Kitabı oxu: «Хижина у Совиного ручья»

Глава 1. Хижина у Совиного ручья

Утро в лесу начиналось не с солнца, а с ворона.

Тимофей садился на конёк крыши ещё затемно, когда над ельником только-только проступала серая полоса, и принимался ворчать - сначала тихо, будто про себя, потом громче, с хрипотцой, с перекатом в горле, словно старый дед, у которого затекла спина. Он топтался по дранке, стучал клювом в печную трубу и, если Еся не откликалась, слетал на подоконник и бил в стекло так, что звенела рама.

- Слышу, слышу, - сказала она в темноту, не открывая глаз. - Не бранись.

Ворон замолчал, но не улетел. Она знала: сидит, склонив голову набок, и смотрит одним глазом сквозь мутное стекло, проверяет, правда ли проснулась. Тимофею было лет одиннадцать, а может, и больше - отец подобрал его ещё вороненком с перебитым крылом, когда Есе было столько же, сколько теперь этому ворону. Крыло срослось криво, летал Тимофей тяжело, боком, но улетать насовсем так и не захотел. Он считал хижину своей, а людей в ней - чем-то вроде собственной стаи, бестолковой и бескрылой, за которой нужен глаз да глаз.

Еся откинула лоскутное одеяло и опустила ноги на пол. Половицы за ночь выстыли, и холод сразу взялся за пятки. Октябрь в этом году пришёл рано и сразу всерьёз: по утрам на мху лежал иней, вода в кадке у крыльца затягивалась тонкой, как слюда, корочкой, а берёзы у ручья стояли уже почти голые, только на макушках трепетали последние жёлтые монетки.

Она нащупала на лавке шерстяные носки, натянула их, потом валенки с обрезанными голенищами, накинула поверх ночной рубахи старую отцовскую телогрейку. Телогрейка была ей велика, рукава приходилось подворачивать дважды, но Еся всё равно носила её каждое утро. От ватника давно уже не пахло отцом - ни табаком, ни дёгтем, ни смолой, - он пах только ею самой, дымом и сушёной мятой, но рукава всё ещё помнили форму его локтей, и это было почти как объятие.

Печь остыла не до конца. Еся открыла заслонку, пошевелила кочергой золу и нашла под ней несколько живых углей - красных, тихо дышащих. Подложила бересты, сухих лучинок, раздула. Огонь проснулся неохотно, лизнул бересту, свернул её в трубочку, потом вдруг зашумел, загудел в трубе, и по стенам побежали тёплые отсветы.

Хижину построил её отец, Тихон Лукин, двадцать четыре года назад - ещё до того, как Еся родилась. Он сам рубил сосны на склоне за ручьём, сам ошкуривал брёвна, сам вязал углы «в лапу», как когда-то учил его дед. Изба получилась небольшая, но ладная: одна комната с печью посередине, сени, кладовка, крыльцо под навесом. Окна на три стороны - на восход, на полдень и на ручей. Отец говорил, что окно на север прорубают только те, кто любит смотреть на свою тоску, а он свою тоску оставил в городе, вместе с прежней жизнью.

О прежней жизни родители рассказывали мало. Еся знала только, что мать, Варвара, когда-то училась в Петрозаводске на биолога и приехала в эти места летом, на практику, - описывать северные мхи и лишайники. Что отец был тогда лесничим в Камышовке, большом селе за сорок километров отсюда, и что они встретились у старой гати, когда мать провалилась в болото по пояс, а отец вытаскивал её за ремень полевой сумки и ругался такими словами, каких она никогда прежде не слышала. А потом в Камышовке что-то случилось - что-то тёмное, о чём отец не говорил никогда, а мать говорила только шёпотом и только одно: «Люди его обидели, Есенька. Сильно обидели. А лес не обижает. Лес честный».

И они ушли в лес. Насовсем.

Еся поставила на плиту чугунок с водой, бросила в него горсть сушёной брусники, щепоть иван-чая, два листика смородины. Пока вода закипала, она умылась над тазом ледяной водой, растёрла щёки ладонями до красноты и, глядя в маленькое зеркальце, вмазанное отцом в простенок, расплела на ночь заплетённую косу.

Из зеркала на неё смотрела девушка, которую она так и не научилась считать красивой - потому что не с кем было сравнивать. Скуластое лицо, загорелое даже к осени. Глаза серые, с прозеленью, как вода в ручье под ольхой. Брови тёмные, густые, отцовские. Волосы - материны: русые, тяжёлые, ниже пояса, такие густые, что расчёсывать их приходилось по частям, а когда Еся мыла их в бане, они сохли до самого вечера. Мать когда-то говорила, что с такими волосами в старину девушек сватали без приданого. Еся смеялась тогда: кто её посватает, медведь?

Теперь она не смеялась. Ей было двадцать два года, и за последние семь лет она видела людей ровно одиннадцать раз - когда ходила в Камышовку сдавать ягоды и сушёные грибы в лавку бабы Нюры. Одиннадцать раз - и каждый раз возвращалась домой так быстро, как только несли ноги, потому что люди смотрели на неё, как на диковинного зверя, вышедшего из чащи, а она смотрела на них - так же.

Чай заварился. Еся налила себе в глиняную кружку, отрезала ломоть ржаной лепёшки, которую пекла позавчера, и вышла на крыльцо.

Лес стоял тихий, сизый, весь в инее. Совиный ручей, давший имя этому месту, шумел внизу, под обрывом, - неглубокий, быстрый, с каменистым дном и тёмными омутками под корнями. Над ним клубился пар. На той стороне, на старой сухой сосне с расщеплённой вершиной, жил филин. Еся звала его Дедом. Дед жил здесь дольше неё, дольше хижины, а может быть, дольше самого леса - так ей казалось в детстве. Сейчас он, конечно, уже спал в своём дупле, а ночью снова будет ухать, низко и глухо, так что вздрагивают стёкла: «Угу-у… угу-у…»

Тимофей слетел с крыши на перила и требовательно каркнул.

- Держи, разбойник.

Она отломила ему кусок лепёшки. Ворон схватил его, отскочил на дальний край перил, прижал лапой и принялся долбить, косясь на неё недоверчиво, будто она могла передумать.

Внизу, у поленницы, что-то шевельнулось. Рыжий бок, белый кончик хвоста. Огнёвка.

Лисица появилась у хижины прошлой весной - хромая, худая, с передней лапой, раздробленной капканом. Капкан был чужой, браконьерский, Еся нашла его потом в двух верстах отсюда, на звериной тропе у Сухого лога, вырвала из земли вместе с цепью и утопила в болоте. А лиса два дня лежала под крыльцом, скалилась, не давалась в руки, и только на третий, совсем ослабев, позволила себя взять. Еся промыла рану отваром ромашки и тысячелистника, вправила, как умела, кости, наложила лубок из двух ровных щепок и туго забинтовала полосами от старой материной юбки. Лиса прожила в сенях почти месяц. Кусалась. Рычала. Однажды прокусила Есе ладонь до кости. А потом лубок сняли, лапа срослась - неровно, но крепко, - и Огнёвка ушла. Но с тех пор возвращалась. Раз в несколько дней - посидеть у поленницы, посмотреть, получить рыбью голову или кусок требухи, если Еся ставила верши. Не ручная. Но и не чужая.

- Здравствуй, рыжая, - тихо сказала Еся.

Лиса шевельнула ушами и не ушла. Это было больше, чем «здравствуй».

В этом лесу у Еси было много таких знакомых. Ёж, который каждое лето жил под банькой и топал по ночам так, будто там ходил человек в сапогах. Лосиха с белой отметиной на лбу, которую Еся три года назад выпутала из брошенной кем-то проволоки - с тех пор лосиха приходила к ручью каждую осень, иногда одна, иногда с телёнком, и подолгу стояла в ольшанике, глядя на хижину. Семья белок в старой ели за баней. Зайчиха, повадившаяся объедать капусту на огороде. Глухари на дальнем току, которых Еся слушала каждую весну, затаившись в кустах до рассвета. Даже медведь - большой, бурый, старый, - один раз прошёл мимо хижины по краю обрыва, не останавливаясь, только повернул голову, посмотрел на неё, сидевшую на крыльце, долгим рассеянным взглядом, и пошёл дальше. Отец тогда сказал бы: «Признал хозяйку». Но отца уже не было.

Еся допила чай, вернулась в дом и стала собираться.

