Kitabı oxu: «Арктические высоты»

Пролог.

Эта история началась в шестом классе. Моим соседом по парте тогда был Андрей Кондратюков.— Славка, слышишь? — шепчет мне Андрюха.— Что? — откликаюсь я так же шепотом, с опаской глядя на учителя.— А давай после школы, со мной, в Челябу? Там авиационное, штурманское. Зазырь: прокладка маршрута, навигация. И это не на земле или море, а там... — и он глазами показал на потолок, туда, где за тысячи метров над землей застыли голубые просторы. Его слова стали той самой искрой, из-за которой в моем сердце разгорелось пламя. Моими настольными книгами стали «Два капитана» Каверина, старенькие, зачитанные до дыр Байдуковские «Записки пилота» и его же новая, пахнущая типографской краской повесть «Валерий Чкалов», которую я раздобыл в тот год. Тогда я еще не знал, что «прокладка маршрута» станет не просто предметом в училищном расписании, а моей судьбой. Что навигация — это не только умение не заблудиться в стратосфере, но и способность не потерять себя, когда компас жизни сходит с ума. А позже в моей жизни появилась Она, и мой маршрут, начерченный на полях школьной тетрадки, навсегда изменил свою конечную точку.

Часть
I. Дюйм до края

Глава 1. Урок русского.

Томская область, 1978 год

Она появилась в нашей школе в сентябре, когда мы только перешли в девятый. Сибирская осень в тот год была прозрачной и тихой. Мы, пятнадцатилетние остолопы с вечно сбитыми костяшками и пробивающимися басами в голосе, ждали «русичку» — старую Анну Сергеевну, но дверь кабинета распахнулась, и вошла она – изящная и миниатюрная.

Ей было двадцать три. Она только что закончила Омский пед и, кажется, сама боялась нас больше, чем мы её. Парни были ошарашены её видом: молоденькая девушка, в строгом темно-синем костюме, который совсем не вязался с её легкой, почти летящей походкой.

— Здравствуйте. Садитесь, — сказала она, и в классе установилась такая тишина, какой не бывало даже на контрольных по физике.

— Меня зовут Людмила Григорьевна. Я буду вести у вас русский язык, литературу и... — она на секунду умолкла, как бы стесняясь, — я ваш классный руководитель.

Она открыла журнал, и я впервые увидел её руки. Тонкие пальцы, аккуратные ногти и — кольцо на безымянном пальце. Это кольцо тогда показалось мне черной меткой капитана Флинта — границей, которую нельзя пересекать.

Я, Крайнов Вячеслав, а тогда просто Славка, сидел на второй парте и смотрел не в учебник, а на то, как прядь её волос выбилась из химической завивки, когда она наклонилась над столом. Людмила Григорьевна пахла весной посреди осени. Это был тот самый горьковатый аромат, который позже я буду искать во всех встречных женщинах — и не найду!

Весь девятый класс прошел для меня в каком-то полусне. Я стал учить правила пунктуации так, будто от каждой запятой зависела моя жизнь. Я выходил к доске, чувствуя её близость, и когда она проходила мимо, поправляя тетради, я замирал, боясь вдохнуть слишком громко , не смея поднять глаз выше края её темно-синей юбки.

Однажды в ноябре, когда за окнами повалил густой хлопьевидный снег, она оставила меня после уроков — я снова «напортачил» в сочинении по Тургеневу. В классе было сумеречно, горела только лампа над её столом.

— Слава, ты ведь способный мальчик, — она пододвинула свой стул ближе, и я почувствовал тепло, исходящее от её плеча. — Почему ты пишешь о Базарове так, будто он тебе лично что-то должен?

Я молчал. Смотрел на её губы, на крошечную родинку у уха и чувствовал, как в груди разгорается тяжёлый, незнакомый пожар. В тот момент я впервые понял, что такое эротика тишины. Мне хотелось коснуться её руки, просто чтобы проверить : настоящая она или это морок, порождённый ранними сумерками.

— Я просто... просто думаю, что он был дурак, — буркнул я, не в силах скрыть дрожь в голосе. — нельзя так с чувствами.

Учительница внимательно посмотрела на меня. В её взгляде не было учительской строгости — там было что-то женское, понимающее и, как мне показалось, испуганное. Она быстро отстранилась и закрыла журнал.

— Иди домой, Крайнов. Уже поздно.

Я шёл домой через сугробы, и мороз не остужал меня. Я знал две вещи: во-первых, я стану штурманом, чтобы улететь отсюда как можно дальше, а во-вторых —я покину этот город, но даже улетев, я никогда не смогу её забыть.

Глава 2. Линия раздела

К десятому классу я вытянулся, раздался в плечах и окончательно перестал быть для нее «мальчиком со второй парты». Теперь, когда я выходил к доске, мне приходилось чуть наклоняться, чтобы встретиться с ней взглядом. Моя фамилия стала звучать в ее устах как-то иначе.

— Край - нов, к доске, — твёрдо говорила она, и в этом сухом «Крайнов» мне слышался вызов.

Я чувствовал, что она борется со мной. Точнее, с моим взглядом, — с тем, как я смотрю на неё. А смотрел я прямо, не мигая, по-мужски, жёстко, но в то же время, будто сканируя её сквозь одежду, исследуя то что не доступно видеть другим. Моя фамилия как бы обязывала меня всегда быть на краю: на краю приличия, на краю дозволенного.

