Kitabı oxu: «Бальзаковские женщины. Возраст любви»

Şrift:

Предисловие, или что такое женщина бальзаковского возраста

Бальзаковский возраст – это когда замуж уже не зовут, а в гроб еще рано.

Неизвестный автор


Возраст для женщины не самое главное: можно быть восхитительной в 20 лет, очаровательной в 40 и оставаться неотразимой до конца своих дней.

Коко Шанель

Как видно из подобранных эпиграфов, отношение к бальзаковскому возрасту может быть самым разным. Так что же это такое и откуда появился этот весьма неоднозначный термин?

Любой филолог вам скажет, что термин «бальзаковский возраст» стал общеупотребительным после появления в 1831 году романа Оноре де Бальзака «Тридцатилетняя женщина». Героиня этого романа отличалась независимостью, самостоятельностью суждений и свободой в проявлении своих чувств. В результате в первые годы после выхода романа в свет это выражение употреблялось иронически по отношению к женщинам, которые были похожи или стремились походить на героиню бальзаковского произведения.

К сожалению, позднее это значение термина забылось. Более того, термин приобрел какое-то шутливо-ироническое звучание, порой очень даже обидное для женщин. В результате бальзаковским возрастом стали называть возраст от 30 до 40 лет. Причем употреблялся этот термин не только по отношению к независимым женщинам, свободным в своих чувствах, но и ко всем женщинам примерно этого возраста.

Это выражение активно используется в кино, книгах и СМИ. Достаточно назвать популярный телефильм «Бальзаковский возраст, или Все мужики сво…», который содержит около сорока серий. Но в настоящее время многое изменилось со времен Бальзака. Прежде всего, если в XIX веке к 30 годам женщина уже должна была иметь детей юношеского возраста, то сейчас 30 лет – это для многих только возраст вступления в брак. Да и современная косметология стала творить такие чудеса, что понятие «бальзаковский возраст» еще более сдвинулось – в сторону 40–45 лет. Типичный пример – известная поговорка: «В сорок пять – баба ягодка опять!»

Разные люди вкладывают в эту фразу совершенно различный смысл. Одни считают, что женщина бальзаковского возраста – это женщина, имеющая жизненный опыт и свое собственное суждение о многих житейских и не только ситуациях. Другие уверены, что это женщина в самом расцвете, уже не девочка, но еще не начавшая увядать.

А что же Бальзак? Он прекрасно умел использовать женщин, которые любили его и были старше по возрасту. Сам он родился 20 мая 1799 года. Его первая женщина, Лора де Берни, родилась 23 мая 1777 года, то есть была на 22 года старше.

Герцогиня Лора д’Абрантес родилась в 1784 году, и она была на 15 лет старше Бальзака.

Зюльма Карро родилась в 1796 году, и она была всего на 3 года старше Бальзака.

Маркиза де Кастри тоже родилась в 1796 году, и она была на 2,5 года старше Бальзака.

Эвелина Ганская родилась в 1801 году, и она была моложе Бальзака.

А графиня Гидобони-Висконти вообще родилась в 1804 году.

Что это за женщины? Это вы узнаете, прочитав книгу. Но одно точно – все они сыграли очень важную роль в жизни великого писателя. Более того, именно они помогли ему стать великим писателем.

Как видим, разница в возрасте Бальзака и его очередной женщины снижалась. Но все они были типичными женщинами «бальзаковского возраста». Самый типичный пример – Лора де Берни. Когда они познакомились, Бальзаку было 23 года, а ей – 45 лет.

Лора д’Абрантес была моложе Лоры де Берни. Но с Бальзаком они познакомились, по разным данным, в 1825 или в 1829 году. То есть герцогине тогда был или 41 год, или все те же 45 лет.

Анриетта де Кастри была еще моложе, но когда Бальзак начал встречаться с ней, ей было 36 лет. С Зюльмой Карро он начал переписываться, когда той исполнилось 33 года, Эвелине Ганской, ставшей потом женой Бальзака, когда писатель повстречался с ней, было 32 года, да и графине Гидобони-Висконти, когда они познакомились, был 31 год.

Итак, мы видим, что и в биографии самого Бальзака значимым для него женщинам было от 31 года до 45 лет. И это в момент, когда они знакомились, ибо потом, в процессе общения, все они становились только старше. И это удивительно, ведь в те времена женщины старше 30 лет уже просто обязаны были быть замужем (тогда девушки выходили замуж в 14–18 лет). Поэтому считалось, что 30-летняя женщина уже вроде бы как и не имеет права на любовь…

Впрочем, как уже говорилось, к середине прошлого столетия временные рамки бальзаковского возраста уверенно сдвинулись к 40 годам, а потом и еще дальше.

Почему все эти женщины так привлекали Бальзака? Потому что они были взрослыми, опытными, вполне сложившимися натурами. Ему нужно было что-то брать от них, и он брал. У кого-то – деньги, у кого-то – полезные советы или знакомства. Короче, он их использовал в своих собственных интересах. А что возьмешь с 18-летней дурочки? Да, она может быть прекрасной, как цветок, но чем она может помочь, поддержит ли в трудную минуту…

Ну а с чисто социальной точки зрения сегодня бальзаковский возраст женщины означает для нее полную свободу. Она уже многое имеет, дети (если они есть) подросли, и женщина может вновь подумать о себе. Она может распределять день по своему собственному усмотрению и посвящать больше времени своим любимым занятиям. Женщина в этом возрасте становится мудрее, она уже научилась разбираться во многих вопросах. Ведь в ее распоряжении – огромный жизненный опыт, которого просто не может быть у 18-летних.

И главное, женщину бальзаковского возраста уже меньше беспокоит плохое поведение мужа, ведь в 40–50 лет многие мужчины уже имеют приличный животик и злоупотребляют алкоголем. А порой и гуляют на стороне… И если для 18-летней девушки это катастрофа, то женщина бальзаковского возраста на это смотрит уже совсем по-другому. Она же личность, ее жизненные интересы давно обрели четкость, и она способна радоваться жизни самостоятельно. Как говорится, «что-нибудь из двух: вас любят или не любят. В обоих этих крайних случаях ревность оказывается совершенно бесцельной». Кстати, знаете, кто это сказал? Между прочим, Оноре де Бальзак.

Американские психологи, проводившие опрос среди женщин бальзаковского возраста относительно их жизнеощущения, с удивлением для себя узнали, что почти все женщины в этот период жизни живут беззаботнее и свободнее, чем раньше, и только теперь могут по-настоящему наслаждаться жизнью.

Да и опросы в нашей стране показывают, что женщины бальзаковского возраста более уверены в себе и более независимы. В большинстве своем они не думают о старости, не записывают себя в старухи. Пока здоровье позволяет, они наслаждаются окружающим миром и жизнью. Ведь человеку именно столько лет, на сколько он себя ощущает.

Сейчас даже русские женщины, которым давно надоело останавливать на скаку коней и входить в горящие избы, научились любить себя. И посмотрите, кто сейчас в основном заполняет тренажерные залы, посещает выставки и ездит на экскурсии… Закрасить седину сейчас – не проблема. Сбросить пяток лишних килограммов – тоже. И нормальная женщина бальзаковского возраста уже не позволит себе быть «разведенной» каким-то юнцом из провинции, она сама кого угодно «разведет», особенно молодого и неопытного. И использует она его так технично, что мужчина при этом будет уверен, что это он ее использовал…

А, кстати, вы заметили, что термин «бальзаковский возраст» не употребляется в отношении мужчин? И это потому, что современные мужчины в 40–50 лет в большинстве своем представляют собой весьма жалкое зрелище. А на некоторых и в 30 лет без смеха не взглянешь. Это и понятно, ведь путь к их сердцу лежит через желудок, и молчаливы они лишь потому, что им нечего сказать, и от мальчишек они отличаются лишь стоимостью своих игрушек. И пусть вести здоровый образ жизни модно, но они-то за модой не гонятся…

И что удивительно, именно такие вот мужчины очень любят говорить про женщин бальзаковского возраста с оттенком презрения, связывая его с физическим и психологическим увяданием и развивая в женщинах комплексы по поводу собственного возраста.