Осень - главное время. Летом лес кормит сам, бери да не ленись, а осенью нужно успеть взять то, что будет кормить зимой. В кладовке уже стояли ряды берестяных туесков с мочёной брусникой, кадушка с солёными груздями, мешки сушёных белых и подберёзовиков, связки лука, которые Еся выращивала на крошечном огороде за баней, кринки с топлёным медом из диких бортей, мешочек ржаной муки, купленной ещё летом в Камышовке на деньги за чернику. Под полом, в холодном погребе, лежала картошка и морковь. На чердаке сушились травы: зверобой, душица, чабрец, пижма, багульник, корень валерианы, кора ивы, сосновые почки, листья брусники и толокнянки. Мать научила Есю различать их ещё до того, как научила читать. «Вот это - от жара, вот это - от кашля, вот это - чтобы рана не гнила, а вот этого, доченька, никогда не трогай, это смерть».

Но клюква ещё не была собрана. И опята на старых вырубках за Чёрным логом шли последней, поздней волной, - Еся видела их там в прошлое воскресенье, целые семьи, золотистые, плотные, облепившие пни так густо, что не видно было коры. Ещё неделя - и ударят настоящие морозы, и тогда всё, до весны.

Она надела шерстяную юбку поверх штанов, толстый свитер, отцовскую телогрейку, повязала голову платком. Взяла большую корзину, нож, холщовый мешок, моток верёвки, - без верёвки отец в лес не ходил никогда и её приучил. Сунула в карман коробок спичек в жестяной банке, ломоть лепёшки, луковицу. Закинула за плечо старую двустволку - не для охоты, она не охотилась, - а так, на всякий случай. В лесу бывают разные встречи.

У крыльца остановилась, как останавливалась каждый раз, и повернулась к двум берёзам на пригорке за огородом.

Под берёзами лежали два камня. Не надгробия, просто два гладких валуна, которые Еся семь лет назад прикатила с ручья и поставила в изголовье. На одном отец ещё при жизни выбил стамеской: «ВАРВАРА». На другом выбивала уже она сама, неумело, три дня, сбивая в кровь пальцы: «ТИХОН».

- Я за клюквой, мама. И за опятами, к Чёрному логу. К вечеру вернусь.

Берёзы молчали. Ветер шевельнул ветки, сбросил несколько жёлтых листьев на камни.

- Знаю, что далеко. Но я осторожно. Я всегда осторожно.

Она и правда всегда была осторожна. Семь лет одна - неосторожные в лесу так долго не живут.

Тропа к Чёрному логу шла сначала вдоль ручья, по высокому берегу, через светлый сосновый бор, где под ногами пружинил белый мох-ягель и пахло смолой даже в холод. Потом сворачивала на восток, спускалась в низину, где стояли старые замшелые ели, тёмные, неподвижные, обвешанные бородами лишайника. Мать называла эти лишайники «бородой лешего» и рассказывала, что они растут только там, где воздух совсем чистый, где нет никаких городов и машин на сотни вёрст. Еся тогда спросила: а что такое «сотни вёрст»? И мать долго думала, а потом сказала: «Это значит - очень далеко. Так далеко, что можно идти всю жизнь».

Еся шла быстро, привычно, ставя ноги так, чтобы не хрустнула ветка, - тоже отцовская наука. Лес вокруг жил своей утренней жизнью: где-то в вершинах пересвистывались синицы, сойка орала, предупреждая всех о человеке, по стволу осины сновал поползень, вниз головой, словно для него не существовало земного притяжения. Под ногами шуршали листья. Иней таял на солнце, и с ветвей падали тяжёлые холодные капли - за шиворот, на лицо, на руки.

На болоте за низиной клюква лежала красными россыпями прямо на мху - крупная, тугая, тронутая первым морозом, от которого она становится слаще. Еся собирала её, стоя на коленях, горсть за горстью, и мысли её, как всегда в такие минуты, уходили далеко - туда, куда она не любила их отпускать.

В последнее время это случалось всё чаще. Особенно по вечерам, когда темнело уже к пяти, и долгие часы до сна нечем было заполнить - она перечитала все материны книги по многу раз, все сорок три, от «Определителя высших растений Карелии» до потрёпанного «Евгения Онегина» без обложки. Она знала их почти наизусть. Знала, что Онегин дурак, а Татьяна - бедная, но сильная, и что любовь, наверное, - это что-то такое, от чего не спят ночами и пишут письма. Только писать ей было некому.

Иногда, особенно зимой, когда за окном выла метель и Тимофей прятался в сенях, ей начинало казаться, что весь мир уже кончился. Что за лесом ничего нет - ни Камышовки, ни Петрозаводска, ни тех городов, о которых рассказывала мать, где дома в двадцать этажей и по улицам ездят троллейбусы, похожие на синие сундуки на колёсах. Что она одна - последняя. Как филин Дед на своей мёртвой сосне.

Тогда она выходила на крыльцо, под звёзды, и кричала в лес - просто так, без слов. И лес отвечал эхом. И от эха становилось ещё страшнее, потому что эхо - это тоже только ты сама.

Еся тряхнула головой, отгоняя мысли, и встала с колен. Корзина была полна наполовину. Хватит на клюкву. Теперь опята.

Чёрный лог начинался за болотом. Глубокий овраг с крутыми глинистыми склонами, заросший ольхой, черёмухой и малинником, по дну которого бежал безымянный ручеёк, впадавший потом в Совиный. Логом его прозвали за то, что солнце в него почти не заглядывало: даже в июльский полдень там стоял сырой полумрак, и пахло прелью, грибами и холодной глиной. Отец не любил это место. Говорил, что склоны там коварные - после дождей глина плывёт, и можно съехать вниз вместе с деревом. А ещё говорил, что лет тридцать назад в логу пропал охотник из Камышовки, и нашли его только весной.

Еся не боялась Чёрного лога. Она вообще мало чего боялась в лесу. Но всегда помнила отцовские слова и всегда шла по самому краю, по старой лосиной тропе, где корни сосен держали землю крепко, как переплетённые пальцы.

Солнце поднялось уже высоко и светило сквозь голые берёзы косо, золотыми полосами. Пахло дымом - странно, откуда здесь дым? - нет, просто прелым листом, грибами, холодом. Где-то далеко, на западе, за много вёрст, глухо прогудело - то ли гром запоздалый, то ли самолёт. Самолёты Еся видела иногда: серебристые крестики высоко в небе, тянущие за собой белые нитки. Отец говорил, что в каждом таком крестике сидит по двести человек и все они летят куда-то, торопятся, и никто из них никогда не узнает, что внизу, под ними, стоит хижина у Совиного ручья и на крыльце сидит девочка с косой и смотрит вверх.

Она шла по краю оврага, высматривая опята, и думала о том, что вчера ночью был сильный ветер - с юго-запада, сырой и злой, с дождём вперемешку со снегом. Деревья стонали до самого утра. В такие ночи Еся спала плохо: всё казалось, что в шуме ветра кто-то кричит. Она даже вставала один раз, выходила в сени, прислушивалась. Но кругом был только лес - гудящий, качающийся, тёмный. И Дед молчал на своей сосне, что было совсем уж странно: филин всегда ухал в непогоду.

Сейчас лес был тихий, умытый, как после бани.

Еся увидела опята - большую семью, облепившую ствол поваленной осины на самом краю склона, - и опустилась на колени, доставая нож. Срезала по одному, аккуратно, оставляя корешки в древесине: мать учила, что грибница - это как корень у дерева, её нельзя рвать, иначе на будущий год ничего не вырастет.

И тогда сойка, сидевшая над ней на ольхе, вдруг заорала - не так, как кричит сойка на человека, а иначе: резко, тревожно, захлёбываясь.

А следом за ней, хрипло, с надрывом, где-то совсем рядом каркнул Тимофей. Ворон увязался за ней, как это иногда бывало, и теперь кружил над оврагом, тяжело, боком, низко-низко, почти касаясь крылом верхушек ольхи. Кружил над одним и тем же местом. И кричал.

Еся подняла голову.

Ворон так кричал только однажды - семь лет назад, в апреле, над чёрной водой разлившейся реки.

Она положила нож в корзину, медленно поднялась на ноги и подошла к самому краю оврага, туда, где рыжая глина была свежей, разрытой, и молодая ольха лежала вывернутой с корнем, будто по склону сверху вниз проволокли что-то тяжёлое.

И посмотрела вниз.

Глава 2. Зима без них

Семь лет назад весна пришла внезапно, будто кто-то распахнул дверь.

