) — дочь банкира Ван Несса, однокашница и близкая подруга Эллы.

Крис Йенсен — сторож Мидвестерн-колледжа, датчанин, служивший в колледже с самого его основания.

Ханна Йенсен — жена Криса, приехавшая из Дании по договорённости о браке.

Стена Йенсен на кухне дома Бишопов

Стена Йенсен — сестра Ханны, домработница в доме Эллы; прожила там более полувека.

Однокашницы Эллы (общество «Минерва»)

Мина Гордон — маленькая, живая девушка цыганской наружности; впоследствии многодетная мать.

Эмили Тисдейл — первая красавица курса Эллы.

Джанет Маклафлин — простодушная шотландка, впоследствии преподавательница истории в университете.

Мэри Кромби — прямая, деловитая суфражистка, впоследствии видная общественная деятельница.

Эвелин Хоббс — тихая, застенчиво остроумная студентка из первого выпуска общества «Минерва».

Преподаватели и руководство колледжа

Президент Коркоран — первый президент Мидвестерн-колледжа, наставник и покровитель Эллы; читает курс «умственной и нравственной философии».

Президент Уоттс — энергичный руководитель, при котором колледж пережил бурный рост.

Президент Краудер — молодой президент нового поколения, пришедший на смену Уоттсу.

Профессор Уик — преподаватель математики старой закалки.

Профессор Картер — преподаватель грамматики и литературы, предшественник Эллы на кафедре.

Профессор Каннингем — преподаватель дидактики (позже — педагогики).

Профессор Джордж Шрёдер — однокашник Эллы, впоследствии профессор немецкого языка и литературы.

Профессор Альберт Фонда за работой

Профессор Альберт Фонда — однокашник Эллы, впоследствии профессор астрономии.

Мисс Хестер Джонс — строгая заведующая образцовой школой при колледже.

Третье поколение

Дик (Ричард) Джонс-старший — муж Хоуп, ветеран Первой мировой войны.

Ричард (Дик) Джонс-младший — однофамилец мужа Хоуп; студент, ухаживающий за Гретхен, принятый ею по ошибке за кузена мисс Джонс.

Рональд Смит — внук Айрин Ван Несс; возлюбленный Гретхен.

Джек Бёрдик — женатый мужчина, в которого была влюблена Гретхен.

ГЛАВА I

В 1846 году городок Оук-Ривер, что раскинется среди степных просторов Среднего Запада, существовал лишь в мечтах поселенцев. В 1856-м мечта стала явью и получила статус города. Десять лет спустя разбросанное селение с длинной грязной Главной улицей и тысячей жителей встречало вернувшихся с Гражданской войны парней. А к 1876 году он раскинулся на большой площади с самонадеянным видом молодого среднезападного городка, твёрдо уверенного, что станет огромным мегаполисом. Если бы все смелые надежды тех первых отцов города сбылись, Средний Запад сегодня представлял бы собой одно сплошное переплетение городских улиц. На деле же сотни таких городков выросли до своих двух, пяти или десяти тысяч жителей, на этом остановились и признали, что никакими усилиями торговой палаты не прибавить себе ни локтя роста.

Так и Оук-Ривер, достигнув полной телесной силы несколько лет назад, теперь угомонился и стал городом в десять тысяч жителей — совсем как рослый парень, который понимает, что дни телесного роста позади, и принимается понемногу заботиться о развитии ума и манер.

Главная гордость этого рослого парня — учебное заведение, Мидвестерн-колледж. Он стоит на окраине города, на прекрасном холмистом кампусе, благоухающем весной свежескошенной травой и белым клевером, а осенью пестреющем багрянцем, охрой и золотом могучих деревьев, — дюжина с лишним внушительных зданий, выстроенных в стройном порядке, кампанила, вздымающая свои часовые циферблаты к четырём ветрам, огромный стадион, гордо нежащийся в лучах спортивной славы. Бетонные дорожки и тротуары вьются в зелени вязов и клёнов, и молодёжь без конца ходит и ездит по ним — частица того великого потока Юности, что вечно пересекает кампусы всего мира.