А что тут комплексовать? Ведь «женщина всегда на семь лет моложе, чем утверждают ее подруги, и на пять лет старше, чем дают ей мужчины». Это Джина Лоллобриджида сказала, одна из красивейших женщин на свете, секс-символ 50-х гг. Она, кстати, родилась в 1927 году, и ей сейчас далеко за восемьдесят…

Правда, есть и иные мнения. Например, вот такое:

«И вот, нежданно-негаданно, ты становишься женщиной среднего возраста. Никто не замечает тебя. Ты обретаешь удивительную свободу – свободу человека-невидимки».

А это слова английской писательницы Дорис Лессинг. Но она, между прочим, родилась в 1919 году, а Нобелевскую премию по литературе получила в 2007 году, то есть в 88 лет. Так что правы те, кто считает, что в пятьдесят жизнь только начинает заканчиваться. Ну и, конечно, «каждая женщина имеет тот возраст, какого заслуживает». А это уже слова знаменитой Коко Шанель, которая умерла в 1971 году в возрасте 87 лет.

А что же Бальзак? Да, он использовал женщин бальзаковского возраста. Он стал тем, кем стал, во многом именно благодаря им. Но, кстати, последняя его женщина, Эвелина Ганская (практически наша, между прочим, соотечественница), когда Бальзак умер 18 августа 1850 года, печалилась недолго. Сначала она нашла утешение в объятиях молодого литератора Жюль-Франсуа Шамфлёри, изучавшего жизнь и творчество Бальзака, а затем, в 1852 году, стала любовницей художника Жана Жигу. Ей тогда был 51 год, а умерла она в возрасте «за восемьдесят», прекрасно подтвердив тезис о том, что хороши женщины, не скрывающие своего возраста, но еще лучше те, которым и незачем это делать.

И кто после этого скажет, что после пятидесяти женщина оказывается на излете своей сексуальной привлекательности, за порогом своего женского счастья…

А вот Лора де Берни умерла в 1836 году в возрасте 59 лет. Она так и продолжала любить Бальзака, а он в это время веселился с другой женщиной. Да, он любил Лору, но по-своему. Слишком уж «по-своему». Она стала ему больше чем матерью. Она всегда поддерживала его словом и делом. Она думала о нем даже в последние минуты своей жизни.

В психологии это называется «якориться». Под этим подразумеваются события или люди, когда-то вызвавшие у человека сильные эмоции, а потом зафиксированные его бессознательным и многие годы спустя вызывающие схожую эмоциональную реакцию.

«Якориться» неправильно, а порой и весьма опасно. «Заякоренную» эмоцию можно и нужно перебивать другой сильной эмоцией или, в конце концов, каким-то делом. Недаром же меньше всего депрессий бывает у людей в деревне, ведь им надо и корову подоить, и дрова наколоть, и печь растопить, и за водой сходить – короче, куча дел, переживать некогда. А в городе «не якориться» женщинам помогает карьера, а также такое универсальное средство, как дети и внуки, в которых многие, став мамами и бабушками, растворяются практически полностью.

Но проблема Лоры де Берни была гораздо сложнее, ведь Бальзак был на 22 года ее моложе. Это для женщин бальзаковского возраста нередко становится вопросом непреодолимым. Тут очень часто происходит трансформация ума и характера, ибо увядающая женщина проецирует на значительно более молодого партнера свою, как ей кажется, последнюю любовь.

Дело в том, что молодая женщина всегда сексуально одаривает молодого мужчину (я молода и красива, и тем самым я уже есть счастье) и требует за это благодарности. А вот женщина бальзаковского возраста уже понимает, что и ее возлюбленный в равной мере осчастливливает ее. Если он намного моложе, то он дарит ей свою мужскую силу, свое тело, свое внимание. И она учится принимать этот дар, учится быть за него благодарной. Она становится мудрее…

И хорошо, когда между молодым мужчиной и женщиной бальзаковского возраста в главном имеет место некий паритет: она – ему, а он – ей. И плохо, когда этот паритет нарушается. К сожалению, большинство мужчин откровенно не ценят опыт и душевное богатство той, которая «уже достигла вершины своей горы жизни и начала спуск в долину женского забвения». Их этому просто не научили. А ведь любовь уже стареющей женщины может стать исключительным счастьем для мужчины. У таких женщин любовь – как лебединая песня. И тут ценится все… Как в последний раз… И любой пастушок может показаться принцем. А если женщина бальзаковского возраста опытна и мудра, она, конечно же, видит, что никакой это не принц, но… она так рада обманываться…

О первой любви много всего написано. О последней – гораздо меньше. А между тем именно последняя любовь женщины, женщины мудрой и опытной, – это любовь исключительная, ибо стареющая женщина умеет мужчину любить. Умеет его ценить. Умеет быть ему благодарной. Жаль только, что не все мужчины понимают это. Вот и Бальзак сменил женщину, которая была на 22 года его старше, на ту, что была старше «всего» на 15 лет. А потом – на два-три года… А потом нашел себе тех, кто помоложе. Но вот стал ли он от этого счастливее…

Глава первая. Непонятый ребенок

Мои страдания состарили меня… Вы едва ли можете себе представить, какую жизнь я вел до двадцатидвухлетнего возраста.

Из письма Бальзака герцогине д’Абрантес

Департамент Тарн расположен в южной части Центрального Французского массива. Спросите любого француза, какая первая ассоциация возникает у него в связи со словом «Тарн», и почти все скажут: овцеводство и обработка овечьих шкур. Собственно, ничего иного от них нельзя и требовать. Ну нет там ничего больше и никогда не было. Однако именно в этом богом забытом департаменте, в деревушке Ля-Нугейрье, жила семья неких Бальсса (Balssa). И жила бы она, как и многие другие крестьянские семьи, безвестно, если бы в 1746 году в ней не появился на свет мальчик, которого назвали Бернар-Франсуа.

Этот Бернар-Франсуа Бальсса оказался отнюдь не лишенным тщеславия малым и вдруг начал похваляться перед всеми, что его предками будто бы были представители весьма знатного и известного во Франции дворянского рода де Бальзак. Конечно, это была полная ерунда, просто корень «Бальс» на лангедокском наречии означает «крутой утес», и поэтому на юге Франции жило множество таких же «дворян», носивших фамилии Бальссак, Бальзак, Бальсса, Бальзан и т. п. Понятное дело, к дворянам все они никакого отношения не имели.

Биограф Бальзака С. Цвейг1 по этому поводу пишет:

«Отец его просто в шутку, да и то в самом тесном домашнем кругу, похвалялся весьма сомнительным и весьма отдаленным родством с древнегалльской рыцарской фамилией Бальзак».

Но Бернар-Франсуа был не только большим шутником, он еще был очень настойчив, и вскоре односельчане привыкли и стали называть его Бальзаком. Так благодаря крестьянскому упрямству отца (а Бернар-Франсуа – это отец знаменитого писателя Оноре де Бальзака) Бальзаком стал и главный герой нашего повествования.

Итак, Бернар-Франсуа Бальсса сам «отредактировал» свою фамилию. И сделал он это не просто так. С раннего детства он – старший из одиннадцати детей своих родителей – спал на тюфяке с соломой и помогал отцу пасти овец, но мечтал он совсем не о такой жизни. Он мечтал о карьере нотариуса и переезде не в какой-нибудь Альби или Монтобан, а в Париж. Шансов на это было немного, но жить с сознанием своего высокого происхождения и предназначения, согласитесь, гораздо интереснее.

С. Цвейг характеризует Бернар-Франсуа так:

«Сельский священник обучил его грамоте и даже немного латыни. Но крепкий, жизнерадостный и честолюбивый юнец вовсе не собирается выбрить себе тонзуру и дать обет безбрачия. Некоторое время он еще остается в родной деревушке, то помогая нотариусу переписывать бумаги, то трудясь на родительской овчарне и на пашне; но вот, достигнув двадцати лет, он уезжает из родных краев, чтобы не возвратиться более. С упрямой напористостью провинциала, великолепнейшие образцы которой опишет в своих романах его сын, он обосновывается в Париже, поначалу действуя неприметно и втихомолку, – один из бесчисленных молодых людей, которые жаждут сделать карьеру в столице, но не знают еще, каким образом и на каком поприще».