Ещё в конце марта лес стоял по пояс в снегу, а в первых числах апреля с юга подул тёплый влажный ветер, и за три дня всё поплыло. Снег осел, почернел, пошёл ручьями. С крыши хижины днём и ночью лило, как из ведра. Совиный ручей, обычно смирный, вздулся, побурел и ревел под обрывом так, что в доме дрожали кружки на полке. А дальше, за сосновым бором, в двух верстах к югу, пошла Лумба - большая лесная река, в которую впадал их ручей. Пошла страшно: с треском, с гулом, со стоном ломающегося льда, который слышно было даже в хижине.

Есе было пятнадцать. Она стояла на крыльце, слушала этот далёкий гул и чувствовала, как внутри что-то сжимается.

- Не бойся, - сказал отец, проходя мимо и трепля её по голове. - Это лес чистится. Каждый год так.

Но в тот год было не так, как каждый.

На Лумбе, у излучины, у отца стояла лодка - старая, смолёная, вытащенная на берег и перевёрнутая вверх дном ещё осенью. Лодка была их единственной дорогой к Камышовке летом: по Лумбе, а потом по протоке - шесть часов на вёслах против полутора дней пешком через болота. Отец берёг её, как берегут коня. А в ту весну вода поднялась выше, чем он рассчитывал, и на четвёртый день половодья он сказал за завтраком:

- Схожу к излучине. Как бы лодку не унесло.

Мать посмотрела на него долгим взглядом. Она тогда уже болела - всю зиму кашляла, сухо, надсадно, по ночам, и похудела так, что кольцо, которое отец когда-то сделал ей из медной проволоки, болталось на пальце. Но в то утро она сидела прямо и смотрела на него так, как смотрят, когда хотят остановить, но знают, что не остановят.

- Тиша. Не ходи.

- Варя, без лодки нам летом никак. Я только гляну. Если что - привяжу повыше и назад.

- Тиша…

Он поцеловал её в макушку, потом Есю в лоб - колюче, бородой, как всегда, - взял топор, верёвку и ушёл. Тимофей полетел за ним. Ворон всегда летал за отцом.

Еся помнила, как стояла у окна на полдень и смотрела, как отцовская спина в серой телогрейке мелькает между стволами - всё меньше, меньше, - а потом пропадает совсем. Помнила, как мать закашлялась у печи, долго, мучительно, и потом сказала тихо, ни к кому не обращаясь:

- Господи, сохрани его.

Мать не верила в Бога. Никогда. Она верила в мхи и лишайники, в фотосинтез, в круговорот веществ в природе - так она сама говорила. Есе стало страшно от этих слов больше, чем от рёва реки.

Отец не вернулся ни к обеду, ни к вечеру.

В сумерках прилетел Тимофей. Он не сел на крышу, как обычно, а бился в окно - крыльями, клювом, всем телом, - и кричал. Так, как Еся никогда прежде не слышала. Как кричит не птица, а человек.

Она выбежала на крыльцо. Ворон взлетел, отлетел шагов на двадцать, сел на ветку, снова закричал. Снова взлетел. Он звал.

- Сиди дома! - крикнула мать, но Еся уже бежала.

Она бежала через сосновый бор в темноте, по колено в мокром снегу, падала, вставала, и всё время слышала над собой хриплый крик ворона. Добежала до Лумбы, когда уже совсем стемнело. Река была огромной - шире, чем Еся когда-либо видела: она залила луга, ушла в лес, и по чёрной воде с шорохом и скрежетом плыли льдины - белые, серые, громадные, как крыши домов. Тимофей кружил над водой, над одним местом у излучины, где из реки торчала верхушка затопленной ивы. Кружил и кричал.

Лодки на берегу не было. Отца - тоже.

Еся звала его до хрипоты. До тех пор, пока голос не пропал совсем и из горла не стал выходить только сиплый шёпот. Потом сидела на мокром пне у самой воды, обхватив колени, и смотрела, как льдины идут и идут мимо, бесконечно, равнодушно, одна за другой. Под утро за ней пришла мать - бледная, задыхающаяся, в одном платке поверх ночной рубахи, - и увела домой.

Отца нашли через одиннадцать дней. Не нашли даже - Лумба сама вернула его, когда вода начала спадать: вынесла на песчаную косу в трёх верстах ниже по течению, рядом с перевёрнутой лодкой. Наверное, он пытался удержать её, когда лёд пошёл, - так потом решила мать. Наверное, верёвка захлестнула руку. Наверное, льдина ударила. Наверное. Никто не знал.

Они похоронили его вдвоём под берёзами на пригорке. Мать выбрала это место - сказала, оттуда видно и ручей, и дом. Могилу копали два дня: земля ещё не оттаяла до конца, и под тонким слоем грязи лежал лёд. Мать копала, сколько могла, потом садилась на край и кашляла, а Еся продолжала одна, стиснув зубы и не позволяя себе плакать, потому что если бы она заплакала, то уже не смогла бы остановиться и не докопала бы.

Заплакала она потом. Ночью. Беззвучно, в подушку, чтобы не услышала мать. А мать, оказывается, слышала - и плакала тоже, за перегородкой, так же беззвучно. Они узнали об этом только через много недель, когда уже могли об этом говорить.

Лето того года Еся помнила кусками. Как будто кто-то вырвал из книги половину страниц, а остальные перепутал.

Помнила, как мать учила её рубить дрова: «Не силой, Есенька, - глазом. Найди трещину. Дерево само скажет, где ему расколоться». Как учила ставить верши в ручье, солить грибы, коптить рыбу, чинить крышу, точить топор на мокром камне. Как сидела вечерами на крыльце, закутанная в два платка даже в июльскую жару, и диктовала ей - что от чего, что когда, что где. Будто торопилась. Будто знала.

Она и знала.

- Может, в Камышовку? - спросила однажды Еся. - Там врач есть. Баба Нюра говорила, фельдшерица.

Мать покачала головой.

- Не дойду я, доченька. Сорок вёрст. Через Гнилое болото. Ты меня не дотащишь, а я не дойду.

- По реке, на…

И осеклась. Лодки больше не было.

Мать взяла её за руку. Рука была горячая и сухая, как берёзовый лист в августе.

- Слушай меня, Есения. Слушай и запоминай, я два раза говорить не буду, сил нет.

Еся кивнула.

- Когда меня не станет - а станет скоро, не реви, я знаю, о чём говорю, я биолог, - ты можешь остаться здесь. Ты справишься. Ты сильная, ты в отца. Лес тебя знает, и ты его знаешь. Но запомни: человек не должен жить один. Не может. Он может выжить, но жить - нет. Это как дерево без леса: стоит, но ветер его рано или поздно свалит.

- Мам…

- Подожди. - Мать прикрыла глаза, отдышалась. - Твой отец ушёл от людей, потому что люди сделали ему очень больно. Там, в Камышовке… Был один человек. Рогов. Лесом торговал, вывозил его без всяких бумаг, целыми эшелонами. Отец твой, лесничий, его поймал и написал куда следует. А Рогов… Рогов сделал так, что виноватым оказался отец. Сгорела контора лесничества, и в ней - сторож, старик Пахомыч. Рогов сказал, что это Тихон поджёг, чтобы спрятать, что сам воровал. Бумаги нашлись, свидетели нашлись. Его бы посадили, Есенька. Надолго. Мы ушли ночью. И с тех пор…

Она закашлялась. Долго, страшно. Еся держала её за плечи и чувствовала под ладонями каждую косточку.

- С тех пор мы здесь, - договорила мать хрипло. - Отец не простил. Ни Рогова, ни людей, которые поверили. Но я тебе так скажу: не все люди такие. Далеко не все. Есть баба Нюра. Есть… Есть, наверное, и другие. Ты не бойся их. Когда-нибудь - не сейчас, может, через год, может, через десять, - уходи к людям. Или…

Она вдруг улыбнулась - слабо, но по-настоящему, впервые за много месяцев.

- Или люди придут к тебе. Так тоже бывает. Я ведь тоже когда-то пришла к твоему отцу из ниоткуда. Провалилась в болото у его гати, и он меня вытащил. И всё.

Она помолчала.

- У бабы Нюры, в Камышовке, хранится свёрток. Я отдала его ей ещё в тот год, когда ты родилась. Там твоё свидетельство. Ты ведь родилась не здесь - я ходила рожать в Камышовку, к фельдшерице, в мае, и баба Нюра меня потом выхаживала. Ты записана. Ты есть, Есения Тихоновна Лукина. Ты не лесной зверёк. Запомни.

