Kitabı oxu: «Любить жизнь - достаточно, чтобы жить. История одного онкодиагноза»

Введение

В свои сорок три я вляпалась в онкологию по самую четвёртую стадию. Да, это там, где метастазы и точка невозврата. Как будто бы. Я этого не ожидала, хотя с моим бэкграундом именно этого и нужно было ожидать. Я прошла все стадии принятия, исцеления и чего-то там ещё. Операцию, химиотерапию, восстановление. На всю эту историю потребовалось полтора года. И финал её пока открытый. Но я по-прежнему украшаю этот мир и планирую жить долго.

Однажды мне пришла мысль, что всё это случилось со мной только для того, чтобы я выгрузила весь свой опыт в книгу. А сейчас, когда я печатаю эти слова, мне думается, что написание этой книги и есть завершающий этап моего исцеления. Посмотрим.

Я — самый обычный человек. Музыкант. Я — никакой не эксперт, не врач, не психолог, не коуч. Концертмейстер обыкновенный. Со своими тараканами, заморочками по жизни, комплексами, чувствами вины и прочим диструктивом. И вот со мной это случилось.

Последнее время такое случается со многими. Чем дальше, тем с бо́льшим количеством. Ведь мы живём в парадигме культа достигаторства и успешности, и наш социум — весь мир. И самоутвердиться в нём становится чертовски сложно. Поэтому наступают депрессия, кризисы, стрессы и вот это вот всё. И, как следствие, мы перестаём хотеть жить в таком мире. Я тоже однажды перестала хотеть. Как оказалось. И мой организм подкинул мне прекрасную возможность уйти.

Я вам расскажу о своём пути. О том, как пришла к этому диагнозу, как с ним жила и что делала, чтобы остаться в этом воплощении и на этой Земле. Как я поняла: любить жизнь — достаточно, чтобы жить. Любить свою жизнь — достаточно, чтобы мир осыпал её чудесами. И, как знать, может, после прочтения вы либо не вляпаетесь в свой «раковый» квест, либо рассказанная мной история поможет вам прийти к исцелению.

Эту книгу я пишу спустя полтора года с того момента, как мой поезд сошел с рельсов и полетел под откос в «очень чётком направлении». В режиме ретроспективы. Но когда я была там, в моменте, я через вПосты делилась с миром тем, что со мной происходит. Эти скриншоты моментов я собрала здесь, чтобы через них вы заглянули туда, где я это проживала, ещё не зная, чем всё закончится. Собрала я здесь и истории из прошлого, начиная с самого детства, которые медленно, но успешно вели меня к тому, с чего начинается мой рассказ.

И пусть в самые тёмные часы одиночества и отчаяния эта книга будет вам другом, с которым вы почувствуете, что не одиноки.

Погнали, что ли…

Глава 1. Вначале была боль

Вначале была боль. Она пришла утром 14 января. Муж накануне улетел в отпуск к родителям. И последней мыслью моей плюс-минус нормальной жизни был страх, что его самолёт не долетит. И о том, что я буду в этом случае делать. Я мысленно прокручивала самые пессимистичные сценарии. И ужаснее всего было то, что я как будто хотела этого. Как освобождения. Чтобы случай решил мою жизнь. И это вместо того, чтобы просто встать и уйти.

На самом деле, у меня прекрасный муж. Динозавр. Таких производят единичными экземплярами. Ручная работа, все дела. Он младше меня на десять лет. До меня у него не было женщины. Вообще. Он даже ни с кем не целовался. Из вредных привычек — только любовь к сладкому. Он надёжный. Он готов переносить мой дурацкий характер, мою суперненормированную работу при нормированном графике. Он готов вписываться в любой мой движ. Мы с ним объехали на авто почти всю нашу большую страну во все четыре направления. С ним спокойно. И эмоционально безопасно. Я гордилась тем, что наконец-то могу жить с мужчиной без надрывности, без страха, что однажды он уйдёт. Но мне хотелось…

Да фиг знает, чего мне хотелось. Эмоциональных качелей. Бабочек. Романтики. Желаний. Иногда я ловила себя на мысли, что мне с ним скучно. Ведь его ничего особенно не зажигало. У него не было никаких честолюбивых помыслов. А я так люблю тех, в чьих глазах горит огонь демиурга и честолюбия! Любила. Я так думала.

В начале того года мы только вернулись с мужем из новогоднего автопутешествия. Мы побывали во многих удивительных и красивых местах, жили в гостиницах, гуляли по нарядным улицам, находили приключения, наполнялись интересным. Наша собака благодаря новогоднему чуду была надёжно пристроена на все праздники. Кстати, пусть первый скриншот будет про это чудо:

«Когда кто-то совершает для меня что-то невероятное, я как заново рождаюсь хорошим человеком с чистой кармой. Сегодня этот кто-то — мой якутский вДруг. И эта история про него и нашу собаку.

Все, у кого есть звери, знают, насколько их наличие несовместимо с любовью к путешествиям. Потому что и с кем оставить — вопрос, и брать с собой даже на собственном авто — тоже вопрос. Мы придумали этот вопрос решать по бартеру: проживание в квартире с заполненным холодильником в обмен на присмотр за двумя во всех смыслах положительными флюидами — кошкой и собакой.

Так в жизни зверей появился мой якутский друг. Мы с ним когда-то вместе учились на моём ТретьемТак-и-НеоконченномВысшем. Взаимная любовь у всех случилась очень быстро: он возлюбил зверей, звери возлюбили его, мы, возрадованные, отправлялись покорять неизведанное, и в течение нескольких лет были у нас мир, дружба и жвачка. Потом мой якутский друг перебрался в другой город и почти исчез.