Он начал службу рассыльным в одной адвокатской конторе. Ее хозяин – добрый старик – познакомил его с основами общего права, с судебными процедурами и составлением нотариальных актов.

Другой известный биограф Бальзака А. Моруа2 пишет о его отце:

«Когда он подался в Париж, все его имущество составляли только подкованные железом башмаки, крестьянская куртка, цветная безрукавка да три рубахи грубого полотна; но в придачу он был наделен безграничным честолюбием и энергией, которой хватило бы на троих».

Хватка провинциала, всего добивающегося трудом и упорством, сослужила Бернар-Франсуа хорошую службу, и он стал быстро продвигаться по ступенькам служебной лестницы. Сначала он подвизался на второстепенных ролях, потом попал в Королевский совет, где начал готовить доклады по самым различным вопросам, помогая Жозефу д’Альберу, который взял смышленого парня себе в секретари. После этого он стал личным секретарем министра морского флота Бертрана де Мольвилля, а это уже означало возможность иметь дело со знатными вельможами.

Бернар-Франсуа мечтал присоединить к своей фамилии дворянскую частицу «де» и уже был близок к этому (по крайней мере, в глубине собственного сознания), но тут грянула революция, и это на определенное время стало неактуальным.

По слухам, оппортунист по натуре, он помогал роялистам – своим прежним покровителям и друзьям. Поэтому, когда начался революционный террор, от греха подальше, ему посоветовали уехать из столицы.

Он нашел прибежище в Валансьене, где начал работать в службе снабжения Северной армии. Там он ведал провиантом, фуражом, топливом и свечами, и что удивительно, находясь на такой «хлебной» должности, не только не был посажен сам, но и отличился тем, что не был задержан ни один из его подчиненных.

Кристальная честность на подобных постах не пользуется особой популярностью, следовательно, Бернар-Франсуа Бальзак был человеком умным, осторожным и изворотливым. Во всяком случае, не будучи богатым, он жил в свое удовольствие, щеголяя в красивом синем мундире, расшитом серебром. Как говорится, у него все было, а ему за это ничего не было.

Через некоторое время Бернар-Франсуа снова «вынырнул» в Париже в качестве первого секретаря банкирского дома Даниэля Думерка.

В 1796 году, то есть в возрасте пятидесяти лет, оборотистый и пышущий здоровьем клерк обратил взор на дочь одного из партнеров своего начальника. Ее звали Шарлотта-Лора Салламбье, и она была на целых тридцать два года моложе своего суженого. Поговаривали, что партию эту составил для своего служащего сам Даниэль Думерк, но четких доказательств этому нет. Очевидно одно: мнением девушки по этому поводу никто и не поинтересовался.

Семейство Салламбье принадлежало к числу весьма уважаемых в парижском квартале Марэ, где жили аристократы и богатые коммерсанты. Во всяком случае, отец Шарлотты-Лоры, Клод-Луи Салламбье, в свое время был секретарем виконта де Бона, бригадного генерала королевской армии, и происходил из почтенной буржуазной семьи суконщиков, которой принадлежала большая фабрика позументов под звучным названием «Золотое руно». В рассматриваемое нами время он был директором парижских домов для престарелых и имел с банкиром Думерком немало общих интересов.

Период ухаживаний продолжался недолго, и свадьба Бернар-Франсуа Бальзака и Шарлотты-Лоры Салламбье состоялась в Париже 30 июня 1797 года.

Дальше события стали разворачиваться по сценарию, который весьма метко определил С. Цвейг:

«Едва связав себя брачными узами, Бальзак-отец счел ниже своего достоинства и к тому же весьма неприбыльным оставаться простым клерком. Война под водительством Наполеона представляется ему куда более быстрым и богатым источником дохода».

Но непосредственно на войну он не пошел (все-таки война – это дело молодых), а при содействии генерала де Померёля стал помощником мэра в городе Туре и попечителем местных богоугодных заведений (тут явно не обошлось без протекции тестя). Семейство Бальзаков стало жить на широкую ногу.

* * *

20 мая 1798 года, через одиннадцать месяцев после свадьбы, Шарлотта-Лора Бальзак родила сына, которого она пожелала кормить грудью сама, но младенец, которого назвали Луи-Даниэль, прожил всего тридцать два дня. Мать так тяжело переживала смерть сына, что даже не пошла на похороны. Все-таки перенести подобное в двадцать лет – это и врагу не пожелаешь. Потрясенная этой драмой, она стала замкнутой, словно внутри себя пыталась найти причину своего несчастья. А может быть, там она искала опору, которой не находила в муже, постоянно пропадавшем на работе.

Вот почему, когда 20 мая 1799 года в семействе Бальзаков родился второй ребенок, названный Оноре, она предпочла поручить его кормилице – жене жандарма из селения Сен-Сир-сюр-Луар. Так что фраза «впитал с молоком матери» к нашему герою не будет иметь никакого отношения.

А жаль. Дело ведь не только в химических свойствах материнского молока, у кормилицы эти свойства могут быть ничуть не хуже. Гораздо важнее то, что если мать радостно и охотно кормит своего малыша, она как бы передает ему свою любовь, питает его радостью, формирует положительное отношение к миру и людям, к себе самому. Недаром же говорят, что материнское молоко – это ее материализованная нежность. Ни одна кормилица, какой бы доброй она ни была, этого ребенку не даст.

Первый близкий контакт ребенка с другим человеком – это контакт с матерью, и именно мать отвечает за то, чтобы он оставил радостное впечатление об этом на всю жизнь. От этого во многом зависит, как сложится в дальнейшем его судьба.

Именно поэтому Бальзак оказался лишен не только молока матери, но и физической и духовной общности с ней. Вместо этого он с первых дней жизни находился в смятении, а когда он начал немного соображать, это смятение преобразовалось в обиду и отчуждение.

* * *

Турский нотариус 21 мая 1799 года сделал в своей регистрационной книге короткую и ясную запись:

«Сегодня, 2-го прериаля VII-го года Французской Республики, ко мне, регистратору Пьер-Жаку Дювивье, явился гражданин Бернар-Франсуа Бальзак, проживающий в здешнем городе, по улице Итальянской армии, в квартале Шардонне, в доме № 25, дабы заявить о рождении у него сына. Упомянутый Бальзак пояснил, что ребенок получит имя Оноре Бальзак и что рожден он вчера, в одиннадцать часов утра, в доме заявителя».

Как видим, никакой дворянской частицы «де» в данном документе нет. Собственно, нет ее и в других дошедших до нас документах – в свидетельстве о смерти отца, в объявлении о бракосочетании сестры и т. д. Следовательно, как пишет С. Цвейг, «вопреки всем генеалогическим изысканиям Бальзака, она является плодом чистейшей фантазии великого романиста». Ну и его отца, конечно.

* * *

Еще через год той же кормилице отдали и сестренку Оноре, Лору, появившуюся на свет 29 сентября 1800 года.

* * *

К моменту рождения Оноре Бальзаки уже считались людьми состоятельными и были приняты в самых богатых домах Тура. Они имели собственный дом, карету и массу слуг. Несмотря на свое низкое происхождение и туманное прошлое, Бернар-Франсуа Бальзак стал вполне респектабельной личностью. Все-таки правильно говорят, что революция – это эпоха смешения всех слоев общества, лучшее время для молниеносных карьер.

Однако Бальзак-сын вряд ли был счастлив в этой семье. Он так никогда и не смог простить матери то, что она удалила его от себя. Впоследствии он писал:

«Каким физическим или духовным недостатком вызвал я холодность матери? Чему я обязан своим появлением на свет? Чувству ли долга родителей или случаю? Не успел я родиться, как меня отправили в деревню и отдали на воспитание кормилице; семья не вспоминала о моем существовании в течение трех лет; вернувшись же в отчий дом, я был таким несчастным и заброшенным, что вызывал невольное сострадание окружающих»3.