- Запомню.

- И ещё. В сундуке, под книгами, - мои письма. Я писала их тебе, пока болела. На каждый год - по одному. Открывай в свой день рождения. Только не раньше. Обещай.

- Обещаю.

Мать умерла в конце августа, тихой ночью, когда в лесу падали первые листья и Дед ухал на своей сосне особенно низко и долго. Еся спала рядом, на полу, у кровати, - последние недели она всегда так спала, - и проснулась от тишины. От того, что больше не слышно было хриплого, натужного дыхания, которое она слушала каждую ночь, считая вдохи, как другие считают овец.

Она похоронила мать рядом с отцом. Одна. Копала три дня - земля в августе была мягкой, но Еся была одна, и ей было пятнадцать, и руки у неё к концу третьего дня стали как чужие.

А потом пришла зима.

Первую зиму Еся почти не помнила - только холод и голод. Она плохо рассчитала запасы: не знала, сколько нужно одному человеку на всю долгую северную зиму, а до весны оставалось бесконечно далеко. Дров тоже не хватило - к февралю пришлось ходить за сушняком в лес по пояс в снегу, на самодельных лыжах, которые отец сделал ей когда-то из двух ровных берёзовых досок, и тащить вязанки на санках, падая и плача от бессилия. Однажды, в лютый январский мороз, когда трещали деревья и воздух звенел, она не смогла растопить печь - отсырели спички. Еся просидела всю ночь, закутавшись во все одеяла и прижимая к себе Тимофея, который в ту зиму жил в доме, и думала, что до утра не доживёт. Дожила. Утром нашла в отцовском ящике кремень и кресало, и после трёх часов попыток, с ободранными в кровь костяшками, высекла искру на трут.

С тех пор она держала спички в жестяной банке, туго закрытой, а кремень - всегда при себе, в кармане.

В ту же зиму к хижине пришли волки. Трое. Худые, серые, со светящимися в темноте глазами. Ходили вокруг дома три ночи подряд, выли, нюхали дверь. Еся сидела с двустволкой у окна, не смыкая глаз, и на третью ночь, когда один из них подошёл совсем близко к крыльцу, выстрелила - в воздух, над головой. Грохот был такой, что посыпалась сажа из печи. Волки ушли и больше не возвращались. Но после этого Еся долго не могла спать по ночам, вздрагивала от каждого шороха, и до весны так и спала сидя, у окна, с ружьём на коленях.

Весной - в мае, когда сошёл снег и подсохли тропы, - она пошла в Камышовку. Впервые одна. Шла полтора дня, ночевала в старой охотничьей избушке у Гнилого болота, которую показал ей когда-то отец. Вышла к селу на рассвете - грязная, худая, в отцовской телогрейке и материных сапогах, на два размера больше, - и долго стояла на опушке, глядя на крыши, на дымки из труб, на собак, на людей, которые ходили по улице и не знали, что она здесь. Ей было так страшно, как не было даже в ту ночь с волками.

Баба Нюра узнала её сразу. Она стояла у своей лавки - маленькая, круглая, в пуховом платке, - и, когда Еся подошла, долго смотрела на неё, а потом всплеснула руками и закричала:

- Батюшки! Варькина дочка! Есенька! А мать-то где? А Тихон?

И Еся, которая полгода не плакала - ни разу, ни одной слезинки, с того самого дня, как закопала мать, - вдруг упала ей на грудь и разревелась так, как ревут только маленькие дети.

Баба Нюра продержала её у себя неделю. Отмыла в бане, отпоила молоком, накормила так, что Есю два дня мутило с непривычки. Расспрашивала, качала головой, плакала, крестилась. Показала свёрток - тот самый, материн: свидетельство о рождении, справку из фельдшерского пункта, материн студенческий билет, фотографию, на которой родители стояли молодые, смеющиеся, обнявшись, на фоне какой-то реки. Еся смотрела на эту фотографию весь вечер и не могла насмотреться: она никогда не видела, чтобы отец так смеялся.

- Оставайся, - уговаривала баба Нюра. - Куда ты одна? В лес? Девка молодая, пропадёшь! Оставайся, я тебя к себе пропишу, в школу пойдёшь, хоть в вечернюю, работу найдём…

Еся слушала её и смотрела в окно - на улицу, по которой с рёвом проезжал грузовик с брёвнами, на мужиков, которые курили у сельсовета и хохотали громко, грубо, на мальчишек, которые бросали камнями в собаку. Смотрела - и чувствовала, как внутри всё сжимается и просится назад, туда, где тихо, где шумит ручей и ухает филин.

В сельсовете висела доска почёта. Баба Нюра водила её туда за какой-то справкой, и Еся случайно увидела на доске фотографию: грузный седой мужчина с тяжёлым подбородком, а под ним подпись - «Рогов Геннадий Петрович, директор ЛПХ "Камышовский", почётный гражданин района».

Она ушла на восьмой день. Рано утром, пока баба Нюра спала. Оставила на столе записку: «Спасибо. Я вернусь. Не ищите меня». Взяла только свёрток с документами - и то, подумав, вернула его обратно в комод: в лесу бумаги отсыреют, а здесь будут целы.

С тех пор прошло шесть лет.

Еся научилась всему. Научилась рассчитывать запасы на зиму так, что к весне ещё оставалось. Научилась заготавливать дрова с лета, чинить печь, перекладывать дранку на крыше, ставить силки - не на зверя, на рыбу и на ягоды, на зверей она силков не ставила никогда. Научилась лечить - себя и других: однажды сама зашила себе рану на бедре, когда напоролась на сук, - суровой ниткой, прокипячённой в котелке, глядя в зеркальце и закусив кожаный ремень. Научилась разговаривать вслух - с вороном, с лисой, с филином, с берёзами на пригорке, - чтобы не забыть, как звучит человеческая речь.

Каждый год, в мае, в свой день рождения, она открывала одно материно письмо. Их было семь. Осталось одно - последнее, на двадцать третий год. Еся берегла его, как берегут последнюю спичку.

И каждый год она ходила в Камышовку - раз, иногда два, - сдавала бабе Нюре ягоды, грибы, сушёные травы, брала в обмен муку, соль, спички, керосин, иголки, нитки, лекарства из фельдшерского пункта. Баба Нюра каждый раз уговаривала её остаться. И каждый раз Еся уходила.

Она не знала, чего ждала. Может быть, того, о чём говорила мать: что когда-нибудь люди придут к ней сами. Но люди не приходили. За шесть лет к хижине у Совиного ручья не вышел ни один человек - ни охотник, ни грибник, ни геолог. Слишком далеко. Слишком глухо. Даже браконьеры, ставившие капканы у Сухого лога, ни разу не дошли до ручья.

Лес был честный. Лес не обижал. Но лес и не отвечал - только эхом.

…И вот теперь Тимофей кружил над Чёрным логом и кричал тем самым криком, каким кричал семь лет назад над чёрной водой Лумбы.

Еся стояла на краю оврага, вцепившись рукой в ствол молодой сосны, и смотрела вниз.

Склон в этом месте был свежим, рваным: глина съехала широким языком, обнажив корни, увлекая за собой камни, ветки, вывороченную с корнем ольху. Внизу, на самом дне лога, у мутного, вздувшегося после ночного дождя ручейка, лежала ольха - поперёк потока. А под ней, наполовину в воде, наполовину на берегу, лицом вниз, раскинув руки, лежал человек.

Яркая куртка - оранжевая, такая яркая, какой в лесу не бывает ни у одного зверя, ни у одной птицы, ни у одного листа. Тёмные волосы, слипшиеся от грязи и крови. Одна нога неестественно вывернута. Рядом, на камнях, - разбитый рюкзак, из которого высыпалось что-то блестящее, металлическое.

Человек не шевелился.

Тимофей сел на ольху прямо над ним, сложил крылья и замолчал.

И в наступившей тишине Еся услышала собственное сердце - оно стучало так громко, будто хотело выскочить и первым скатиться по склону вниз.

Глава 3. Находка

Она спустилась, не помня как.

Потом, много позже, Еся не могла вспомнить ни одного шага этого спуска. Помнила только, что в какой-то момент поехала по мокрой глине на спине, цепляясь руками за корни, а двустволка больно колотила её по рёбрам. Что ободрала ладонь о камень. Что корзина с клюквой осталась наверху, и клюква, наверное, рассыпалась. Что ручей на дне оказался ледяным - таким, что ноги в валенках сразу онемели до колен.