До прошлого лета в самой середине этого скопления прекрасных новых зданий стоял старый кирпичный корпус, известный как Старый Центральный зал, — точно неряшливая старуха, морщинистая и седая, среди холёных матрон. Люди помягче называли его причудливым, откровенные — уродливым, но стоило заговорить о сносе, как толпа сентиментальных выпускников поднималась en masse и восклицала: «Как! Снести Старый Центральный?» А поскольку правление колледжа состояло из выпускников на все сто процентов, Старый Центральный так и сидел себе год за годом посреди двора, с почти человеческой дерзостью поглядывая на остальные здания.

К нескольким тысячам людей он был так близок, так прочно врос в их жизнь, что когда прошлой весной удручённое правление, не без чувства вины, пробило ему похоронный звон, на кампус к выпускному съехалось выпускников больше обычного — совсем как дети, которых зовут домой проститься с умирающей матерью.

Те, кто не видел его несколько лет, нашли его обветшавшим, потрескавшимся и позорно обшарпанным: колокольню наполовину разобрали, а в опустевшем актовом зале, для верности, поставили дополнительные подпорки. И всё же нашлись двое-трое, кто помнил, что, как всякая состарившаяся душа, пережившая свою пользу, он когда-то был крепок, светел и весел, точно невеста. Было это в 1876 году, когда сам Оук-Ривер был ещё молод.

Шестого сентября того года — столь важного для тридцати двух юношей и девушек, впервые входивших в новое здание, — оно поднималось, точно приземистый маяк на пресноводном озере, ведь стояло посреди сорока акров грубой прерийной травы, прибитой к земле влагой трёхдневного проливного дождя.

В восемь утра той среды дождь всё ещё уныло моросил — медленная, монотонная морось, превратившая новый кампус в море, а точнее — в Красное море, ведь кирпичная пыль вокруг только что возведённого здания превратила раскисшую землю в ржаво-рыжую грязь. Тачки, покосившись, прислонились к новым стенам. В ящиках с раствором стояли миниатюрные меловые лужицы. К большим дверям, ещё не крашеным, вёл пологий подъём с прибитыми деревянными рейками, по которым девушки в своих пышных оборчатых юбках ступали так неуверенно, что их длинные тонкие кринолины сочувственно дрожали в такт шагам.

Внутри несколько будущих студентов стояли в холле, где было так темно, что никто толком не мог разглядеть соседа. Свежая штукатурка на стенах едва успела просохнуть, и воздух здесь казался таким же влажным, как снаружи.

Крис Йенсен, молодой датчанин, только начинавший свою службу сторожа, торжественно стоял у двери с метлой и после появления каждого новоиспечённого послушника выметал лужицы грязной воды с видом человека, только что вычистившего часть Реки Скорби прямиком из преисподней.

Первые пришедшие серьёзно наблюдали за ним. Никто не проронил ни слова. Всем было холодно — огромные витки труб вдоль стен пока не имели никакого касательства к отопительной системе. Было весело, точно на панихиде.

Потом дверь распахнулась, и вместе с порывом дождливого ветра влетела молодая девушка. Широкая улыбка на добродушном щедром рту приветствовала собравшихся скорбящих, пока она окидывала их всех одним широким взглядом.

Крис Йенсен, застывший с метлой наготове перед её появлением, весело осклабился в ответ, его бледные глаза засветились ответным весельем.

— Добро пожаловать в школу, — сказал он с датским акцентом и опустил своё грозное оружие. Это были первые слова, что он произнёс за всё то промозглое утро.

С приходом девушки в комнату словно ворвалась новая краска, точно на сепийную фотографию вдруг нанесли яркий пигмент.

Красавицей она не была. Трудно сказать, что именно выделяло её среди прочих — юмор, живость, деловитость или некое неведомое качество, вобравшее в себя всё разом. Казалось, она говорила: «Ну вот и я. Начнём».

Сняв блестящие галоши и мокрую коричневую накидку с клетчатым капюшоном на спине, она пристроила их в прихожей, откуда сразу же потянуло резким резиновым запахом, и подошла к остальным студентам.