И вот, как всегда внезапно, мы опять придумали уехать на Новый год и вляпались в нашу, пережившую уже на год кошку, собаку, как коммунальные службы в снег. Я каким-то непонятным чувством, не подкреплённым здравым смыслом, без всякой надежды на перспективы и без предисловий вопрошаю своего якутского вДруга: ты где?

Представляете, этого оказалось достаточно для того, чтобы он… приехал! Так всё просто. Приехал. Вчера. Чтобы в Новый год потусить с нашим прекрасным псом!

Вот так мир показывает малодушной мне, что я хорошая, что всё со мной хорошо. Вот так Космос говорит, что бывает достаточно одного шага в свою сторону, чтобы всё случилось наилучшим и наивысшим образом. Правда, сразу после таких космических подтверждений я начинаю творить дичь несусветную и опять сомневаться, и малодушничать. Эх, слаб человек, однако».

Да, наша собака была надёжно пристроена на все праздники новогодним чудом. А мы отправились путешествовать. Ничто не предвещало катастрофы.

Из путешествия мы вернулись пятого января. У моих студентов начиналась зимняя сессия, поэтому по возвращении я сразу провалилась в работу. Я работаю концертмейстером в творческом вузе, в институте, на вокальной кафедре. К этой работе, бывает, приходится готовиться дома. Особенно к выступлениям, коими являются экзамены, концерты, конкурсы.

В общем, у меня — работа, а у мужа — отпуск, часть которого он собирался провести с родителями на другом конце страны. Я должна была остаться на какое-то время одна и, может, подумать о перспективах. Или просто пожить самостоятельно.

Муж улетел накануне старого Нового года. Я заснула со странными мыслями о том, что буду делать, если с его самолётом что-нибудь случится. А утром пришла она — тупая боль в ноге. В левой ноге. В паховой складке. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что эти мои ночные мысли были кульминацией моего разочарования в себе, в мире, в жизни. Но тогда я ещё этого не только не знала, но вообще об этом не думала.

Сначала я не придала этому большого значения. Да и вообще какого-либо значения. Лёгкое недомогание. Случается. Я обычно мало обращала внимания на то, что мне не мешает функционировать. Единственная эмоция, которая у меня появилась по этому поводу, — небольшая досада. Потому что вот совсем не вовремя. Ведь нужно три раза в день самой гулять с собакой. И как-то самостоятельно действовать. В общем, заболело не так сильно, чтобы что-то предпринимать. И я ничего не предпринимала. Ходила на работу. Сдавала со студентами зимнюю сессию. Играла с вокалистами концерты.

Признаться, я думала, что это воспалился какой-то лимфоузел, или нерв защемился, или что я потянула мышцу. А когда со мной что-то такое случалось, я шла к остеопату. Был у меня такой врач, который на тот момент одиннадцать лет как лечил меня от всех болезней. Буквально от всех. Начиная со всяких травм и растяжений, кончая насморком обыкновенным. Благодаря ему я перестала пить таблетки, потреблять алкоголь, есть вредную еду. И ходить к врачам тоже перестала, ибо его методы были сильно эффективнее. Правда, на гинекологию его навыки почему-то не распространялись. Поэтому в женскую консультацию иногда ходить приходилось.

В любом случае благодаря ему очень долгое время — примерно одиннадцать лет — я ощущала себя на вершине мира. И, переступив сорокалетний рубеж, чувствовала себя намного лучше, чем в двадцать пять. И выглядела намного лучше. Тоже благодаря ему.

Ладно, пошла я к своему чудо-остеопату не прямо сразу. Прямо сразу я, как большинство из нас, придумала подождать, пока само пройдёт, и на всякий случай пошла к натуропату. Этот врач появилась в моей жизни за полгода до инцидента. И её задачей было спасти мою матку от миомы, эндометриоза и удаления. Говорят, что одновременно такое не случается — миома и эндометриоз. Так вот — случается и такое.

И да, проблемы с гинекологией были у меня всю мою сознательную жизнь. Но в детстве никто не научил меня, что с ними делать. Меня учили всяким другим полезным и нужным вещам. Как прибираться в квартире, мыть полы, чистить картошку, как вставать вовремя в школу, как быть воспитанным и вежливым ребёнком, чтобы никто не подумал ничего дурного ни про меня, ни про моих родителей, ни про моих предков. И многому-многому другому. А вот как следить за женским здоровьем — увы, нет. Моё женское воспитание началось и закончилось изучением технологии изготовления прокладок из подручных средств.

С годами проблемы накапливались — миома, эндометриоз, нерегулярные и очень обильные месячные, внезапные кровотечения, — пока однажды не встал вопрос о решительной медицине.

Я никогда не верила в рудименты. Ведь если орган есть, то он для чего-то нужен, даже если мы не знаем, для чего. Да хоть для связи с Космосом! — такими были мои символы веры. Я даже зубы мудрости не удаляла. А тут — матка, целый большой, совсем не рудиментарный орган. Конечно, я этого не хотела. Конечно, я трусила, и барахталась в водах нетрадиционной медицины, как та лягушка в молоке, потому что эта медицина давала хоть какую-то надежду. Тогда я отвела себе полгода. Полгода на то, чтобы улучшить ситуацию или принять неизбежность. И вот эта натуропат стала моим проводником в потенциальное здоровье.

Эти двое — остеопат и натуропат — были для меня богами.