Она упала рядом с человеком на колени, прямо в воду, и замерла, боясь дотронуться.

Вблизи он был огромным. Или ей так показалось, потому что она никогда не видела так близко чужого мужчину - только отца. Широкие плечи под оранжевой курткой, мокрой насквозь, тяжёлой от воды и глины. Длинные ноги в каких-то странных штанах - плотных, гладких, с множеством карманов на застёжках. Ботинки - высокие, на толстой рифлёной подошве, со шнурками, продетыми в металлические крючки. Одна нога, левая, лежала так, как не может лежать нога живого человека: вывернута ниже колена вбок, под углом.

Лицо было в воде. Наполовину. Ручей перекатывался через щёку, через приоткрытый рот.

- Господи, - прошептала Еся, точно как мать когда-то. И сама не заметила.

Она схватила его за плечи и потянула. Он был тяжёлым, как мокрое бревно. Она потянула снова, упираясь ногами в скользкие камни, и сумела перевернуть его на спину, вытащить голову и плечи из воды на берег, на мокрую гальку.

Лицо у него было белым - не бледным, а именно белым, как береста, с синевой у губ и под глазами. Через лоб, от виска к темени, тянулась рваная рана, из которой всё ещё сочилась кровь, смешиваясь с водой и глиной. Тёмная щетина на щеках. Прямой нос. Ресницы - длинные, слипшиеся. Губы - синие.

Еся прижала пальцы к его шее, под челюстью, туда, где мать учила искать жизнь у зверя и у человека.

Ничего.

Она передвинула пальцы. Прижала сильнее. Задержала дыхание. Ничего, ничего, ничего…

И вдруг - толчок. Слабый, как удар крыла бабочки о стекло. Пауза - такая долгая, что Еся успела подумать: показалось. И ещё толчок.

Живой.

Она наклонилась к его губам. Дыхание было - едва заметное, поверхностное, но было. Холодное, как из погреба.

- Живой, - сказала она вслух. Голос дрожал. - Слышишь? Ты живой. Ты только не уходи. Не уходи, слышишь?

Он не слышал. Глаза оставались закрытыми.

Еся села на пятки и заставила себя думать. Мать всегда говорила: в беде сначала думай, потом делай, а бойся потом, когда всё кончится. Бояться будешь вечером, у печки, с кружкой чая.

Думай.

Он замёрз. Сильно, страшно - пролежал в ледяной воде, может, всю ночь. Мать рассказывала: у замёрзших сердце бьётся медленно, а потом останавливается. Его надо согреть, и как можно скорее. Но здесь, на дне оврага, в мокрой одежде, его не согреть - костёр не спасёт, только оттянет. Нужна печь. Нужна хижина.

До хижины шесть вёрст. По прямой - меньше, но по прямой не пройти: болото, бурелом.

Он тяжёлый - пудов пять, не меньше. Может, больше. Она его не унесёт. Значит - тащить.

Нога сломана. Если тащить так - кость прорвёт кожу, будет кровь, будет гниль. Значит, сначала нога.

Голова разбита. Значит - повязка, хоть какая-нибудь, хоть временная.

Еся сбросила с плеча двустволку, сняла отцовскую телогрейку, потом свитер, оставшись в одной холщовой рубахе. Холод сразу вцепился в плечи, но она не обратила внимания. Разорвала подол рубахи - длинной, до колен, материной, - на широкие полосы. Одной полосой туго обмотала голову незнакомца, поверх раны, закрепив узлом. Кровь сразу проступила тёмным пятном, но перестала течь по лицу.

Потом нога. Мать учила её вправлять кости зверям - Огнёвке, зайцу, однажды даже косуле. Человеку - никогда. Но кость есть кость.

Еся нашла на берегу две прямые ольховые жерди, обрубила их ножом до нужной длины. Взялась обеими руками за ботинок, упёрлась коленом ему в бедро и - на счёт «три», как отец, когда вытаскивал занозы, - потянула и повернула.

Внутри что-то хрустнуло. Глухо, мерзко.

И человек, который до этого лежал, как мёртвый, вдруг выгнулся дугой и закричал - хрипло, страшно, нечеловечески. Глаза его распахнулись - тёмные, почти чёрные, мутные, ничего не видящие, - уставились в небо над оврагом. А потом закатились, и он снова обмяк.

Еся сидела над ним и тряслась так, что стучали зубы. Но нога теперь лежала ровно. Прямо.

- Прости, - шептала она, приматывая жерди полосами от рубахи - выше колена, ниже колена, у щиколотки. - Прости, прости. Я не умею с людьми. Я только со зверями. Прости.

Когда лубок был готов, она огляделась.

Волокуша. Отец делал волокуши, когда таскал из лесу мясо или брёвна: две длинные жерди, крест-накрест перекладины, и что-нибудь сверху, чтобы положить груз. Еся срубила две молодые ольхи - длинные, гибкие, в руку толщиной, - обрубила ветки, связала верёвкой концы. Перекладины сделала из сучьев. Поверх натянула телогрейку, рукавами привязав к жердям. Получилось кривое, неуклюжее, но прочное.

Перетащить его на волокушу было труднее всего. Он был тяжёлым, мокрым, безвольным. Она тянула за плечи, за ремень, за куртку. Плакала от бессилия. Ругалась отцовскими словами - теми самыми, которых когда-то никогда не слышала мать. И в конце концов перетянула.

Привязала его к волокуше верёвкой - через грудь, через пояс, через колени. Накрыла сверху своим свитером, хоть и понимала, что толку от свитера мало. Взвалила на себя двустволку. Подобрала с камней разбитый рюкзак - зачем-то; потом не могла объяснить зачем, просто рука сама потянулась. Рюкзак был тяжёлым, в нём что-то перекатывалось и звякало.

Потом встала между жердями, взялась за концы - и потянула.

Волокуша сдвинулась. На вершок.

Еся упёрлась ногами в гальку, наклонилась вперёд всем телом, почти легла на воздух - и потянула снова. Сдвинулась ещё. Ещё.

Так она и пошла.

Выбраться по склону оврага было невозможно - слишком круто. Она повела волокушу вниз по течению ручья, по дну лога, туда, где - она знала - склоны становились пологими и Чёрный лог открывался в низину у болота. Это было лишних две версты. Но других путей не было.

Шла по воде, по камням, по скользким корням, через завалы бурелома, которые приходилось обходить или разбирать руками. Через каждые сто шагов останавливалась, опускала жерди, падала на колени рядом с ним и проверяла: дышит? Дышит. Сердце? Бьётся. Еле-еле, но бьётся.

Тимофей летел над ней, перелетая с дерева на дерево, и молчал. Только иногда, когда она останавливалась слишком надолго, хрипло каркал, будто подгонял: давай, давай, иди.

На выходе из лога, у края болота, она увидела Огнёвку. Лиса сидела на кочке и смотрела на неё. Не убежала, когда Еся подошла. Только встала, вильнула хвостом и пошла вперёд - по краю болота, мелкой рысью, оглядываясь. И Еся вдруг поняла, что лиса ведёт её коротким путём - по твёрдым кочкам, по звериной тропе, где мох держит, где не проваливаешься по колено.

Она не знала, правда ли это или ей только кажется. Но пошла за лисой.

К середине пути солнце ушло за лес, и стало быстро темнеть. Октябрьские сумерки коротки: только что был день - и уже синие тени, и уже холод, который пробирает до костей, и мокрая рубаха на спине леденеет и становится твёрдой, как кора. Руки Еся давно не чувствовала. Плечи горели так, будто на них положили раскалённые угли. Ноги подкашивались.

В какой-то момент она упала. Просто упала лицом в мох - ноги отказали - и лежала, слушая, как колотится сердце, и думала, что больше не встанет. Что сейчас полежит немного, совсем чуть-чуть, а потом…

Сзади, с волокуши, донёсся звук.

Еся подняла голову.

Человек шевелил губами. Глаза закрыты, лицо по-прежнему белое, но губы шевелились, и с них срывались слова - бессвязные, хриплые, едва слышные.

Она подползла к нему на четвереньках, наклонилась к самому лицу.

- …Лида… - шептал он. - Лида… не говори отцу… я сам… сам…

Лида.