Мать Бальзака. Шарлотта-Лора Бальзак


В действительности же мадам Бальзак ничего не имела против сына, просто, напуганная смертью первого ребенка, которого она целый месяц сама кормила грудью, она на этот раз решила подчиниться распространенному в те времена обычаю. Но Бальзаку от этого не было легче. Он считал, что его – еще грудного младенца – выдворили из родного дома, точно прокаженного. Его доверили заботам кормилицы, его редко посещали родители, ему не дарили игрушек. Мать не склонялась над его постелью, когда он болел. Ни разу не слышал он от нее доброго слова.

Бальзак никогда не простит матери этого. Много лет спустя он доверит мадам Ганской душераздирающее признание:

«Если бы вы только знали, что за женщина моя мать. Чудовище и чудовищность в одном и том же лице. Она ненавидит меня по многим причинам. Она ненавидела меня еще до моего рождения. Я хотел было совсем порвать с ней. Это было просто необходимо. Но уж лучше я буду страдать. Это неисцелимая рана. Мы думали, что она сошла с ума, и посоветовались с врачом, который знает ее в течение тридцати трех лет. Но он сказал: «О нет, она не сумасшедшая. Она только злюка…» Моя мать – причина всех моих несчастий».

В этих словах, в этом вопле души, вырвавшемся через столько лет, слышится отзвук бесчисленных тайных мук, которые испытал Бальзак в самом нежном, самом ранимом возрасте именно из-за того существа, которое по законам природы должно было быть ему дороже всех на свете.

* * *

Но с другой стороны, холодная сдержанность родителей привела к тому, что его братские чувства к сестре Лоре стали особенно нежными. Позже она вспоминала:

«Я была моложе Оноре, родители относились ко мне так же, как и к нему; мы воспитывались вместе и горячо любили друг друга; с раннего детства я запомнила, как нежно он был ко мне привязан. До сих пор не забыла, с какой быстротой прибегал он всегда на помощь, боясь, что я ушибусь, скатившись с трех неровных высоких ступенек лестницы без перил, которая вела из комнаты нашей кормилицы в сад! Его трогательная опека продолжалась и в отчем доме, там он не раз позволял наказывать себя вместо меня, не выдавая моей вины. Когда я успевала сознаться в совершенном проступке, он требовал: «В другой раз ничего не говори, пусть лучше бранят меня, а не тебя!»

Сестра Бальзака


Биограф Бальзака А. Труайя4 пишет:

«Пребывание в чужом доме сплотило детей: они вместе ели, играли, спали, мечтали, их поцелуи заменяли материнскую ласку, которой они были лишены».

* * *

В четыре года Бальзака вернули в Тур, под родительский кров. Вернули и его сестру. Но мать так и не сумела вызвать у детей любовь к себе. А любила ли она их сама? Сказать, что не любила, не повернется язык. Но любила по-своему. Просто она считала, что судьба обошлась с ней несправедливо, и испытывала к ним определенную зависть. Ведь у них вся жизнь была впереди, а в ее жизни уже ничего нельзя было изменить. Своего старого и вечно отсутствующего мужа она не любила, прячась в панцирь строгости, дававший ей иллюзию защиты. Она не признавала ни ласк, ни поцелуев, всех этих простых радостей жизни, она не умела (или не хотела) создать для своих близких счастливый семейный очаг. Пристрастие к роскоши, желание нравиться и не ударить лицом в грязь еще больше портили ее характер.

С. Цвейг пишет о ней:

«Она отличается пренеприятной способностью постоянно чувствовать себя ущемленной и уязвленной. В то время как муженек весело и беззаботно наслаждается жизнью, нисколько не сокрушаясь и не унывая по поводу мнимых недомоганий и капризов своей благоверной, ее всегда терзают воображаемые хвори, и все ее ощущения неизбежно приобретают истерический характер. Вечно ей кажется, что близкие недостаточно ее любят, недостаточно ценят, недостаточно почитают. Она вечно жалуется, что дети слишком мало признательны ей за великое ее самопожертвование».

Заботу о детях Шарлотта-Лора Бальзак понимала так: главное – не давать им ни малейшей свободы, не спускать с них глаз, всегда следовать за ними по пятам. Но именно эта назойливая и неусыпная заботливость, эти унылые попечения о так называемом благе своей семьи, вопреки самым добрым ее намерениям, парализовывали весь дом.

Много лет спустя, давно уже став взрослым, Бальзак будет вспоминать, как в детстве он вздрагивал всякий раз, заслышав ее голос. Сколько натерпелся он от этой вечно чем-то разгневанной и вечно надутой матери, холодно отстраняющей нежность своих добрых, порывистых и страстных детей, можно понять из слов, вырвавшихся у него в письме:

«У меня никогда не было матери».

А. Моруа, тонкий психолог, отмечает:

«Эти уж слишком горькие слова написаны Бальзаком в минуту гнева. Однако дети тяжело переживают обиды, и какое имеет значение, страдаем мы от действительного или мнимого горя, если нам оно представляется настоящим? Некоторые дети, рожденные в законном браке, чувствуют себя отверженными, не признанными своими родителями, хотя и не понимают, чем вызвана такая немилость. Они больше других жаждут успеха и славы, стремясь таким путем вознаградить себя за тоску, которая гложет им душу».

* * *

Вторая сестра Бальзака, Лоранс, родилась 18 апреля 1802 года. Обстановка в доме от этого только ухудшилась. А. Моруа об этом периоде жизни Бальзака рассказывает так:

«Оноре, Лора и Лоранс были доверены попечению грозной гувернантки, мадемуазель Делаэ; они жили в страхе перед пристальным взглядом темно-синих глаз матери и лживыми обвинениями гувернантки, которая утверждала, что Оноре ненавидит родительский дом, что он неглупый, но скрытный ребенок. Она насмехалась над тем, что мальчик мог подолгу, не отрываясь, смотреть на звезды».

А началось все с того, что мадемуазель Делаэ спросила мальчика:

– О чем ты думаешь, Оноре?

– Ни о чем, – ответил он.

– Ни о чем? У тебя такой отсутствующий вид, будто ты где-то на Луне.

– Да, я был на Луне.

– Вот как! Что-то ты слишком много времени проводишь на этой своей Луне. Встряхнись, вернись на Землю. Возьми себя в руки.

Оноре демонстративно обхватил себя руками.

– Вот, мадемуазель…

– Не смешно, Оноре! Ты несносный мальчишка.

Этой мадемуазель Делаэ было лет под пятьдесят, и этим было все сказано. Дети, оторванные от матери, которую они видели только утром, когда с ней здоровались, и вечером, когда желали ей спокойной ночи, находились под ее неусыпным контролем. Им постоянно приходилось сидеть подле этого грозного стража, ибо гулять и играть одним она им не разрешала. Как тут было не ожесточиться даже самому доброму детскому сердцу?

Самым примечательным событием первых лет жизни Бальзака было короткое путешествие в Париж. Дедушка и бабушка Салламбье пожелали познакомиться с внуком. Мадам Бальзак повезла сына к ним, и старики оказались просто без ума от хорошенького мальчугана, которого они осыпали поцелуями и подарками.

Глава вторая. Гений с мансарды

Я был жертвой чрезмерного честолюбия, я полагал, что рожден для великих дел, – и прозябал в ничтожестве…

Бальзак. Шагреневая кожа

В августе 1819 года Бальзак поселился в Париже в маленькой мансарде на улице Ледигьер с четко оформившимся желанием стать писателем. О реакции на это его родителей догадаться нетрудно: неожиданное заявление двадцатилетнего юноши, что он хочет стать человеком творческой профессии, а отнюдь не юристом, – это было как гром среди ясного неба.