В общем, со своей больной ногой я пошла к натуропату. Она посоветовала мне понаблюдать, сходить к остеопату и поставить пиявок.

А, да, тогда я, до кучи, лечила пиявками многолетний геморрой, который развился вследствие тотально сидячего образа жизни. И, знаете, вот его я вылечила! Пиявками. После такого успеха мне казалось, что пиявки способны вылечить всё.

Заметки на полях:

Пиявки, дорогая моя, это, конечно, хорошо. И, может быть, даже панацея. Но с ними нужно быть очень аккуратной. Потому что можно нарваться на недобросовестных лаборантов. Ну, на недобросовестных тех, кто этих пиявок разводит. Можно от пиявок получить заражение, сепсис или ещё какие инфекции. Я о таких перспективах узнала, уже когда моя история с гирудотерапией полностью завершилась. В этом смысле мне однозначно повезло.

Но вообще, при онкологических заболеваниях пиявки сильно противопоказаны. Как оказалось. Потому что они разгоняют лимфу, а с ней и патологию по всему, ни о чём не подозревающему и потому ничем не защищённому, организму.

Если ты всё же решилась на такие эксперименты, то на время гирудотерапии обеспечь свой организм бесперебойными поставками железа и регулярно проверяй его уровень в крови. И обязательно параллельно проверяйся у врача.

И я наблюдала. Ходила к остеопату. Ставила пиявки. Не помогало ничего. Иногда после пиявок боль на какое-то время проходила. И после остеопата проходила — и тоже на время. Но это время было слишком маленьким, чтобы иметь определяющее значение. Предположения по симптомам пестрили разнообразием: вздулся кишечник, придавился какой-то нерв, укоротилась мышца, воспалилась сигмовидная кишка… и от всего этого у меня собралась куча рекомендаций, которые я по-честному выполняла.

Я делала физические упражнения, практически ничего не ела, принимала скипидарные и соляные ванны, ставила клизмы, пиявками довела себя до анемии. Придумывала всякие отговорки, чтобы не идти на узи, потому что было страшно услышать, что натуропатическое лечение не помогло и матку нужно удалять. Параллельно жила обычную жизнь, в которой были муж, собака, мильон работ — да, не одним институтом, — конкурсы, концерты и какие-то призрачные иррациональные надежды. Каждую ночь я засыпала с мыслью о том, что раз утром всё началось, значит, утром всё и пройдёт. Следующим. Следующим. Завтра.

Но боль становилась всё сильнее и невозможнее. Долгожданное завтра не наступало.

Заметки на полях:

Ну да, тебе так, как я, делать совершенно необязательно. Совсем не нужно тебе делать так, как я. С тебя не убудет, если ты в аналогичной ситуации не будешь ждать два с половиной месяца, а просто сходишь на какую-нибудь мрт, или узи, или другое исследование. И пусть тебе повезёт, и всё закончится каким-нибудь лёгким воспалением!

***

На самом деле рак появился в моём инфополе очень рано. Мне кажется, я могла бы подольше пожить без этого страшного знания.

Моя мама работала в библиотеке. В обработке. Это то централизованное место, куда привозятся грузовиками новые книги — ладно, раньше привозились, сейчас, может, всё как-то по-другому устроено, — и где их заносят в систему, наклеивают всякие бирки, ставят штампики… Мне нравилось там бывать. Среди книжных стеллажей, ряды которых маленькой мне казались бесконечными. Среди новых книг.

Когда я приходила к маме на работу, я обязательно вытаскивала наугад какую-нибудь книжку, открывала на рандомной странице и читала. Мне было тогда лет восемь. Или девять.

В одной из этих книжек — она была написана в мемуарном жанре, нонфик, короче, — я прочла уже и не помню о чём, но вот фраза «у Оли был рак» до сих пор крепко сидит в моей голове. Тогда я не знала, что это такое — рак. Но слово показалось мне страшным, нехорошим, недобрым. От него веяло духом смерти. Сильно оно мне тогда не понравилось. И кажется, что именно тогда кто-то словно исподтишка проник в мой мозг и залил туда этот вирус. Это был мой нулевой эпизод.

Заметки на полях:

Очень важно найти свой нулевой эпизод. Точку отсчёта проблемы. Это может быть что угодно — кадр в кинофильме, подслушанные разговоры, прочитанное слово, случаи из жизни знакомых, родственников.

Для меня было важно осознать, что рак сначала проник в моё сознание, а уже потом в тело и душу. И что лечить сознание тоже необходимо. Как и освобождать душу.

Вспомни. Найди. Запиши. Осознай, что ты не родилась с этим знанием. Что ты его где-то подсмотрела. Где?

Глава 2. От боли до начала исследований

Обследоваться я пошла ой как не сразу. Я жила по принципу: проблемы нет, если я о ней не знаю. Да и не люблю я ходить к врачам. Особенно к гинекологам. И дело не в том, что нужно залезать на это чёртово кресло, и не в манипуляциях врача. А в том, что нужно раздеваться и потом так же красиво, как было, одеваться. Причём одеваться быстро, потому что времени из-за задержки приёма всегда впритык, да и очередь в мозг дышит. Для меня процесс раздевания-одевания был гораздо большей проблемой, чем сам осмотр, потому что одеться «как было» не получалось никогда.

В общем, да, не люблю ходить к врачам. Но боль усиливалась. Она мне мешала, концентрируя всё внимание на себе. Особенно ночью. Я перестала писать вПосты, которые до этого пилила чуть ли не каждый день. Перестала встречаться с друзьями, прикрываясь этой болью. Перестала вообще что-либо делать, кроме как ходить на работу: весна у нас, музыкантов — ответственная пора.