Однажды в апреле, когда школа дышала сыростью и предчувствием весны, нас отправили на субботник в старый школьный сад. Людмила Григорьевна была в лёгком свитере, который подчёркивал её хрупкость, и в старых джинсах — образ, который окончательно лишал её статуса «учительницы». Мы разгребали прошлогоднюю листву. Я работал яростно, стараясь выплеснуть в физический труд всё то, что жгло меня изнутри. В какой-то момент она подошла сзади, чтобы поднять пустые мешки. Мы столкнулись.Я резко обернулся. Она не успела отшатнуться. Расстояние между нами сократилось до опасного — я чувствовал её дыхание, видел, как дрогнули её ресницы, испачканные весенней пылью. На её щеке темнел мазок земли.— У вас... тут, — хрипло сказал я.Я не должен был этого делать. Но я поднял руку и большим пальцем коснулся её скулы, стирая грязь. Моя кожа почувствовала её кожу — горячую, нежную, живую. Это прикосновение длилось всего секунду, но по телу прошёл разряд такой силы, что у меня потемнело в глазах.

Людмила Григорьевна замерла. Её глаза расширились. В них не было гнева. В них был чистый, первобытный испуг женщины, которая вдруг осознала, что этот «ученик Крайнов» уже сильнее её. Что он — край, за который ей страшно заглядывать.— Крайнов, — прошептала она, и это было не обращение по фамилии. Это был стон. — Крайнов, не надо так…

Она резко развернулась и почти убежала к другим ребятам. А я остался стоять, сжимая в ладони черенок грабель так, что дерево едва не хрустнуло. На моём пальце осталось тепло её лица. В тот вечер я впервые подумал, что мечта о полярном небе — это не просто грёзы о штурвале. Это единственное место, где вечный холод сможет унять этот пожар.

Глава 3. В дюйме от губ

Запах старой бумаги и книжной пыли в библиотеке всегда казался мне запахом застывшего времени. Здесь было прохладно даже в самые жаркие дни мая. Я бродил между стеллажами, ведя пальцами по корешкам, пока рука не наткнулась на нечто чужеродное — плотный, потрепанный переплет.

Это был «Авиационный англо-русский словарь». Я вытянул его, недоумевая, как этот технический фолиант затесался в компанию к «Евгению Онегину» и «Горю от ума».

— Интересуешься? — раздался тихий голос за спиной.

Я вздрогнул. Людмила Григорьевна стояла у соседнего стеллажа. В полумраке библиотеки ее глаза казались огромными и глубокими, как ночное небо. Она подошла ближе, кивнув на книгу в моих руках.

— Редкая вещь для нашей школы. Наверное, кто-то из бывших учителей оставил. Думаешь, пригодится там, на твоих «крайних высотах»?

Я медленно закрыл словарь, чувствуя, как под кожей начинает пульсировать кровь. Расстояние между нами в этом узком проходе было таким, что я слышал шелест ее дыхания.

— Я интересуюсь вами, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо, без тени мальчишеской бравады.

Я сделал шаг вперед. Книжные полки сжали нас в тесном пространстве, отрезая от всего остального мира. Людмила Григорьевна не пошевелилась. Она смотрела на меня, и в ее взгляде не было ни капли учительского превосходства — только обнаженная, пугающая женская беззащитность.

Я наклонился к ней. Мои губы замерли в дюйме от ее губ. Я чувствовал исходящий от нее жар, видел, как мелко дрогнула ее нижняя губа. Эротика этого момента была почти осязаемой: в тишине библиотеки было слышно только бешеное биение моего сердца и ее прерывистый вдох.

Один дюйм. Расстояние, которое отделяло ученика Крайнова от мужчины, готового разрушить всё ради этого поцелуя.

— Слава... — прошептала она, и в этом имени было всё: и мольба остановиться, и отчаянное желание, чтобы я этого не делал. — Слава, не надо. Мы на краю.

— Крайнов всегда на краю, — выдохнул я ей в самые губы. — Вы ведь знаете.

Я не поцеловал ее тогда. Не смог. Или не захотел брать ее вот так, среди пыльных книг, когда за дверью могли послышаться шаги технички. Но этот несостоявшийся поцелуй, это электричество в дюйме от губ, жгло меня сильнее, чем если бы я коснулся ее.

Я резко отстранился, поставил словарь обратно на полку — прямо поверх «Горя от ума» — и вышел из библиотеки. Между нами был Он...

Она была замужем. Он, высокий, молчаливый инженер с местного завода, иногда заходил за ней после школы. Он курил во дворе, по хозяйски опираясь на капот своей «Лады», и я ненавидел его каждой клеткой своего тела. Я ненавидел то, как он брал ее за талию, как она послушно садилась в машину.

Для всего города они были образцовой парой. Молодые специалисты, интеллигенция. Только я, проходя мимо, видел, как она иногда опускает голову, когда он что-то резко выговаривает ей. Она была для него трофеем, красивым приложением к жизни. А для меня она была Богиней.

— Сынок, ты завтракаешь? — окликнула меня на кухне мама , глядя на мою нетронутую яичницу. — Совсем исхудал со своим полярным небом. Скоро в своё училище шкуру да кости повезешь.

Мать не знала, что небо было для меня всего лишь предлогом. Я строил маршруты на воображаемых полетных картах, но все они, так или иначе, проходили через тот дом, её — моей Людмилы.

В ту весну я понял, что эротика — это не близость. Это невозможность близости. Это когда ты стоишь в трех шагах от нее на уроке, слушаешь, как она читает Блока, и понимаешь, что за каждое слово этого стихотворения ты готов отдать десять лет своей жизни. Лишь бы она читала его только тебе.