Сын решил отказаться от надежной и благопристойной карьеры? Конечно, это его право. В двадцать лет человек уже может принимать серьезные решения. Но ради чего? Ради такого сомнительного ремесла, как сочинительство? Но где тут гарантии? Где уверенность в стабильном доходе? С этой точки зрения, заниматься литературой – это то же самое, что бегать нагишом среди пчелиных ульев. Тут может быть лишь одна гарантия – гарантия того, что тебя покусают. Отец даже сказал Бальзаку, что по сравнению с писательством игра на скачках – более солидное и надежное в финансовом плане занятие. А тем, о чем мечтает он, могут себе позволить заниматься только всякие там графы и виконты типа месье де Шатобриана или месье де Ламартина.

Сам Бальзак думал иначе. Для себя он твердо решил, что согласится выйти на работу в нотариальную или адвокатскую контору лишь в том случае, если обнаружится, что у него совершенно нет таланта к сочинительству.

Пока мать возмущалась, поддерживаемая дядюшкой Дабленом, бывшим торговцем скобяными товарами, который, по словам А. Моруа, «слыл оракулом в своем кругу, где его считали образцом просвещенного человека, обладавшего тонким вкусом», отец, человек жесткий и решительный, заявил:

– Коль скоро наш сын утверждает, что у него есть литературный талант, пусть докажет это на деле.

– Каким же это, интересно, образом? – удивились все остальные родственники.

– А вот каким: дадим ему возможность попробовать свои силы. Срок – два года, ни днем больше. Такого срока вполне достаточно, чтобы понять, что это: ответственное решение мужчины или обыкновенная мальчишеская блажь.

С. Цвейг по этому поводу пишет:

«После жестоких и затяжных сражений, сражений, продолжающихся с утра до ночи, стороны приходят к весьма деловому компромиссу. Под великий эксперимент подводится солидная база. Пусть Оноре поступает как хочет – ему будет дана возможность стать великим, прославленным писателем. Как он этого добьется – это уж его дело. Семейство, со своей стороны, принимает участие в этом ненадежном деле, вкладывая в него определенный капитал. Во всяком случае, в течение двух лет оно готово субсидировать в высшей степени сомнительный талант Оноре, за который, к сожалению, никто не может поручиться. Если в течение этих двух лет Оноре не станет великим и знаменитым писателем, то он должен будет вернуться в нотариальную контору, иначе семейство снимает с себя всякую ответственность за его будущность».

Между отцом и сыном тут же был заключен письменный договор, в котором были четко прописаны размеры необходимого Бальзаку прожиточного минимума, сын обязывался серьезно трудиться, а отец – выдавать ему вплоть до осени 1821 года 120 франков в месяц, или 4 франка в день. С. Цвейг очень образно называет эту сумму «субсидией на конкистадорский поход в бессмертие».

Оноре де Бальзак в молодости


А. Моруа не может скрыть своего восхищения решением отца Бальзака:

«Такое предложение свидетельствовало о великодушии. Сумма эта составляла немалую часть доходов семьи, и ее выделяли молодому человеку не для продолжения занятий, суливших ему надежное положение в обществе, а для того чтобы он писал драмы или романы».

С другой стороны, сумма эта была не такой уж и большой. Аренда убогой каморки в мансарде на улице Ледигьер, дом № 9, стоила 60 франков в год, или 5 франков в месяц. Кроме того, ежедневно нужно было платить 3 су за масло для лампы, 2 су – за прачку и 2 су – за уголь. Это равнялось еще примерно 10–11 франкам в месяц. Остальное можно было тратить на себя: на еду, на одежду, на писательские принадлежности и т. д. В результате выходило так, что Бальзак вообще не завтракал, а на обед ограничивался лишь чашкой молока, в которое он макал сухари, стоившие намного дешевле свежего хлеба. Ни о каких предметах «роскоши», типа зеркала или зонтика, начинающему писателю и мечтать не приходилось.

Конечно, жилье на улице Ледигьер было типичной конурой, которая у любого нормального человека могла вызвать лишь отвращение к писательскому ремеслу, не способному обеспечить что-либо более приличное. Может быть, на этом и строился расчет родителей Бальзака: мальчик помыкается какое-то время, поймет, что погорячился, и вернется домой? Может быть, его дурацкий выбор будущей профессии сам собой пройдет, как мимолетный каприз? Может быть, он раскается в своей глупости, и тогда никто и не узнает об этой его нелепой эскападе, которая, если вдуматься, может лишь повредить его доброму имени и распугать потенциальных клиентов?

Но Бальзак, как ни странно, даже в таких условиях чувствовал себя счастливым. Теперь он жил сам по себе, своей собственной жизнью, был сам себе хозяином, мог работать по своему усмотрению, а главное – он мог вволю заниматься любимым делом. О своей жизни на улице Ледигьер он впоследствии написал:

«Не могло быть ничего более омерзительного, чем эта мансарда с желтыми грязными стенами, пропахшими нищетой… Крутой скат косого потолка… Сквозь расшатанную черепицу просвечивало небо… Я не припомню, чтобы за этот долгий период работы я хоть раз прошелся по мосту Искусств или же купил у водовоза воды: я ходил за ней по утрам к фонтану на площади Сен-Мишель. В течение первых десяти месяцев моего монашеского одиночества я пребывал так – в бедности и уединении; я был одновременно своим господином и слугой, я жил с неописуемой страстью жизнью Диогена».

Сами родители стыдились признаться своим друзьям, что их сын живет в Париже в подобных условиях и «ничего не делает». Поэтому было решено говорить всем, будто Оноре по причине слабого здоровья живет на юге у одного из своих кузенов. Поэтому он должен был поменьше показываться на людях и выходить на улицу только после того, как стемнеет. Связь между молодым человеком и Вильпаризи поручили поддерживать дядюшке Даблену. Тот, по словам А. Моруа, «изредка поднимался на шестой этаж с тем, чтобы надавать своему юному другу кучу советов, сообщить о том, что происходит в недоступном ему мире, и рекомендовать его вниманию обитателей третьего этажа, у которых была прехорошенькая дочка».

Этот период жизни Бальзака его биограф П. Сиприо характеризует следующим образом:

«В сущности, он не был создан для той жизни, какую вел. Будучи гурманом, вынужденно ограничивал себя в еде; он любил бродить по городу, но был прикован к креслу; обожал сюрпризы, но из месяца в месяц жизнь его текла, словно река по плоской равнине; зная толк в приятной беседе, он ни с кем не встречался».

* * *

С сестрой Бальзака Лорой все обстояло значительно проще: ей было почти двадцать лет, родители мечтали выдать ее замуж «за приличного человека», и сама она мечтала о том же. Но где в захолустном Вильпаризи было найти достойного мужа?

К счастью, в октябре 1819 года она познакомилась с неким инженером месье Сюрвиллем, занимавшимся неподалеку строительством канала на реке Урк.

Эжен Сюрвилль родился в 1790 году в Руане. Он был внебрачным ребенком провинциальной актрисы Катрин Аллен, взявшей себе в театре псевдоним Сюрвилль и дебютировавшей с ним в 1785 году. Его отец, Эжен-Огюст Миди де ля Гренере, не признал мальчика своим ребенком. Однако в феврале 1791 года богатый руанец Луи-Эмманюэль Миди д’Анде заявил, что младенец является сыном его умершего брата, Эжен-Огюста Миди де ля Гренере. В акте, составленном тремя нотариусами, указывалось:

«Желая обеспечить будущее ребенка и принимая во внимание трудности, с которыми сталкивается мадемуазель Аллен при воспитании сына, а также стремясь возместить ущерб, каковой могло ей причинить знакомство с месье Миди де ля Гренере, месье Миди д’Анде посредством дарственной записи назначает годовую ренту в тысячу двести ливров побочному сыну своего брата и незамужней матери ребенка».

После этого некий руанский журналист Жан Мильсан, сожитель мадемуазель Сюрвилль, назначенный решением окружного суда в Руане опекуном маленького Эжена, ходатайствовал о том, чтобы мальчику разрешили носить имя отца, и добился, чтобы в метрическое свидетельство ребенка внесли соответствующую поправку. В результате маленький Эжен был признан «побочным сыном покойного Эжен-Огюста Миди де ля Гренере, имеющим право в качестве такового считаться наследником своего отца».