В начале марта я всё-таки сходила на узи, куда меня на великорусском матерном отпинал остеопат. Но узи показало только вздутый кишечник и не показало никаких изменений после прошлого узи, сделанного год назад. Миома как была на восьми неделях, так на таких размерах и осталась. Это меня немного расслабило и успокоило. И вера моя в натуропатию ещё больше окрепла. Боль в ноге я объяснила себе зажатым нервом, а неприятную тяжесть, периодически возникающую внизу живота, — вздутым кишечником.

Иногда, когда надо было сосредоточиться на внешнем мире, я сдавалась обезболу. На обезболе я отыграла два конкурса с детьми. Да, помимо работы в институте со студентами, у меня была еще одна работа в музыкальной школе, с юными вокалистами. И к этой работе тоже, бывает, нужно готовиться.

Сидеть с каждым днём становилось всё больнее. Я терпела боль круглосуточно в режиме 24/7. На это уходили все жизненные силы. Я очень плохо спала. Рано вставала. Просто потому, что лежать было невыносимо. Я слегка хромала, поэтому пришлось сильно замедлиться в своих передвижениях по этому миру. Для меня было важно, чтобы мир ничего не замечал, ведь именно в это время начали сбываться самые невозможные мои мечты.

Сначала меня позвала поиграть своим студентам педагог, с которой я давно хотела работать. Оказывается, это было взаимно. Она сама меня разыскала какими-то невероятными путями. Я вообще ничего для этого не сделала. Потом мне предложили оформиться в штат в институте, в котором я работала по договору об оказании услуг. И почти сразу же предложили подежурить концертмейстером на вступительных экзаменах в этом же институте. Я была счастлива. Ведь обо всём этом я мечтала много лет!

В то же время меня разбирала такая досада, что я не могу насладиться всем этим в полной мере. Я на всё соглашалась и даже не замечала, насколько меня это выматывало и опустошало. Словно я была в каком-то изменённом состоянии сознания. В неадеквате. Потому что в здравом уме столько опрометчивости совершить очень сложно.

Сейчас я невольно задумываюсь: а чем были те сбывшиеся мечты — искушением, с которым я не смогла справиться или даром, удерживающим меня перед вратами небытия?

Наверное, мной рулил неопознанный мной страх неизвестности. Мне было легко принять все свалившиеся на меня предложения, но сложно решиться поехать не пойми куда к не пойми какому врачу. Я не знала, с чего начать думать, чтобы в голове сложилась чёткая последовательность действий или хотя бы определился первый шаг.

Я стала злой и раздражительной: меня выбешивало абсолютно всё. И мой педагог в музыкальной школе, которую я про себя называла фашистом. Потому что она, в «лучших» традициях советской педагогики, сначала доводила ребёнка до слёз — вот уж у кого мильон претензий к этому миру, — а в конце резюмировала: «А теперь давай петь». И очень удивлялась на этого расстроенного ребёнка: «А чего это ты так неэмоционально поёшь?!» Да, почти анахронизм. Но в некоторых уголках нашего музыкального мира до сих пор бродят такие реликты. Конечно, её методы преподавания мне не нравились, но со мной случился паралич воли, и я не могла этому хоть как-то противостоять. Я просто выходила из класса, предавая тем самым и себя, и детей.

Меня бесил и мой педагог в институте, которого я про себя называла пограничником. Потому что он был хормейстером ансамбля песни и пляски пограничных войск, и единственное, что умел хорошо делать, — это считать. Строевая подготовка вошла вместе с ним на уроки академического вокала. В самом вокале, который ему нужно было преподавать, он был бессилен. Он очень много пил и не стеснялся приходить на уроки с глубокого похмелья, распространяя вокруг себя богемный запах перегара. Я не люблю такие запахи, как и пьяных людей. Впрочем, с ним можно было договориться.

Меня бесил и другой мой педагог — совершенно потрясающая, лучшая из всех, с кем мне приходилось работать. Но я морально не выдерживала её мощи, её жёстких требований и тотального профессионализма.

Вот так я жила несколько месяцев. Работала. Потому что я любила свою работу. В её идеальном варианте. Но до этого идеала тогдашней реальности было очень далеко. А дома я ложилась на диван и лежала. И не делала больше ни-че-го.

Я пошла к врачу, когда натуропат, наконец-то, сказала: «Иди к неврологу». Да, вот настолько я была безответственной по отношению к себе. Но я была прекрасным исполнителем инструкций. И я пошла. К неврологу. Исключать невралгию.

Невролог меня осмотрела. Услышала, как я матерюсь, когда меня при любом неосторожном движении накрывает боль. И сказала, что я не по её части. И, святая женщина, отправила меня на мрт. И я опять пошла. На мрт. Исключать артроз.

Я никогда до этого не делала ни мрт, ни кт. Мне казалось, что это что-то страшное, особенно когда речь заходит о контрасте. Давным-давно я услышала от приятельницы историю о том, как она пережила клиническую смерть после такого контраста. Как её организм не выдержал и собрался умирать. Она тогда предупреждала нас, внимающих: контраст — зло. Та история прочно засела в моей голове, поэтому контраста я страшно боялась.

«Ох… Да если бы я знала, что это такое, если бы до этого хоть раз через это проходила, то я бы пошла исследоваться намного раньше», — думала я потом, когда мрт и кт стали моими развтримесячными исследованиями. Но прежде я, как и многие, страшилась неизвестного и не спешила его познавать.