На ней было длинное клетчатое платье, коричнево-красное, поверх узкого кринолина, с оборками, вьющимися от подола юбки до самой спины, и плотно облегающий баска, гордо украшенный рядами медных пуговиц, марширующих, точно солдаты, по четыре в шеренге через весь перёд. Волосы её были высоко уложены в замысловатую причёску того времени и собраны в локоны сзади.

Она окинула взглядом похоронные лица собравшихся зародышевых студентов. Одна девушка, разодетая сверх меры в зелёный бархатный костюм, обильно проливала слёзы в дорогое кружево большого носового платка.

— Чего мы ждём? — спросила новоприбывшая не без резкости. — Идёмте уже.

И вся компания, точно овцы, послушно потянулась за новой предводительницей стада в актовый зал — зал такой огромный, что даже самый неисправимый оптимист среди граждан Оук-Ривер едва ли мог представить себе день, когда он заполнится молодёжью.

Молодой преподаватель сидел за столом сразу у двери, ещё двое совещались у окна. Всё в молодом человеке за столом было тонким: тонкое тело, высокий тонкий лоб, длинный тонкий нос, тонкие, недавно отпущенные усики, топорщившиеся над тонкогубым ртом. Перед ним лежала раскрытая чистая книга, очень большая и очень белая, а в руке он держал наготове перо.

Он выглядел настолько робким перед лицом происходящего, что когда ему всё же удалось выдавить: «Пусть кто-нибудь начнёт запись», — девушка вопросительно оглянулась по сторонам, а затем решительно шагнула к жертвенному алтарю, так сказать.

— Ваше имя?

Он выглядел таким смущённым, что весёлые глаза девушки прищурились в озорной усмешке, и она едва сдержала беззвучный смех.

— Элла Бишоп, — скромно произнесла она.

Он вывел это с большим росчерком: рука его совершила немало головокружительных эллиптических путешествий, прежде чем осесть в замысловатой «Э» с хвостиком, длинным, точно у доисторического павиана.

Закончив это долгое и замысловатое действо, он остановился и робко спросил:

— Ваш возраст?

— Шестнадцать.

Это было исполнено куда более скромными цифрами и не отняло столько времени.

— Место жительства?

— Оук-Ривер, теперь… — и в пояснение добавила: — Мы только что перебрались с фермы — мама и я — и поселились здесь.

— Понимаю. На какой улице, позвольте спросить?

— Адамс-стрит, ровно между Десятой и Одиннадцатой.

Он поднял взгляд, точно услышал ошеломляющую новость.

— Да… да ведь это прямо напротив меня! — И залился краской до самого тонкого лба.

Девушка в зелёном бархате, безостановочно плакавшая, вдруг хихикнула, почти истерически.

К этому времени к робкому юноше присоединился ещё один преподаватель — по всей видимости, по денежной части, — так что тотчас поднялась суета с карманами и сумочками: один крупнокостный немецкий юноша с трудом извлекал золотую монету из подкладки самодельного пальто, а веснушчатая девушка явно шотландских кровей резко повернулась к стене и ловко достала пачку купюр из некоего неведомого места в районе левого лёгкого.

Когда бойкое перо профессора Сэмюэла Питерса, щедро украшавшего нисходящие штрихи многочисленными завитушками, вписало последнее имя, президент призвал студентов к порядку на церковных скамьях огромного актового зала, в необъятности которого маленькое общество совсем терялось.

Преподавательский состав, помимо президента Коркорана, насчитывал четырёх наставников. Это были профессор Лорен Уик, преподаватель математики, — бородатый и пузатый, с неясным намёком на недавний обед где-то на жилете; профессор Байрон Картер, грамматика и литература, — маленький и нервный, с седой козлиной бородкой, пенсне и чёрным шнурком; мисс Эммелин Паттон, география и история, — женщина основательная как телом, так и складом ума, точно любое однажды составленное мнение немедленно становилось непреложной поправкой к законам мидян и персов; и тонкий, смущённый Сэмюэл Питерс, обладатель кокетливого пера, которому предстояло преподавать орфографию и премудрости спенсеровского метода письма.