Однако юный Эжен продолжал называть себя Сюрвиллем, под этим именем он и был принят в 1808 году в Политехническое училище. На вступительных экзаменах он был одним из лучших. В 1810 году способный юноша поступил в Императорское училище по строительству мостов и дорог, потом в качестве лейтенанта инженерных войск участвовал в кампании 1814 года. В 1817 году Сюрвилль был направлен на строительство обводного канала на реке Урк и выбрал Вильпаризи местом своего жительства. Там-то он и познакомился с красавицей Лорой.

Поначалу Лора посчитала Сюрвилля слишком мелкой для себя сошкой. Она писала:

«В ту пору я еще жила в царстве мечты: вдруг я в один прекрасный день разбогатею, вдруг я выйду замуж за лорда, вдруг, вдруг, вдруг!»

На Новый год он явился с шампанским и конфетами, но все напрасно. Его банальные подарки были встречены достаточно холодно. Однако, узнав об «аристократическом происхождении» поклонника, Лора смягчилась, а вскоре и вовсе увлеклась, взглянув на молодого человека совсем другими глазами. Лора Миди де ля Гренере-Сюрвилль – звучало очень пристойно.

Имя, пожизненная рента, диплом инженера – нет, такими женихами не бросаются! К тому же в провинциальном Вильпаризи.

18 мая 1820 года Лора вышла замуж за Эжен-Огюста Миди де ля Гренере-Сюрвилля. Венчание происходило в Париже в церкви Сен-Мерри в присутствии всего клана Бальзаков – Салламбье. В брачном контракте мать жениха была названа «Катрин Аллен-Сюрвилль, супруга покойного Миди де ля Гренере, ныне его вдова»; свидетелем со стороны жениха выступал его опекун Жан Мильсан, названный «литератором».

А. Моруа вынужден констатировать:

«Приличия были соблюдены, и Эжен-Огюста Миди де ля Гренере-Сюрвилля можно было считать лицом, вполне подходящим для роли зятя. Лицом? Да, разумеется. Личностью он был менее выдающейся».

Что имел в виду знаменитый писатель? Да хотя бы то, что вскоре выяснилось, что он, в общем-то, вполне заурядный инженеришка, и жалованье у него соответственное – всего 260 франков в месяц. Это было гораздо меньше того, на что рассчитывала честолюбивая Лора.

* * *

А тем временем Бальзак занимался тем, чтобы хоть как-то приспособить свое унылое пристанище для жизни и для работы. Не имея денег на рабочих, он собственноручно побелил потолок, оклеил обоями обшарпанные стены. Чтобы укрыться от сквозняка, проникавшего в окно и дверь, он смастерил некое подобие ширмы из плотной синей бумаги, купленной за шесть су. Посреди комнаты он поставил небольшое бюро, покрытое коричневым сафьяном, и кресло, в дальнем углу за дверью расположил кровать. Деревянная балка, поддерживавшая матрас, была сломана, и он скрепил ее веревкой. Потом он сходил в библиотеку и принес оттуда несколько книг. Их некуда было поставить, и он положил книги на пол (потом он об них постоянно спотыкался). Купленную писчую бумагу он разложил аккуратными стопками на бюро.

С. Цвейг, описывая этот период его жизни, не может скрыть иронии:

«Потом он очиняет самым педантичным образом перья, покупает свечу, подсвечником для которой служит пустая бутылка, запасается маслом для лампы – она должна стать ночным солнцем в беспредельной пустыне его трудов. Теперь все готово. Недостает только одной, правда довольно важной, мелочи, а именно: будущий писатель еще не имеет ни малейшего представления о том, что, собственно, станет он сочинять. Поразительное решение – забраться в берлогу и не покидать ее, прежде чем шедевр будет завершен, Бальзак принял совершенно инстинктивно. Теперь, когда он должен приступить к делу, у него нет никакого определенного плана, или, вернее, он хватается за сотни неясных и расплывчатых прожектов. Ему двадцать один год, и у него нет ни малейшего представления о том, кем, собственно, он является и кем хочет стать – философом, поэтом, сочинителем романов, драматургом или ученым мужем. Он только ощущает в себе силу, не ведая, на что ее направить».

В надежде найти хоть какую-то зацепку Бальзак начал лихорадочно перелистывать свои заметки. Все это были какие-то фрагменты, ни одна тема не была закончена, ни одна мысль не казалась ему достойным трамплином «для прыжка в бессмертие». На одной тетрадке было написано: «Заметки о бессмертии души». Бред какой-то… Конспекты времен коллежа тоже не содержали в себе ровным счетом ничего, кроме каких-то имен и дурацких рисунков на полях. Про «Инку, короля злополучного, несчастного» не хотелось и вспоминать.

Но время шло, и с чего-то все же нужно было начинать. Но с чего? Понятно, что даже самое хорошее начало ничего не значит без достойного завершения, но сейчас речь шла о том, что и с началом у Бальзака наблюдались проблемы, причем немалые. От этих мыслей с каждым днем, с каждой минутой он становился все менее уверенным в себе.

В отчаянии он начал листать принесенные из библиотеки книги: отчасти чтобы отыскать там подходящий сюжет, отчасти – чтобы «заразиться» духом какого-либо писателя, его техникой, манерой изложения и подачи материала.

С. Цвейг рассказывает:

«Юный Оноре то и дело достает и лихорадочно просматривает десятки книжек из «кабинета для чтения». Полцарства за сюжет!»

Сам Бальзак в одном из писем сестре Лоре так описывал свою жизнь:

«Я только и делал, что изучал чужие творения и шлифовал свой слог, пока мне не показалось, что я теряю рассудок».

А еще он писал ей:

«Кребийон успокаивает меня, Вольтер – приводит в ужас, Корнель – восхищает, Расин – заставляет бросить перо».

Сравнивать себя с великими опасно, это может отбить всякую охоту чем-либо заниматься. С другой стороны, правильно говорят: ставь перед собой цель покрупнее – не промахнешься.

Примерно два месяца ушли у Бальзака на тщетные поиски и опыты. Писать философский трактат было глупо – это трудно и вряд ли принесет большой доход. Рассказ? Но это слишком мелко и вряд ли заинтересует издателя. Сочинить роман? Но юный Бальзак чувствовал, что для этого он еще недостаточно опытен. Оставалась драма, что-то такое душещипательное, само собой разумеется, в стихах и на историческую тему. Во-первых, это было модно; во-вторых, не нужно было самому придумывать сюжет: история сама выдавала такие сюжеты, какие не придумал бы ни один, даже самый талантливый автор.

Итак, выбор сделан.

6 сентября 1819 года Бальзак сообщил сестре Лоре:

«Я остановил свой выбор на «Кромвеле». Он мне представляется самым прекрасным лицом новой истории. С тех пор как я облюбовал и обдумал этот сюжет, я отдался ему до потери рассудка. Тьма идей осаждает меня, но меня постоянно задерживает моя неспособность к стихосложению…

Трепещи, милая сестрица: мне нужно, по крайней мере, еще от семи до восьми месяцев, чтобы переложить пьесу в стихи, чтобы воплотить мои замыслы и затем чтобы отшлифовать их…

Главные мысли уже на бумаге; там и сям разбросаны несколько стихов, но я семь или восемь раз до основания изгрызу ногти, прежде чем мне удастся воздвигнуть свой первый монумент. Ах, если бы ты только знала, как трудно создавать подобные произведения! Достаточно тебе сказать, что великий Расин два года шлифовал свою «Федру», предмет зависти всех поэтов! Ты только подумай: два года, целых два года!»

Образ полководца Оливера Кромвеля, выдающегося деятеля английской революции XVII века, очаровал Бальзака. Король Карл I из династии Стюартов безраздельно правил в своей стране, но вот в Шотландии вспыхнуло восстание, Карл бежал из Лондона, власть в стране захватил парламент, началась гражданская война. Армию восставших возглавил Кромвель. Карл попал в плен и принял все требования победителей. Кромвель въехал в Лондон как триумфатор и захватил власть в стране. Суд приговорил короля Карла к смертной казни. Как это все походило на то, что совсем недавно происходило во Франции!