Свою первую мрт, пока ещё без контраста, я делала в странной конторе, которая почему-то не присылала, как во всём цивилизованном мире, расшифровку исследования на почту. Нужно было ждать полтора часа, пока врачи всё расшифруют.

Я еле дотерпела до конца исследования, которое длилось аж сорок минут! Лежать неподвижно было очень больно. А полтора часа ожидания результатов я провела в изучении окрестностей. День был весенний. Солнечный. Я просто гуляла, радовалась теплу. Предвкушала, что сейчас всё наконец-то определится, и я быстренько это вылечу. Я возвращаюсь… И, вместо того чтобы просто отдать расшифровку, меня приглашают к врачу.

Врач посадила меня рядом с собой и показала картинку на мониторе. Говорит: «Видите, у вас тут обширное образование между костями. В соединительной ткани». И на какой-то белый шарик мышкой наводит. Говорит: «Я не могу сказать, что это такое, поэтому идите к онкологу».

Заметки на полях:

На самом деле, ни мрт, ни кт, ни контраст — это не страшно. Главное — снять с себя всё металлическое, включая бюстгальтер, ремни и джинсы. И вспомнить, что внутри у тебя нет спиц, протезов и прочего железа. Сила магнита страшнее, чем контраст. Для меня.

Немного неприятно на кт, когда контраст вливается из капельницы в течение примерно тридцати секунд. За это время столько неприятных ощущений приходится пережить: и вкус йода во рту, и жар, и иллюзию мочеиспускания, и тёплую пульсацию в венах! А на мрт просто из шприца вкалывают — и всё. Не страшно. И да, приходится делать часто. И тоже — ничего. Просто пей больше воды после исследований, чтобы контраст быстрее выводился из организма.

И да, перед исследованием малого таза нужно соблюдать диету – никакой клетчатки, молочки, ничего жирного. И почему-то в этот единственный разгрузочный день всегда хочется съесть чего-нибудь непротокольного. У меня один раз так сорвалась мрт из-за салата с печёной тыквой. После этого я придумала накануне и до самого выхода из мрт-трубы есть только отварной рис и отварной желток перепелиного яйца. Чтобы наверняка.

Я вышла из центра мрт. День был таким же солнечным, как и несколько минут назад. В городе всё ещё была весна. Первое апреля — если совсем занудствовать. Да, у Космоса тоже есть чувство юмора. Я куда-то шла. К своему авто. Но несильно помнила, где я его оставила.

Нет, такого результата я не ожидала совсем. Перспектива артроза мне тоже не нравилась, но за время от невролога до центра мрт я успела к нему себя пристроить. А тут — образование. Да ещё и в кости. С этим заключением на меня свалились осознание, что в ближайшем будущем боль не пройдёт, и — отчаяние.

Отчаяние о том, сколько всего предстоит сделать. О том, что меня ждёт какой-то большой путь, который может оказаться непреодолимым. О том — как я буду это всё совмещать со всеми своими работами. И вообще, смогу ли я работать. Смогу ли я играть вокалистам красивую музыку. Душа моя рыдала невидимыми для мира слезами.

Я позвонила мужу. Он быстро меня построил: надо записаться на приём. Да и я понимала, что надо. Но куда записываться? Как записываться? К какому врачу? Где вообще это всё находится? Меня пугала перспектива необходимости познания вот этой всей бесплатной медицины. Потому, что исследование и лечение онкологии — дорогое удовольствие, если делать только в платных клиниках.

Попасть на приём к онкологу оказалось не так просто. Я выбрала самый быстрый вариант — за деньги. Но и его нужно было ждать две недели. Вообще, схема в нашем городе такая: записаться к участковому терапевту по месту жительства, взять у него направление в онкологическую поликлинику, записаться на приём к онкологу в этой поликлинике, у которого взять направление в онкологическую больницу. И уже потом с этим направлением… Да, песня долгая. Даже если начать её петь с конца и за деньги, всё равно нужно будет возвращаться в начало, потому что для исследований, операций и лечения тоже нужны направления. Впрочем, об этой стороне вопроса я узнала позже, когда уже начала разматывать этот квест.

На фоне пробуждающейся от весны природы, у меня началась паника. Я уже бывала в местных онкологиях, но с тех пор прошло больше десяти лет. В их системе многое изменилось, да и возвращаться туда не хотелось. Я порылась в гугле, и гугл выкатил список из плюс-минус шести наименований. Я выбрала два, где было больше звёздочек, и позвонила. И попала в зону длительного ожидания.

Увы, чтобы дозвониться в больницы, нужно приложить усилия. И запастись терпением. Если повезёт, то можно успеть дождаться оператора за тридцать минут — тот лимит времени, после которого сотовая связь отрубает звонок. А если не повезёт, то звонить заново и заново стоять в виртуальной очереди. Мне обычно везло.

Заметки на полях:

Из моего опыта, если в очереди стоят больше двадцати пяти абонентов, то шансов уложиться в тридцать минут не очень много. Лучше перезвонить позже — и очередь может быть меньше. Самое нагруженное время — утро понедельника. Следующее по нагруженности — утро любого буднего дня. Часов до двенадцати. А дальше — посвободнее. Иногда сильно посвободнее. Если ты, аллилуйя, дозваниваешься и связь прерывается в середине разговора, а ты ещё не успела записаться, есть шанс, что оператор тебе перезвонит. В общем, ничего страшного, ничего сложного. Просто запасись терпением или интересным чтивом и будь тверда в своих намерениях.