Теперь они вместе с президентом Коркораном, которому предстояло преподавать таинственный предмет под названием «Умственная и нравственная философия», торжественной чередой поднялись на кафедру и сели в скорбный ряд. Судя по всему, передача знаний обещала стать делом весьма унылым. Девушка, Элла Бишоп, чувствовала, как бурно колотится её сердце от торжественности момента. Девушка в зелёном бархате прилежно промакивала непрестанно сочащуюся влагу.

Новый язычковый орган, украшенный резными купидонами и пряничными кронштейнами, стоял сбоку от кафедры. Президент Коркоран, невысокий полный мужчина с добрым лицом, на две трети скрытым за утиной засадой бороды, указав на музыкальный инструмент, спросил, не умеет ли кто играть, — и тут девушка в зелёном бархате, заранее предвидевшая именно такую возможность выделиться (оттого и бархат), осушила глаза и вызвалась с немалой готовностью.

Вскоре собравшиеся студенты уже пели «Ужель мы у реки сберёмся?», и всякий, кто выглянул бы в высокие готические окна с простыми деревянными рамами, за которыми уныло плескался и стекал дождь, мог бы честно ответить: «Без сомнения, сберёмся».

Была молитва, в которой президент известил Господа о текущих событиях утра, включая точное число зачисленных, а затем, вдруг оставив статистику, горячо попросил божественной любви, света и наставления в жизни этих юношей и девушек — и эта последняя часть прошения, казалось, была услышана по назначению незамедлительно.

Когда он закончил, последовало объявление-другое, чтение множества строгих правил с указанием взысканий за их нарушение, и ещё одна песнь, столь суховатого свойства, что могла бы уравновесить влажность первой:

…В пустынях диких

Ты стол готовишь для дитя Твоего.

Потом начались занятия — и Мидвестерн-колледж благополучно отправился в плавание.

ГЛАВА II

Девушка, Элла Бишоп, всей душой окунулась в этот первый сбор нового колледжа — как, впрочем, окунулась бы во что угодно: хоть в распродажу с торгов, хоть в ирландские поминки.

Утренние занятия сменяли друг друга довольно бессвязно. С тайным взмахом холодных куриных ножек в полдень был торжественно вкушён обед — в комнате, вежливо именуемой лабораторией физических наук, хотя вся аппаратура сводилась к шаткому теллуриону, прибору для проверки лёгких и самодельному воздушному насосу, издававшему звуки, подозрительно напоминающие человеческие муки. Одна группа расселась на скамьях для декламации, другая — на краю длинного стола, а несколько девушек под умелым руководством Эллы дружно устроились с стульями в дальнем углу. Тяга сбиваться в свои кружки закладывается в груди всякой девочки от рождения.

Днём Элла в классе мисс Паттон довольно расплывчато отвечала о жителях Южной Америки, а в классе профессора Питерса зачарованно наблюдала, как тот выводил на доске восхитительный набросок рыбы, какой не сыщешь ни в одном из известных морей, скромно заверяя, что со временем и они смогут достичь такого же мастерства, — хотя на миг Элле всё же пришло в голову задуматься, какая именно польза может заключаться в подобном достижении.

К концу дня она была уже дома, в скромном доме-«крылом-и-приделе» «на Адамс, между Десятой и Одиннадцатой», где её овдовевшая мать пыталась расставить мебель.

Она сняла мокрую одежду и переоделась в другое платье, которое — как ни странно — было сшито из той же клетчатой ткани, что и то, в котором она ходила в школу. Непосвящённый наблюдатель никогда бы не догадался, что отец Эллы ещё до своей смерти взял у торговца в Мейнарде два рулона ткани в уплату за лошадь — и что с тех пор гардероб Эллы уже несколько лет состоял целиком из красно-коричневой клетки, отделанной синим сержем, либо синего сержа, отделанного красно-коричневой клеткой.

— Мне сегодня надеть свинину-с-бобами, мама, или бобы-со-свининой? — иногда шутливо спрашивала она.