Еся не знала, почему у неё вдруг сжалось сердце. Она ведь видела его впервые в жизни. Он был для неё никем - просто человеком, которого надо спасти, как надо было спасти Огнёвку, или лосиху, или Тимофея. Но имя ударило - неожиданно, больно. Лида. Наверное, жена. У такого, наверное, есть жена. И, наверное, она красивая, как те женщины на картинках в материных журналах, которые Еся рассматривала в детстве до дыр, - с короткими стрижками, в узких платьях, с губами, накрашенными красным.

И эта Лида сейчас где-то ждёт его. Не знает, что он лежит здесь, на волокуше, посреди тёмного болота, за сотни вёрст от неё.

- Я тебя донесу, - сказала Еся. - Слышишь? Донесу. И ты вернёшься к своей Лиде. Я обещаю.

Она встала. Как - не знала. Просто встала, взялась за жерди и пошла.

Последнюю версту она не помнила совсем. Помнила только, что было совсем темно, и что вела её не лиса, а Дед - филин, который вдруг заухал впереди, в темноте, низко и глухо, - «угу-у… угу-у…» - и она шла на этот звук, как на огонёк. И что над ней шумели сосны. И что под ногами наконец оказалась знакомая тропа, твёрдая, утоптанная, вдоль Совиного ручья.

И что из темноты выплыла хижина - чёрная, родная, с белым пятном берёзовой поленницы у крыльца.

Она втащила волокушу на крыльцо, потом через сени - в дом, волоком, через порог, ударив его ногой о косяк. Он застонал. Хорошо. Стонет - значит, живой.

Печь почти погасла - только угли тлели под золой. Еся набросала в топку сразу охапку дров, распахнула заслонку и, не дожидаясь, пока разгорится, зажгла керосиновую лампу. В тёплом жёлтом свете он показался ей ещё бледнее, ещё мертвее.

Одежду пришлось резать ножом - она не поддавалась, мокрая, задубевшая на холоде, с незнакомыми застёжками, которые Еся не понимала, как расстегнуть: какие-то металлические зубчики, сцепленные друг с другом, и маленький язычок, который не хотел двигаться. Она разрезала куртку, свитер под ней, какую-то тонкую чёрную рубашку, которая обтягивала тело, как вторая кожа. Штаны резала по шву - от пояса до лубка. Ботинки сняла, ослабив шнурки. Носки - толстые, шерстяные, хорошие - тоже мокрые насквозь.

Когда она закончила, он лежал на полу перед печью совсем голый, и Еся впервые в жизни видела голого мужчину.

Она не позволила себе смотреть. То есть смотрела - но не так. Смотрела, как мать учила смотреть на раненого зверя: где ещё раны, где синяки, где переломы. Синяки были везде - на рёбрах, на плечах, на бедре. На правом боку - длинная ссадина, содранная кожа. Кровь. Грязь. Но других переломов, кажется, не было. Рёбра, когда она осторожно надавливала на них, не проваливались. Руки целы.

И кожа - ледяная. Под пальцами - как камень зимой.

Еся вытерла его досуха холщовым полотенцем, растирая изо всех сил - руки, ноги, грудь, спину, - пока кожа не начала розоветь. Перетащила его на свою кровать - это было почти так же трудно, как поднять его на волокушу. Укрыла всеми одеялами, какие были в доме: лоскутным, двумя шерстяными, материной шубой из овчины, отцовским тулупом. Положила к ногам нагретые на печи камни, обёрнутые тряпками.

Он всё равно дрожал. Мелко, непрерывно, всем телом. Зубы стучали. Губы оставались синими.

И Еся вспомнила, что рассказывала мать о тех, кого спасают из снега. Об охотниках, которые замерзают в тайге. О том, что лучшая печь для замёрзшего человека - другой человек. Живое тепло. Кожа к коже.

Она стояла у кровати долго. Минуту? Две? Пять? Смотрела на его белое лицо, на мокрые тёмные волосы на подушке, на руку, бессильно лежащую поверх одеяла, - большую, с длинными пальцами, с ободранными костяшками.

Потом сказала вслух - себе, ему, родителям под берёзами, всему лесу:

- Это не стыдно. Это чтобы он жил.

И сняла с себя всё мокрое, всё до последней нитки, и скользнула к нему под одеяла.

Он был холодным, как речной валун. Прикосновение обожгло её - в первую секунду ей показалось, что она легла на лёд. Еся стиснула зубы, обняла его, прижалась всем телом - грудью к его груди, животом к животу, обвила его руками и одной ногой, осторожно, чтобы не задеть лубок. Уткнулась лицом ему в плечо. От него пахло речной водой, глиной, кровью и ещё чем-то незнакомым, резким и чистым - она потом узнает, что это называется мылом.

Так они и лежали - долго, очень долго, пока гудела печь и потрескивали дрова, пока за окном шумели сосны и ухал Дед.

Постепенно дрожь стала утихать. Его тело под её руками перестало быть камнем - сначала стало просто холодным, потом прохладным, потом… Еся почувствовала, как в нём проснулось тепло. Медленно, будто огонёк, раздуваемый на мокром труте. Дыхание стало глубже, ровнее. Сердце под её щекой стучало теперь чаще и сильнее - тук, тук, тук.

И в какой-то момент он вздохнул - глубоко, прерывисто - и во сне, не открывая глаз, обнял её в ответ. Положил тяжёлую руку ей на спину и притянул к себе, как притягивают к себе что-то давно знакомое и родное.

Еся замерла. Сердце у неё колотилось теперь так, что, наверное, было слышно на том берегу ручья.

- Лида, - прошептал он ей в волосы.

И уснул - по-настоящему, глубоко, спокойно.

Еся лежала, не шевелясь, до самого рассвета. И не спала.

…Утром, когда он всё ещё спал, а лицо его порозовело и губы перестали быть синими, она выбралась из-под одеял, оделась и занялась раной на голове.

Рана была глубокой и длинной - в палец. Края разошлись. Такую надо было шить.

Еся прокипятила в котелке иглу - самую тонкую, какая была, - и моток льняной нити. Нить была особенная: её пряла ещё мать, из льна, который они выращивали первые годы на огороде за баней, - тонкая, гладкая, крепкая, почти шёлковая. Мать вощила её пчелиным воском, чтобы не пушилась. Таких мотков осталось всего три, и Еся берегла их для самого важного.

Сейчас было - самое важное.

Она промыла рану отваром ромашки и тысячелистника. Выстригла вокруг волосы ножницами. И, закусив губу, наложила одиннадцать стежков - ровных, мелких, аккуратных, крест-накрест, тем самым особым швом, которому научила её мать: «шов лесничихи», как она его называла, - узелок, перехлёст и ещё узелок. Сверху - повязка с мазью из прополиса, живицы и барсучьего жира.

Он даже не проснулся. Только морщился во сне и шептал что-то неразборчивое.

Потом Еся села на лавку у печи и наконец-то заглянула в разбитый рюкзак.

В нём было много непонятного. Металлический треножник со сломанной ногой. Какой-то прибор с разбитым стеклом - жёлтый, тяжёлый, с кнопками и короткой антенной. Плоская чёрная пластинка, гладкая, как речной камень, с одной стороны - тоже стекло, тоже треснувшее. Еся нажала на неё - ничего не случилось. Скомканная карта в прозрачной обёртке, вся исчерченная красными линиями и квадратиками. Фляжка. Пачка каких-то сухарей в блестящей обёртке. Нож - хороший, складной. Фонарик.

И маленький непромокаемый кармашек на застёжке, в котором лежала книжечка в бордовой обложке с золотым гербом. Паспорт - Еся знала это слово, у бабы Нюры был такой же, только старый, потрёпанный. Она открыла его.

С фотографии на неё смотрел он - только живой, спокойный, с аккуратно причёсанными волосами, без щетины, в белой рубашке. Взгляд прямой и немного насмешливый.

«Северов Матвей Аркадьевич». Дата рождения - ему было двадцать девять. Место рождения - город Санкт-Петербург.

А под паспортом - маленькая пластиковая карточка на шнурке, с его фотографией поменьше и надписью синими буквами: «ООО "СеверЛес". Изыскательский отдел. Ведущий инженер».

Еся долго смотрела на это слово - «СеверЛес». Она не знала, что оно означает. Но что-то в нём было тревожное - как в крике сойки перед грозой.

Она положила паспорт и карточку обратно в кармашек, а кармашек - на полку, за икону, которая осталась ещё от бабушки, отцовой матери, и которую отец так и не снял со стены, хоть и не верил ни во что.

Потом повернулась к кровати.