После того как в центре мрт я увидела на мониторе белый шарик, я была уверена, что к врачу мне нужно срочно и вчера, а меня могли записать только на через неделю и две. Да, это были две разные больницы — онкоцентр, где всё можно было сделать по полису омс, и нии, где большая часть услуг была за деньги. Я записалась в обе и полностью сдалась обезболу.

Сначала это были нестероиды: нурофен, ибупрофен, вольтарен, диклофенак, индометацин, нимесил, парацетамол — вот это всё. И на почти всё это у меня развилась жуткая аллергия в виде крапивницы вокруг глаз. Не сказать, чтобы эти лекарства как-то сильно помогали, но с ними можно было функционировать. И спать.

Я была готова принять диагноз, и даже без вопросов в Космос — случилось и случилось. Случается со многими в наше время, так почему бы и не со мной. Но я не готова была принять эту изматывающую боль. Я так и говорила: «Ладно, хорошо, я согласна, пусть будет онкология, но, блин, зачем, почему так больно?!»

В то же время у меня было внутреннее иррациональное знание, что всё через год закончится, и этот год нужно просто пережить. И какое-то… спокойствие? Да, я приехала домой, легла на диван, поплакала. И всё. Принятие произошло быстро. И вот эта присказка: «ну, уже — как есть», которую я часто говорю своим педагогам, ученикам и студентам, — стала на этот год моей мантрой.

Когда я прочно села на обезбол, я словно сломала внутренний барьер, который годами воздвигла против фармацевтики. Поэтому принять все остальные дары традиционной научной медицины оказалось просто.

И да, я слышала, особенно в течение двух предшествующих лет, всякие страшилки про наши городские онкологии. Что везде беспредел, что плохо лечат, что всё по блату и т. д. и т. п. Но об этом я переживала меньше всего. Потому что когда-то давно придумала, что раз я пришла к врачу, то готова к тому, что он будет меня лечить. И если я буду в него верить, то он меня обязательно вылечит, потому что моя вера наделяет его безграничной исцеляющей силой. Я никогда не искала лучших специалистов. Я никогда не искала альтернативного мнения. Я шла к тому врачу, к которому меня вела тонкая нить жизни. И, может, из-за этого мне везло с врачами. Везло настолько, что, если вдруг врач был «не мой», он очень быстро отваливался. Сам.

Да, случилось однажды со мной такое: врач от меня отказался. Самостоятельно. А я всего-то хотела узнать его личное мнение, основанное на профессиональном опыте. На что он мне сказал, что не может озвучить своё личное мнение, потому что это противоречит инструкции. Прямо так и сказал: «Я сейчас скажу, что думаю, вы поверите, а потом, при любых неблагоприятных для вас последствиях пойдёте в суд. Плавали. Знаем». После этого я для себя поняла и то, что традиционная научная медицина — это не всегда про лечение, и тем более — не про исцеление, но про исполнение инструкций. Для прокуратуры. В том числе и поэтому я старалась как можно меньше с ней связываться.

***

Моя мама на своём сороковом десятке тоже пережила онкологию. С тех пор прошло около тридцати лет, а я до сих пор не знаю, с чем конкретно она столкнулась. Мне никогда это не было интересно. Я не хотела этого знать. И всё ещё не хочу. Помню только, когда заметила её вздутый шариком живот, подумала, что у меня будет братик или сестрёнка. Пыталась высчитать срок. Почти радовалась грядущему младенцу. А это оказалась какая-то опухоль.

Её положили в больницу за пятьдесят километров от дома. Для мегаполиса — это достаточно близкое расстояние. Но для нас, живших тогда в маленьком военном посёлке, — это был другой большой город. Мы с братом остались с папой. Я не помню, как папа всё это проживал и переживал. Я этого просто не замечала. И не осознавала, насколько всё было плохо. Или хорошо. Я даже не помню, как мы вообще жили без неё. Как справлялись. Этих воспоминаний нет даже на фотографиях.

Была весна. Опять весна… Мне было тринадцать. Я училась в шестом классе музыкальной школы и подавала всякие надежды. Поэтому ради моего светлого будущего и во имя честолюбивых помыслов моего педагога меня повезли на пианистический конкурс. Меня и ещё одну девочку. В тот самый город, где в онкологической больнице лежала мама. Преподавательница из самых благих намерений, которыми мы все знаем, куда дорога вымощена, повела меня в эту больницу. ЕщёОднаДевочка тоже пошла с нами, потому что не с кем было её оставить в гостинице.

Мне было стрёмно. Очень стрёмно. Наши с мамой отношения уже тогда были не самые душевные. Нет, вы не подумайте плохого, у меня была прекрасная мама. Просто мы с ней не совпали. Разговора тогда не получилось. Я стеснялась перед девочкой и перед педагогом. Я не знала, что мне нужно говорить, как себя вести. И я вела себя как сволочь обыкновенная.

Мама дала мне с собой грецких орехов, яблок… — большая редкость для того времени и места. И педагог меня тогда отчитала за то, что я это взяла. Потому что маме — нужнее. И мне опять было стрёмно. И стыдно.

Потом мама прошла химиотерапию, со всеми вытекающими. У неё выпали волосы, и она надела парик. Мне было некомфортно видеть её такой. У меня не было к ней ни жалости, ни сочувствия. Но их постоянно от меня требовали. Да, я была жестоким ребёнком. Я её стыдилась. И она сама себя стыдилась. Сейчас я понимаю, что моё отношение к ней было зеркально точным отражением её отношения к себе. И, к сожалению, она этого так и не поняла. Тогда, в начале девяностых, вообще было не принято такое понимать.