Кстати сказать, образ Кромвеля привлекал в те годы не только юного Бальзака. Через несколько лет (в 1827 году) драму «Кромвель» напишет Виктор Гюго, и предисловие к ней станет литературным манифестом французских романтиков.

Ну что ж, тема выбрана, но это лишь полдела. Теперь все это нужно еще грамотно изложить на бумаге. Бальзак как-то признался сестре:

«Если у меня нет гениальности, я погиб».

Этим он не оставлял себе путей к отступлению. Для себя он вывел такую формулу: талант на одну треть состоит из чутья, на одну треть – из ясности ума, на одну треть – из силы воли. Нужно быть гениальным, следовательно, он должен им быть. Бальзак поставил перед собой цель, а теперь бросил в дело всю свою непреодолимую волю. А там, где действует эта воля, сопротивление бесполезно. Бальзак знал: он обязательно завершит своего «Кромвеля», потому что он хочет его завершить и потому что он должен его завершить. В письмах сестре он словно убеждал самого себя:

«Я решил довести «Кромвеля» до конца во что бы то ни стало! Я должен что-то завершить, прежде чем явится мама и потребует у меня отчета в моем времяпрепровождении».

И Бальзак бросился за работу с яростью одержимого. День и ночь сидел он за письменным столом, по несколько дней вообще не покидал свою мансарду, спускаясь вниз лишь затем, чтобы купить себе хлеба, немного фруктов и обязательного свежего кофе, так чудесно подстегивавшего его утомленный организм. Наступила зима, но и холод не заставил Бальзака сдаться. Укутав ноги в старый шерстяной плед, он продолжал работать. Он лишь попросил у матери связать ему шерстяной колпак, но та ему его так и не сделала. Тогда, чтобы не мерзнуть, он стал целый день оставаться в прогретой телом постели, продолжая сочинять свою трагедию и лежа записывая наиболее удачные мысли.

А. Моруа, всегда с уважением относившийся к поставленной цели и предостерегавший от потерь драгоценного времени, пишет:

«Труд писателя вовсе не казался ему легким. Оноре делает любопытные статистические подсчеты. В трагедии должно быть две тысячи стихов; стало быть, потребуется от восьми до десяти тысяч усилий мысли».

Ничего себе – десять тысяч усилий мысли! Если на каждое тратить хотя бы по пять минут, это получится 833 часа, или 35 дней непрерывных усилий мысли. А ведь от одной лишь мысли об этом уже можно было сойти с ума. Но ничто не могло сломить волю Бальзака. Он работал день и ночь. Собственно, ему было безразлично – день сейчас или ночь. Эх, если бы еще масло для лампы не стоило так дорого! Он отказывал себе во всем, не ходил по ресторанам и кофейням, не позволял себе ни малейшей разрядки после чудовищного напряжения. Лишь когда уставали глаза, добровольный отшельник с улицы Ледигьер разрешал себе прилечь на кровать, но даже закрыв глаза, он продолжал думать о Кромвеле.

Труд писателя – это каждодневная каторга. Если хочешь добиться многого, тут нельзя допускать расхлябанности. С другой стороны, это как наркотик. Тот, кто отведал его, уже никогда не сможет добровольно оставить это занятие. И как тут избежать шараханья: от блаженства самого процесса работы до полного отчаяния, чувства ненужности всего, что тебе так дорого, и собственной бездарности? А потом обратно. И так по несколько раз в день. Как на качелях: туда – сюда, туда – сюда…

Бальзак писал и писал. «Кромвель» должен был быть завершен в самое ближайшее время.

А. Моруа констатирует:

«Оноре похудел, побледнел, глаза у него ввалились, отросла борода, и вид был такой, точно он вышел из больницы или играет роль в мелодраме. Он страдал от сильной зубной боли, но лечиться не хотел, заявляя, что «волки никогда не обращаются к дантистам, и люди должны следовать их примеру».

«А хватит ли у меня таланта?» Эта мысль неотступно преследовала Бальзака. Работу необходимо было закончить, и он закончит ее, в этом он не сомневался, но достаточно ли у него способностей, чтобы сделать работу хорошо? Не окажется ли все это сизифовым трудом? Ведь литературное ремесло – это не питье хорошего бордосского вина и не курение сигары: здесь важен не только процесс, но и результат. Это не хобби, не собирание бабочек и не разведение цветов на подоконнике. Неуспех в литературе равносилен полному поражению.

В одном из писем к сестре Лоре, единственному человеку, с кем он имел возможность советоваться, он заклинал ее не вводить его в заблуждение, не расточать из чувства сострадания незаслуженных похвал:

«Заклинаю тебя твоей сестринской любовью, никогда не убеждай меня, что мое произведение хорошо! Указывай мне только на недостатки. Похвалы оставь при себе».

Контуры «Кромвеля» начали с грехом пополам вырисовываться. Полный и подробный план трагедии был послан сестре в ноябре 1819 года. К нему прилагалась записка:

«Проникнитесь почтением, мадам: к вам обращается Софокл. Милая сестра, по тем маленьким, очаровательным, забавным планам, которые рождаются в твоей маленькой, очаровательной, забавной головке, можешь судить сама, какого труда требуют театральные сочинения, где обязательно соблюдать три единства, где недопустимо неправдоподобие и так далее и тому подобное… Если тебя осенят какие-нибудь счастливые мысли, сообщи их мне. Но пусть они будут прекрасны, мне нужно только возвышенное. Я хочу, чтобы моя трагедия сделалась настольной книгой королей и народов, я хочу начать с шедевра или же свернуть себе шею».

Чем ближе к завершению был «Кромвель», тем мучительнее становился для Бальзака вопрос, чем окажется его стихотворная драма – шедевром или пустышкой?

По этому поводу С. Цвейг сожалеет:

«Но, увы, у бальзаковского «Кромвеля» нет особых надежд оказаться шедевром. Не знающий своего внутреннего пути, не ведомый опытной рукою, неофит избрал ложный путь. Не могло быть ничего, столь несоответствующего строптивому таланту двадцатилетнего юнца, еще не знающего света и условностей сцены, чем сочинение трагедии, а тем более трагедии в стихах».

Но юный Бальзак этого не знал, и к январю 1820 года его «Кромвель» в общих чертах был готов, а в апреле молодой человек появился в родительском доме – с рукописью в чемоданчике и с намерением огласить ее. Настало время решить сакраментальный вопрос: обрел мир нового гения или нет?

Семейство ожидало своего отпрыска с нескрываемым любопытством и нетерпением.

Финансовое положение семьи за это время несколько улучшилось, и в доме воцарилось более благодушное настроение, чем раньше. Связано это было с тем, что Лора, любимая сестра Оноре, как мы уже знаем, вышла замуж за месье де Сюрвилля. Несомненно, на всех произвело впечатление и то неожиданное обстоятельство, что Оноре выполнил свое обязательство и при этом не задолжал ни единого су. Что бы за этим ни последовало, это доказывало, что юноша обладал характером и незаурядной силой воли.

С. Цвейг пишет:

«Готовая рукопись в две тысячи стихов! Уже одно количество исписанной бумаги свидетельствует о том, что он нисколько не лентяйничал, что не пустая блажь заставила кандидата в нотариусы пренебречь солидной карьерой».

Чтению, которое должно было показать, является ли Бальзак настоящим писателем, был придан характер семейного торжества. Гостиная была торжественно убрана. В креслах восседали исполненные ожидания Бальзак-отец, многоопытный потомок крестьян из Ля-Нугейрье, суровая мать, бабушка Софи Салламбье, сестра Лора со своим молодым супругом, восемнадцатилетняя сестра Лоранс и двенадцатилетний брат Анри.