- Матвей, - сказала она тихо, пробуя имя на вкус. Оно было непривычным, тяжёлым и тёплым одновременно, как камень, нагретый в печи. - Матвей Аркадьевич. Ну, здравствуй.

Он спал.

А за окном падал первый снег.

Глава 4. Чужой

Сначала был жар.

Он пришёл на второй день - как и предупреждала когда-то мать: «После холодной воды всегда приходит огонь». К вечеру лицо Матвея из белого стало красным, губы запеклись, он начал метаться по кровати, сбрасывать одеяла, бормотать что-то быстрое, бессвязное, на своём городском языке, в котором Еся понимала только каждое третье слово. Дыхание стало хриплым, свистящим, с каким-то бульканьем внутри, - и, услышав его, Еся похолодела: так дышала мать в последнюю зиму.

Лёгкие. Ледяная вода попала в лёгкие.

Она не спала трое суток.

Поила его отваром ивовой коры - от жара, по ложке, раскрывая ему губы пальцами и придерживая голову. Отваром багульника и мать-и-мачехи - от кашля. Растирала грудь и спину барсучьим жиром со скипидаром, который делала сама из сосновой живицы. Ставила на грудь горчичную лепёшку. Обтирала уксусной водой лицо, шею, руки - когда жар поднимался так, что кожа становилась сухой и горячей, как печной кирпич. Меняла повязку на голове, проверяла швы - не воспалились ли, не загноились ли. Проверяла лубок. Переворачивала его, чтобы не залёживался. Подставляла ему посудину, когда было надо, и убирала, - и не думала об этом, как не думала, когда ухаживала за матерью.

Ночами сидела рядом на табурете, держа его горячую руку в своей, и разговаривала с ним - тихо, монотонно, обо всём подряд. О том, что снег идёт уже второй день и, кажется, лёг насовсем. О том, что Тимофей ворует у неё из кладовки сушёную рыбу и думает, что она не замечает. О том, что Дед на своей сосне сегодня ухал как-то особенно задумчиво. О матери и об отце. О Лумбе и о лодке. О книгах. О Татьяне и Онегине.

Она не знала, слышит ли он. Мать говорила: даже те, кто без памяти, слышат голос. Голос держит их здесь, как верёвка держит лодку у берега.

На третью ночь жар достиг высшей точки. Матвей кричал, звал кого-то - отца, Лиду, какого-то Глеба, - спорил с ними, доказывал что-то, требовал. Один раз попытался встать, и Есе пришлось навалиться на него всем телом, чтобы удержать. Он был сильным даже в бреду - она едва справилась. А потом вдруг затих, и дыхание его стало таким редким, что она решила: всё.

Она сидела над ним, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и шептала - не молитву, она не знала молитв, - а просто:

- Не уходи. Не смей уходить. Я тебя тащила шесть вёрст. Я тебя у ручья вытащила. Ты не имеешь права уходить. Слышишь? Не имеешь права.

Перед рассветом он вдруг весь покрылся потом - крупным, обильным, так, что промокли простыни и подушка. А когда Еся переменила их, обтёрла его тёплой водой и снова укрыла, она приложила ладонь к его лбу - и лоб был прохладным.

Жар отступил.

Еся опустилась на пол рядом с кроватью, прислонилась спиной к её деревянному боку и уснула - сразу, как будто провалилась в колодец.

…Матвей проснулся от запаха.

Запах был странный, сложный, многослойный: дым, сушёные травы, что-то горьковатое, смолистое, древесное, - и поверх всего - тёплый хлебный дух, который бывает только в деревенских домах, где пекут в печи. Он лежал с закрытыми глазами и пытался понять, где находится. Не в палатке - в палатке пахнет брезентом, газовой горелкой и мокрыми носками. Не в машине. Не в гостинице в Петрозаводске, где он жил перед заброской. И уж точно не дома, в Петербурге, где пахнет кофе, пылью от книг и выхлопом с Петроградской набережной.

Он открыл глаза.

Над ним был потолок - деревянный, из широких тёмных плах, потрескавшихся от времени. С потолка свисали пучки трав, связанные бечёвкой, - десятки пучков, сотни, - сухие, серо-зелёные, лиловые, жёлтые. Справа - бревенчатая стена с конопаткой из мха, на стене - полка, на полке - какие-то книги, глиняные кувшины, туески. Икона в углу - тёмная, старая, почти неразличимая. Окно - небольшое, в деревянной раме, за окном - белое. Снег.

Снег?

Он попытался приподняться - и тело взорвалось болью. Всё сразу: голова, рёбра, бок, и особенно левая нога, которая была тяжёлой, неподвижной и чужой. Он застонал - и сам удивился, как хрипло, слабо, жалко прозвучал его голос.

И тут же рядом что-то шевельнулось.

Матвей скосил глаза.

На полу у кровати сидела девушка. Сидела, прислонившись к деревянной раме, обхватив колени руками, и смотрела на него - проснувшаяся мгновенно, как просыпаются звери. Большие серые глаза, настороженные, широко распахнутые. Русая коса - толстая, растрёпанная, - перекинута через плечо и лежит на полу, как свёрнутая верёвка. Лицо загорелое, скуластое, усталое - с тёмными кругами под глазами. Грубый серый свитер с растянутым воротом. Длинная шерстяная юбка. Босые ноги.

Они смотрели друг на друга долго.

Потом Матвей облизал пересохшие губы и выдавил:

- Я умер?

Девушка моргнула. Потом нахмурилась - очень серьёзно, сосредоточенно, будто вопрос был сложный и требовал размышления.

- Нет, - сказала она наконец. Голос у неё был низкий, чуть хрипловатый, словно отвыкший от разговоров. - Почти. Но нет.

- А… где я?

- В хижине. У Совиного ручья.

Он попытался вспомнить, где это - Совиный ручей. Карта всплыла в голове - квадраты, линии, номера кварталов. Лумба, протока, Камышовка, Гнилое болото… Никакого Совиного ручья на карте не было.

- Это… далеко от Камышовки?

- Сорок вёрст.

Вёрст. Она сказала «вёрст».

Матвей закрыл глаза. Может быть, всё-таки умер. Или бредит. Или… Он снова открыл глаза. Девушка всё ещё сидела на полу и смотрела на него, не мигая.

- Как я сюда попал?

- Я тебя притащила.

- Притащила?.. Откуда?

- Из Чёрного лога. Ты лежал на дне, в ручье. Вниз головой. Склон под тобой съехал. Ночью была буря.

И тогда он вспомнил.

Вспомнил всё - сразу, рывком, как будто кто-то сдёрнул покрывало. Вечер. Ветер. Дождь со снегом, который начался внезапно, хотя прогноз обещал ясно. Он шёл по краю оврага, торопился к лагерю, светил фонариком под ноги, ругал себя последними словами за то, что ушёл один, хотя по инструкции нельзя, - ушёл, потому что после разговора с отцом по спутниковому телефону хотелось побыть одному, проораться, остыть. Потом под ногой - пустота. Хруст. Глина, которая поехала вниз вместе с ним. Удар. Ещё удар. Боль в ноге - такая, что потемнело в глазах. Вода, холодная, ледяная. И темнота.

- Какое сегодня число? - спросил он хрипло.

Девушка подумала.

- Я тебя нашла восемь дней назад. Тринадцатого октября. Значит, сегодня двадцать первое.

Восемь дней.

Матвей застонал снова - уже не от боли.

- Меня ищут. Наверняка ищут. Мне надо… Надо позвонить, сообщить… - Он заворочался, пытаясь сесть. - Где мой рюкзак? Там спутниковый… нет, спутниковый остался в лагере… Телефон. Где мой телефон?

Девушка поднялась с пола - легко, одним движением, - подошла к лавке у печи и вернулась с его рюкзаком, вернее, с тем, что от него осталось. Положила на кровать рядом с ним.

Матвей вытащил телефон. Экран был разбит вдребезги, корпус погнут. Он нажал кнопку. Ещё раз. Подержал. Ничего. Мёртвый.

Достал навигатор - жёлтый, тяжёлый, профессиональный «Гармин», который стоил, как подержанная машина. Разбит. Мёртв.

- Чёрт, - сказал он. - Чёрт, чёрт, чёрт.

Девушка смотрела на него с интересом.

- Это твой отец так ругался, - сказала она. - Тот, которого ты звал. «Чёрт». Ты кричал на него. Во сне.

- Я кричал во сне?