На такую шутку лицо матери принимало обиженное выражение, и она отвечала: «Ах, Элла… не стоит так насмехаться… отец… ткань… вот так…»

Миссис Бишоп редко заканчивала свои фразы. Она была настолько неуверена во всём, настолько охвачена ощущением собственной беспомощности после смерти мужа, что уже в шестнадцать лет Элла взяла на себя управление домом и стала единовластной хозяйкой всех решений.

Сейчас за первые полчаса своего бодрого труда в неустроенном доме она успела сделать больше, чем мать за весь день. Она с поразительной ловкостью расставляла вещи по местам, без умолку рассказывая о главном событии своей жизни — первом дне в новом колледже.

Она уже могла назвать по имени почти всех остальных тридцать одного студента. Крупнокостный немецкий юноша оказался Джорджем Шрёдером. Он работал батраком на ферме и почти не говорил по-английски. Худенький мальчик с острым личиком, так блиставший в математике, что о нём заговорил сам профессор Уик, был Альберт Фонда, богемец. Он признался профессору Уику, что хочет изучать астрономию, и добрый профессор Уик сказал, что они с Альбертом устроят отдельный класс, пусть даже в нём будут только они вдвоём. Шотландская девушка звалась Джанет Маклафлин, и она рассмешила всех, сказав, что, по её мнению, однажды в школах будут учить готовить и шить. Только представить — вещам, которым можно выучиться дома! Девушка в бархатном платье была Айрин Ван Несс, дочь банкира, — она плакала, потому что не хотела идти в эту школу, но её отец, один из основателей колледжа, заставил её пойти. Айрин была наполовину помолвлена с Честером Питерсом, братом учителя каллиграфии, который уехал учиться на восток, — братом, а не тем самым, «Рыбой», хотя как вообще можно быть наполовину помолвленной, было выше её понимания.

В самом деле, полумеры были столь чужды натуре Эллы Бишоп, что, увлёкшись собственным представлением, она принялась изображать преподавателей, описывать однокашников, живо пародировать Айрин за игрой на органе — да так живо, что мать от души рассмеялась, прежде чем вдруг вспомнила о постигшей семью в прошлом году утрате.

Дом-«крыло-и-придел», в который они переезжали, стоял за коричневым штакетником, не слишком далеко от улицы. Две двери, расположенные под прямым углом на небольшом крыльце, вели в столовую и в гостиную; само крыльцо было густо увито разросшимся трубчатым вьюнком (кампсисом). Внутри дешёвые ковры были крепко прибиты поверх свежей овсяной соломы: тот, что в гостиной, тёмно-коричневый, был щедро усеян восьмиугольными фигурами, какие встретишь в любом учебнике геометрии, а тот, что в столовой, красный, был усыпан жёлтыми крапинками, похожими на крошки яичного желтка, упавшие со стола. В гостиной стояли орган, гарнитур мебели из конского волоса опасной скользкости, этажерка-«что-нибудь», а в самом центре комнаты — ореховый стол, на котором Элла разложила альбом в красном плюше, стереоскоп с корзинкой видовых карточек и гипсовый слепок мальчика, всё никак не находящего занозу в своей ноге. Дом был простой, но изо всех сил тянущийся к моде дня.

Когда Элла подошла к двери гостиной, чтобы вытряхнуть вязаные салфеточки, полагавшиеся на спинки мебели из конского волоса, она заметила молодого человека, медленно проходившего мимо дома под дождём и пристально его разглядывавшего. При звуке открывшейся двери он резко отвернулся и зашагал быстрее прочь по улице. «Вот он, пошёл», — сообщила она матери, — «тот самый молодой человек, чьё перо мощнее его меч-рыбы». И весело рассмеялась собственной остроте.

Она наблюдала из тени дверного проёма, как он перешёл улицу, свернул в большой двор с двумя чугунными оленями и поднялся по ступеням большого кирпичного дома с башенкой на углу.

— Это дом судьи Питерса, — сказала миссис Бишоп, — соседка… рассказывала… Другой сын… она говорила… то ли медицина, то ли право… или что-то такое… — Бедная миссис Бишоп, вечно скользящая по жизни, вечно осведомлённая лишь наполовину, никогда ни в чём не уверенная до конца.