По словам С. Цвейга, перед этой не слишком компетентной аудиторией за маленьким столиком сидел, «нервно листая рукопись своими белыми руками, на сей раз, в виде исключения, вымытый и принаряженный, новоиспеченный автор – тощий юнец двадцати одного года, с могучей, «гениально» отброшенной назад гривой». Текст Бальзак знал наизусть, и его маленькие черные глаза с некоторым беспокойством посматривали то на одного, то на другого, то на всех сразу. Мать сидела поджав губы и явно была настроена против всего, что бы она ни услышала. Бабуля ласково улыбалась, сестры уставились в пол, а брат Анри, улучив момент, показал ему язык. Заметно робея, Оноре начал чтение: «Акт первый, сцена первая…»

Собравшиеся, конечно же, не были идеальными критиками зачитанного им произведения и не смогли толком ничего сказать, поэтому Эжен Сюрвилль, муж Лоры, предложил показать «Кромвеля» своему знакомому профессору Франсуа-Гийому Андриё, преподававшему литературу в Политехнической школе и самостоятельно сочинявшему незамысловатые комедии. Чтобы услышать авторитетное суждение, мадам Бальзак с дочерью совершили паломничество в Париж и вручили аккуратно переписанную Лорой пьесу польщенному «специалисту», который охотно позволил себе напомнить, что он, собственно, сам является неплохим литератором и, уж во всяком случае, имеет право судить о качестве работы других.

После первого же прочтения профессор Андриё объявил произведение Бальзака практически безнадежным. На письменном столе лежал листок с его замечаниями, навеянными чтением «Кромвеля». Лора незаметно завладела этим листком и передала его брату. Там содержалось достаточно суровое суждение о его литературном таланте:

«Мне не хотелось бы отбить у Вашего сына охоту писать, но полагаю, что он с большей пользой мог бы употребить свое время, нежели на писание трагедий и комедий. Если он сделает мне честь и посетит меня, я сообщу ему, как, по моему мнению, следует изучать изящную литературу и какие преимущества можно извлечь из нее, не делаясь профессиональным поэтом».

Бальзак мужественно встретил этот приговор, он не дрогнул, не склонил головы, ибо не считал себя побежденным.

– Просто трагедия – не моя стихия, вот и все, – гордо объявил он.

Несмотря на провал своего «Кромвеля», он чувствовал себя «поэтом по призванию», и некий таинственный инстинкт подсказывал ему, что труд, к которому он имел склонность, слишком всепоглощающ и безмерен, чтобы заниматься им «не делаясь профессиональным поэтом», то есть после основной работы в какой-нибудь нотариальной конторе. Своей сестре он сказал:

– Лора, пойми, если я поступлю на должность, как того требуют родители, я пропал. Я стану приказчиком, машиной, цирковой лошадкой, которая делает свои тридцать-сорок кругов по манежу, пьет, жрет и спит в установленные часы. Я стану самым заурядным человеком. Разве это называется жизнью?

В принципе, Лора была согласна с братом, но возражали отец и мать. Тогда Бальзак заявил, что обговоренный «контрактом» его двухлетний испытательный срок еще не миновал, что у него есть еще больше года в запасе и он хочет использовать оставшееся время. А затем, непреклонный и неумолимый, с еще большей решимостью, чем прежде, он вернулся в свое добровольное заточение на улице Ледигьер.

* * *

Итак, с «Кромвелем» было покончено. Но время еще оставалось, и Бальзак решил написать что-нибудь получше. Скорее за работу! Впрочем, сокрушительный удар, полученный от какого-то там месье Андриё, все же несколько охладил его тщеславие.

Настроение Бальзака в это время С. Цвейг характеризует так:

«Двадцатилетний юноша хотел одним махом завоевать славу, честь и свободу. Теперь для поверженного драматурга творчество имеет, прежде всего, практический смысл. Только бы не возвращаться в зависимость от родителей. Шедевры и бессмертие временно сняты с повестки дня. Прежде всего, литературным трудом заработать деньги, деньги, во что бы то ни стало. Только бы не кланяться отцу, матери и бабке за каждое су, словно за неслыханное благодеяние».

Теперь Бальзак решил написать нечто, способное принести быстрый и громкий успех. А чем его всегда можно было добиться в выбранной им области? Только романом, романом, полным приключений, потрясающих, возбуждающих, погружающих читателя то в бездны ужасов, то в море чувственности. Публика во все времена любила романы, щекочущие нервы, яркие, авантюрные, экзотические. О чем? Совершенно не важно! Главное, чтобы было побольше непорочных дев и безжалостных пиратов, реками лились кровь и слезы, а подлые измены чередовались с проявлениями мужественного благородства. Бальзак был уверен, что из подобного крутого теста несложно испечь пирог, который, если его еще и помазать сверху леденящим душу кремом из призраков и кошмаров, вполне мог бы привлечь многочисленных читателей.

Взять хотя бы англичанку миссис Энн Рэдклифф. Вот уж кто сумел сколотить на этом приличный капиталец. В те времена, наряду с бывшим священником Чарльзом Мэтьюреном, она считалась основательницей жанра так называемого «черного» романа. Ее «коктейли» из тайн и ужасов, насыщенные экзотикой, фантастикой, призраками и вампирами, роковыми страстями и загадочными преступлениями, были в большой моде. Все они были переведены на французский язык, и Бальзак в ранний период своего творчества просто не мог пройти мимо выработанных ею формул и штампов.

А ведь ее рецепт не представлял собой ничего особенно сложного. К известным готическим атрибутам, любимым предшественниками, миссис Рэдклифф добавляла детали, способствовавшие созданию у читателей ощущения безмерного ужаса. Несколько мрачных деталей типа цепочки кровавых следов на лестнице в старинном замке или глухих стонов из подземелья – и очередное «произведение» готово. Писала миссис Рэдклифф быстро, широкими и яркими мазками, никогда не вдаваясь в мелкие детали, ее романы изобиловали неточностями в географии и истории, полным отсутствием логики, но читателям было все равно. Они жаждали ужасов, и они их получали. Одни названия ее романов говорили сами за себя: «Тайны замка Удольфо», «Сицилийские тайны» и т. п.

Конечно, благородные рыцари Вальтера Скотта и меланхолические паши и корсары лорда Байрона стояли на более высокой ступени литературного искусства, но зарабатывала в пересчете на единицу потраченного времени миссис Рэдклифф явно больше их.

А еще были забавные романы Пиго-Лебрена, и они тоже пользовались бешеным успехом. А взять, например, Дюкре-Домениля: его роман «Дитя тайны» был продан тиражом в несколько тысяч экземпляров. В те времена это считалось великолепным результатом, ведь первый тираж обычно составлял 800–1000 экземпляров, и за них автор мог получить до 1000 франков. Эх, как не помешала бы в тот момент Бальзаку такая вот тысяча…

1.Цвейг, Стефан (1881–1942) – известный австрийский писатель. С 1934 года жил в эмиграции (Великобритания, США, Бразилия). Не выдержав разлуки с родиной и отчаявшись перед лицом начавшейся войны, покончил жизнь самоубийством. Автор нескольких сборников новелл, а также биографических романов, эссе и очерков. Его биография Бальзака, над которой он работал около тридцати лет, была опубликована в 1946 году.
2.Моруа, Андре (1885–1967) – известный французский писатель (его настоящее имя – Эмиль Эрзог), член Французской академии. Автор новелл, литературно-критических эссе, книг по истории, а также романов «Превратности любви», «Семейный круг» и др. Всемирную известность он завоевал своими биографическими произведениями: «Байрон», «Тургенев», «Лелия, или Жизнь Жорж Санд», «Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго», «Три Дюма» и др. Его книга «Прометей, или Жизнь Бальзака» была опубликована в 1965 году.
3.Вышеприведенный абзац – это отрывок из романа Бальзака «Лилия долины», который написан в жанре романа-исповеди и который вполне можно считать литературно обработанной автобиографией писателя.
4.Труайя, Анри (1911–2007) – известный французский писатель (его настоящее имя Лев Тарасов), член Французской академии, лауреат Гонкуровской премии. Автор более ста романов, а также серии «русских» биографий Достоевского, Пушкина, Лермонтова, Толстого, Гоголя и др. Его книга о Бальзаке была опубликована в 1992 году.

Pulsuz fraqment bitdi.

4,5
7 qiymət
8,23 ₼