Мама потом ещё долго собиралась умирать. Не знаю, был ли это реальный страх или средство манипуляции нечуткими и недобрыми нами. Да, она была очень одинока в нашей семье.

У неё после химии не отросли брови, и она сделала себе татуаж. Он ей не шёл. Плохо нарисовали, как по мне.

После этого она прожила больше двадцати лет и умерла от остановки сердца.

Глава 3. От начала исследований до диагноза

После моей первой мрт начался самый неприятный и душераздирающий этап моего личного квеста — когда я не могла ничего сделать. И когда нужно ждать. Ждать, когда подойдёт время приёма. Ждать результатов анализов, результатов обследований, дообследований, переобследований. Ждать всяких консилиумов и комиссий.

Моё терпение заканчивалось. Я приходила к врачам и умоляла: «Давайте начнём меня лечить». Но они разводили руками: «Нам нужно сначала знать, от чего вас лечить». Оказывается, всяких видов и сортов раков в нашем организме может быть дофига. И на сортировку и опознание ушло ещё три месяца.

Сначала я пошла на приём в онкоцентр к специалисту по костям. Он посмотрел на снимок. Впечатлился. Сказал, что это метастаз и нужно искать первоисточник. И отправил делать кт всех органов с контрастом. Из кабинета этого врача я вышла уже не тем человеком, которым вошла. Я-то думала, что мне сейчас быстро назначат операцию, вырежут эту штуку — и всё будет зашибись. На моё такое предположение врач посмотрел на меня как на не-от-мира-сего и сказал: «Это же лонная кость — несущая кость в организме. Даже если бы она была первоисточником, так просто мы бы вам ничего не прооперировали». Вот через такой опыт инфанты и взрослеют.

Самое ценное, что я вынесла от врача — это протокол консультации, в котором было написано, что мне пипец как нужен нормальный обезбол. Опиоидный. И список рекомендованных обезболивающих препаратов с дозировками. Про обезбол у меня тоже есть история.

Вооружённая выданным мне в прошлом абзаце списком, прихожу в аптеку и вопрошаю трамадол — самый первый, самый слабый из всего рекомендованного. Фармацевт говорит, что такого у них нет. И что он есть только в одной аптечной сети. И что его дают только по рецептам. А бумажка, которую мне дал специалист по костям, имеет рекомендательную функцию и рецептом не является. Рецепт может выписать только терапевт, или алголог, или невролог. И только в государственной поликлинике. А чтобы к ним попасть… Ну, вы поняли…

Пришлось дойти до терапевта. И заодно взять всевозможные направления. Терапевт на моём участке хорошая. Сочувствующая. Готова была дать мне всё, о чём попрошу и поставить на всевозможные учёты. При наличии рекомендаций, конечно же. Рецепт она мне выписала. Я нашла заветную аптеку и запаслась спасительным средством. Но, увы, и трамадол не то, чтобы сильно мне помог. А вот в совокупности с индометацином — вполне себе жизнеспособная смесь оказалась. Правда, ненадолго, ибо спустя месяц и на трамадол у меня началась аллергия.

Заметки на полях:

Есть такие обезболивающие препараты, которые в специальных аптеках при наличии соответствующего диагноза, можно получить безвозмездно или с большой скидкой. Не пренебрегай этой возможностью! Если ты уже вляпалась в онкологию, и она сопровождается болью, то ты можешь пойти к терапевту. Он поставит тебя на учёт и выпишет специальный льготный рецепт. Например, трамадол входит в перечень препаратов, которые можно получить по льготе. И фентаниловый пластырь, кстати, — тоже.

По пенделю от специалиста по костям я полетела на кт и, наконец, познала контраст. Мне было так страшно, что я тряслась и плакала. А медсестра на меня смотрела, как на умалишённую, и не понимала, по какому поводу у меня истерика. Пришлось ей со мной повозиться. Зато после этого было столько радости от того, что я это пережила, что подумалось: «Может, мне всё это подкинули для того, чтобы я вспомнила, как это — радоваться?»

С готовыми исследованиями я пошла в нии, тоже к специалисту по костям — как раз подошло время и этого приёма. Она на всё это посмотрела, поизучала, ничего интересного не увидела и заключить по дискам ничего не смогла. Она мне сочувствовала, и от её мягкости и доброты мне стало себя очень жалко. Я опять разревелась, а она меня утешала: «не расстраивайтесь, мы же еще не знаем, что это такое; может, всё еще обойдется». И мысль: «хоть бы всё обошлось» стала еще одной моей мантрой на ближайший месяц.

Чтобы узнать «что это такое» специалист по костям отправила меня на биопсию брать ткань из кости, из вот этого белого шарика — этого непосредственного источника боли.

Биопсия — это больно. Не сам забор материала, а введение анестезии. Пока ждала своей очереди и страшно боялась, я узнала, что хирург, к которому меня направили славится лёгкой рукой. «Вам не будет больно — обещали мне пациенты, выходившие из отделения малой хирургии и проходившие эту процедуру не в первый раз, — у вашего хирурга золотые руки». Я успокоилась. Расслабилась. А зря. Да, когда местная анестезия уже подействовала, я, действительно, ничего не чувствовала, а вот до этого… Я так орала, когда в меня вливался анестетик, что в кабинет заглядывали другие врачи и медсёстры. Мой хирург мне не верил: «вам не может быть больно — ругался он, — это чувство распирания, но никак не боли». Как будто бы он может чувствовать за меня! С каждым движением жидкости из шприца боль, словно рапира, пронизывала всю ногу.