- Три ночи. У тебя был жар. Ты звал отца, и Лиду, и какого-то Глеба. Ты говорил Глебу, что он врёт. И что ты не подпишешь.

Матвей молчал. Потом спросил:

- А телефон у тебя есть? Любой. Хоть какой-нибудь.

Она покачала головой.

- Рация? Радио?

- Нет.

- А… кто здесь ещё живёт? Твои родители? Муж? Кто-нибудь, кто может дойти до Камышовки?

Девушка опустила глаза.

- Никто. Я одна.

Он смотрел на неё и не понимал.

- Как - одна?

- Так. Одна. Родители умерли. Семь лет назад. Отец утонул на Лумбе. Мать - от болезни, в то же лето. Я живу одна.

- Семь лет?..

- Да.

- Здесь? В лесу? В сорока… - он запнулся, - вёрстах от ближайшего села?

- Да.

- Одна?

Она снова нахмурилась - так же серьёзно, - будто не понимала, что тут странного.

- Не совсем одна. Есть Тимофей. Есть Огнёвка. Есть Дед. Лосиха приходит иногда.

Матвей не стал спрашивать, кто такие Тимофей и Дед. Он вдруг ощутил чудовищную, сокрушительную усталость - такую, что даже думать было тяжело. Голова кружилась. Перед глазами плыли круги.

- Мне надо… сообщить, - пробормотал он. - Меня ищут… Лида с ума сойдёт…

Девушка вдруг подошла ближе и положила ладонь ему на лоб - прохладную, шершавую, жёсткую. Ладонь человека, который рубит дрова и носит воду.

- Сейчас ты ничего не можешь, - сказала она твёрдо, будто говорила с ребёнком. - Ты три дня горел. У тебя сломана нога, разбита голова, и лёгкие ещё хрипят. Ты не встанешь до зимы. А до Камышовки сейчас не дойти: болота ещё не замёрзли, снег лёг на мокрое, всё проваливается. Через Гнилое не пройти. Надо ждать, пока ляжет лёд. Тогда я схожу и скажу.

- Когда… ляжет лёд?

- В конце ноября. Может, в начале декабря.

Месяц. Полтора. Матвей закрыл глаза.

- Ты поспи, - сказала девушка. - Я сделаю тебе бульон.

И он уснул - прежде, чем успел спросить её имя.

…Когда он проснулся снова, за окном было темно, в печи гудел огонь, а на столе горела керосиновая лампа. Девушка сидела у стола и что-то шила - быстро, ловко, не глядя, как шьют те, кто делал это тысячу раз. Он присмотрелся и узнал свою куртку - оранжевую, разрезанную по швам, - которую она теперь сшивала заново толстой суровой нитью.

- Ты мою куртку резала? - спросил он.

Она вздрогнула, подняла голову.

- Резала. Она не снималась. Мокрая была, задубела. И там такие… - она поискала слово, - зубцы. Железные. Они не расцеплялись.

- Молния, - сказал Матвей. - Это называется молния.

Девушка посмотрела на куртку, потом на него. Подумала.

- Молния - это когда гроза, - сказала она с недоверием.

Он вдруг засмеялся. Смех отозвался болью в рёбрах и в голове, но он всё равно смеялся - слабо, хрипло, но по-настоящему.

- И это тоже. Слушай, а… остальное ты тоже резала?

- Всё, - спокойно подтвердила она. - Всё было мокрое и ледяное. Ты замерзал. Я всё срезала, растёрла тебя и уложила.

Матвей медленно опустил взгляд на одеяло. Под одеялом, как он только сейчас осознал, на нём не было ничего - кроме лубка на ноге и повязки на боку.

- Э-э… - сказал он. И почувствовал, как к лицу приливает кровь - впервые, кажется, с девятого класса.

Девушка смотрела на него без всякого смущения. Только чуть приподняла бровь.

- Ты думаешь, я не видела голых? Я ветеринарничаю всех зверей в округе. Лису, зайцев, косулю. Лосиху однажды. Ты не очень отличаешься.

Матвей не нашёлся, что ответить. Он вообще впервые за много лет не нашёлся, что ответить, - он, Матвей Северов, который на совещаниях в головном офисе «СеверЛеса» мог переспорить кого угодно, включая собственного отца.

- Спасибо, - сказал он наконец. Тихо. - Правда. Ты мне жизнь спасла.

Девушка опустила глаза к шитью.

- Не за что.

- Есть за что. Как тебя зовут?

Пауза.

- Есения.

- Есения… Как в той песне? - Он хотел было напеть, но вовремя осёкся: голос не слушался, да и вряд ли она знала эстраду семидесятых.

- Не знаю никакой песни, - сказала она. - Меня мать так назвала. Это от «ясень». Дерево такое. Светлое. Крепкое.

- Красиво.

Она не ответила. Но Матвею показалось - в тусклом свете лампы трудно было сказать наверняка, - что щёки у неё чуть порозовели.

- А меня Матвей зовут, - сказал он.

- Я знаю. Матвей Аркадьевич Северов. Двадцать девять лет. Родился в городе Санкт-Петербурге. Я твой паспорт видела.

- А, ну да…

- И карточку. Там написано: «СеверЛес». Ведущий инженер.

Она произнесла это ровно, без выражения. Но в голосе было что-то - Матвей не понял что. Может, просто непривычное слово. Может, нет.

- Ну да. Я инженер-изыскатель. Работаю в лесной компании. Мы… - Он заколебался. Говорить ей, что именно они делали в этих лесах, почему-то не хотелось. - Мы изучаем лес. Делаем карты. Прокладываем маршруты.

- Маршруты куда?

- Туда, где… ну, где будут работать.

Есения посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. Таким, каким, наверное, смотрит лиса на незнакомое существо у своей норы: опасное или нет? Потом вернулась к шитью.

- Ты кричал Глебу, что не подпишешь, - сказала она, не поднимая головы. - Что не подпишешь?

Матвей помолчал.

- Заключение. Мне нужно было подписать заключение по маршруту. Что всё в порядке, что всё по закону. А там было не всё по закону. Совсем не всё. Там старый лес, понимаешь? Такой, которого почти не осталось. Ему по двести, по триста лет. Там нельзя рубить. А Глеб… это заместитель моего отца… он хотел, чтобы я написал, что можно. И отец тоже хотел. Мы поругались. Я ушёл в маршрут один, чтобы остыть. Вот и остыл.

Он невесело усмехнулся.

Есения долго молчала. Игла в её руках двигалась всё медленнее, потом остановилась совсем.

- А где этот старый лес? - спросила она тихо.

Матвей хотел ответить - и вдруг понял. Огляделся: бревенчатые стены, травы, икона, белое окно. Сорок вёрст от Камышовки. Совиный ручей, которого нет на карте. Лумба - она упоминала Лумбу.

- Здесь, - сказал он. - Он здесь. Вокруг тебя.

Есения ничего не сказала. Она отложила куртку, встала, подошла к печи и долго стояла спиной к нему, глядя на огонь сквозь щель заслонки.

Потом налила в глиняную миску бульон - густой, золотистый, с травами, - принесла, села на край кровати и стала поить его с ложки, как маленького. Матвей хотел возразить, что может сам, - и не смог даже поднять руку.

Бульон был горячим, пах лесом и жизнью. Он пил, а она держала ложку и смотрела, как он пьёт, и молчала, и в этом молчании было что-то такое, от чего Матвею вдруг стало стыдно - за отца, за Глеба, за «СеверЛес», за себя.

- Я не подписал, - сказал он, когда миска опустела. - Слышишь? Я не подписал. И не подпишу.

Есения кивнула. Поставила миску на табурет. Поправила ему подушку, подтянула одеяло к самому подбородку - по-хозяйски, по-матерински.

- Спи, Матвей Аркадьевич, - сказала она. - Утро вечера мудренее.

- Просто Матвей.

- Спи, просто Матвей.

Он уснул почти сразу. А Есения ещё долго сидела у стола, перед лампой, сжимая в руках недошитую оранжевую куртку, и смотрела в тёмное окно.

За окном падал снег - тихий, густой, бесконечный. Он засыпал тропы, засыпал Чёрный лог, засыпал Совиный ручей и могилы под берёзами. Засыпал следы её волокуши - так, будто никакой волокуши не было, и никто никогда не приходил к хижине из большого, далёкого, чужого мира.

А на крыше, нахохлившись, сидел Тимофей и смотрел вниз, на светящееся окно, одним глазом.

Как будто знал, что теперь всё будет по-другому.