— Да, я же тебе это и рассказывала, мама. Разве не помнишь? Это как раз сходится с тем, что говорила Айрин Ван Несс: она наполовину помолвлена с Честером Питерсом, который сейчас учится вдали и через несколько лет вернётся, чтобы работать в отцовской юридической конторе. А этого учителя каллиграфии зовут Сэм, и Айрин Ван Несс говорит, что никогда не видела двух настолько непохожих братьев.

Первый день Эллы в школе оказался богат самыми разными и любопытными сведениями. Живая, наблюдательная девушка интересовалась каждым человеком, с которым сталкивалась.

В четверг дождь прекратился, так что короткая дорога до школы стала настоящим удовольствием. Здание колледжа стояло так далеко в прерийном пастбище, что добрую половину пути Элле пришлось идти по траве будущего кампуса. Он лежал к западу от Оук-Ривер, у извилистой прерийной дороги, тянувшей свою грязную ленту к югу от пастбища и дальше. К северу протекал Оук-Крик — блуждающий, цыганского нрава ручей, который после множества прихотливых извивов впадал в реку.

Все живые чувства девушки были открыты красоте этого дня и радости бытия. Взгляду её представали широкие просторы прерии, чья волнистая ширь нарушалась лишь купами деревьев, отмечавшими фермы первых поселенцев, да далёким горизонтом, где небо сходилось с прерией, точно синяя фарфоровая чаша, перевёрнутая над блюдом цвета нефрита. До слуха её долетали гул лесопилки Оук-Ривер, далёкое стрекотание степной курочки и мягкий печальный плач горлиц. В ноздри бил терпкий запах прерийной травы и прерийного чернозёма после проливного дождя, а со стороны русла ручья доносился слабый аромат созревших диких яблочек и боярышника.

Пробираясь сквозь высокую траву, она видела впереди себя многих новых знакомых, бредущих к этому новому дельфийскому оракулу — этому греческому храму с громоотводами: крупнокостного Джорджа Шрёдера, худенького Альберта Фонду, шотландку Джанет Маклафлин. Открытый двухместный экипаж с горячащимися гнедыми, звякающей упряжью и раскачивающимися сетками от мух прокатился по неровной земле и остановился рядом с ней. Правил пожилой чернокожий кучер в высоком шёлковом цилиндре; на заднем сиденье была Айрин Ван Несс.

— Иди сюда, садись, — приветливо позвала Айрин. И Элла, подхватив длинную оборчатую клетчатую юбку и прижав её вместе с книгами, взобралась на высокое сиденье рядом с ней. На Айрин было голубое шёлковое платье с белыми перламутровыми пуговицами и такая же в тон накидка.

Пока экипаж подпрыгивал на неровностях, они миновали корову, пасущуюся у здания колледжа, и когда та жадно ухватила полный рот сочной влажной прерийной травы, Элла заметила: «Это корова профессора Уика — смотри, до чего на него похожа».

Айрин это рассмешило до слёз — корова невозмутимо взирала на них поверх огромного пучка травы, точь-в-точь как профессор Уик спокойно поглядывал поверх своих густых бакенбард.

В тот день рабочие как раз достраивали новые деревянные ступени, но для двух девушек положили доску с рейками поверх открытого каркаса. Крис Йенсен стоял наверху и ловил каждую за руку, пока та, покачиваясь и хихикая, взбиралась по настилу.

День во многом повторял первый, но без его гнетущих сторон. Профессор Уик провёл занятие с опытами, где главным действующим лицом снова выступил голосистый воздушный насос, профессор Картер предпринял героическую попытку посвятить новичков в тайны Чосера, мисс Паттон, невозмутимо перекроив годовой план по собственному усмотрению, решительно перенесла внимание из Южной Америки на Британские острова, а юный Сэм Питерс прибавил своему водоплавающему позвоночному ещё пару плавников для пущей выразительности.

И был вечер, и было утро: день второй.