Когда процедура закончилась, и мы наконец-то выдохнули, врач пообещал, что действие анестетика продлится еще на пару-тройку часов, поэтому нога болеть не будет. Но ноге было плевать на авторитетные обещания. Она всё равно меня беспокоила, несмотря и вопреки.

Пока я ждала результатов биопсии, где-то в мае, я попала в больницу. Открылось сильное кровотечение из матки, я потеряла сначала много крови, потом — сознание. Когда падала, ударилась головой о шкаф. Да уж, такой интересной и насыщенной жизни у моего мужа ещё не было. Мы с ним и раньше часто шутили, что до меня его жизнь была слишком пресной. Но, как говорится, пределов нет. В общем, муж вызвал скорую, и я увезлась в больницу. Там меня почистили. То, что достали — отправили на гистологию, а меня оставили на пять дней. Они были готовы держать меня дольше, но на моём носу висел детский отчётный концерт. И я даже подумать не могла о том, чтобы на него не прийти. По любым причинам.

В больнице я оказалась один на один с собой, со своими мыслями и больной ногой. И так как заняться было особо нечем, я придумала вернуться в мир и как-то в нём себя обозначить. Я вновь начала писать посты.

Вот оно, моё первое послание миру после нескольких месяцев многозначительной тишины:

«В каждом Раю есть свой портал в Ад. Мой открылся в середине января, и до сих пор он продолжает затягивать мой идеальный мир в небытие.

Оказавшись на краю личного Ада, я перешла в режим энергосбережения, но интересная жизнь всё равно закружила меня в своём водовороте.

Мы с детьми спели три конкурса, откуда вышли с тремя дипломами, одним специальным призом и одним лауреатством, и один концерт в библионочи.

Спели с моим первым мужем-тенором большой концерт, где были и татарские песни, и песни из моего любимого цикла современного композитора, который она сочинила специально для нас.

Спели с выпускниками какие-то кафедральные экзамены.

Пару месяцев тусили в театре с прекрасными артистами из Театральной академии, их вокальным педагогом и интересным репертуаром.

Вдохновлённая вашими пожеланиями, возгордившись вашими дифирамбами, вознамерившись-таки написать книгу, сходила на писательский марафон к книжному коучу. Не то чтобы это было мне сильно нужно, просто она — классная. Прочитав мой план написания книги, она сказала, что мне нужно писать отдельную книгу о том, как я пишу эту книгу, что «мир должен это читать». Что ж, с этим миру придётся немного подождать. Кстати, мой консерваторский шеф вдохновился величием моего замысла и, несмотря на разногласия по существу, согласился эту книгу редачить. Так что, может, всё однажды и случится.

Наш собак за это время обзавёлся новой большой лежанкой и стал вожаком нашей маленькой стаи. Всё — для него.

Но самое невероятное, что произошло со мной за это время, — отрубилась за рулём и снесла дорожные работы на городской набережной. Почти как Рэй Сихорн в «Лучше звоните Солу». Помните такой эпизод? Никто, аллилуйя, не пострадал, но неделю пришлось поездить на такси. Зато теперь со стороны переднего бампера мой Солярис — как из салона. Круто!

Да, много всего… Но культивировать радость бытия получается плохо. Спустя почти полгода стало понятно, что портал не закроется сам. Ад, видимо, хочет, чтобы я освещала своим светом его бесконечные круги. Придётся в него шагнуть, вытащить свой идеальный мир обратно и запечатать его намертво навеки. Удачи мне!

Да, все, с кем мы за эти полгода так и не встретились, а желание поговорить за кофе не растворилось в моих бесконечных обещаниях, — пишите. Я готова!»

Тогда я ещё не знала, что вскоре захочу похоронить свой идеальный мир. Но вот так, после трёхмесячного молчания, я вернулась в интернет. И к людям. Я опять стала регулярно пилить контент. Сквозь боль.

А боль была настолько сильной, что я не могла поднять ногу, чтобы её передвинуть, чтобы отжать ручник в авто, чтобы нажать на левую педальку на рояле. Я поднимала и передвигала её руками. Боль была настолько сильной, что я вставала со стула, подтягивая себя руками. Боль была настолько сильной, что ночью, во сне, я невольно вскрикивала, когда нога, согнутая в колене, заваливалась в сторону.

Боль была сильной, но я выбрала жить сквозь неё. Я стала встречаться с друзьями и делиться с ними тем, как есть. Я училась об этом разговаривать. Училась принимать слова поддержки. Училась показывать свою слабость. Училась посылать все дела этого мира.

И да, проблема была в гинекологии. В эндометрии. Но — и в этом корень зла — это не было очевидно по снимкам. Это стало понятно только после биопсии и гистологии, результаты которых пришли одновременно. Специалист по костям в нии, как увидела все эти заключения, тут же, минуя регистратуру и двухнедельное ожидание, отправила меня к онкогинекологу, с которым сама же и договорилась по телефону.

Гинеколог оказалась воплощённым ангелом и кандидатом медицинских наук. Очень молодая, по моим представлениям о том, какими должны быть кандидаты наук, с шапкой льняных кучерявых волос, бесконечно доброй и светлой улыбкой, вся на позитивных энергиях. Она мне спокойно сказала, что всё хорошо. Что всё лечится. Что такое бывает. И много-много что-то печатала.

И тут, прямо в её кабинете, меня прорвал поток осознаний. Я вываливала их ей одно за другим — и они вполне могли потянуть на отдельную книгу.

О том, что на самом деле я никогда не хотела детей. И о том, что слишком поздно это поняла. И что я не хотела в этом признаваться, ни себе, ни кому-то ещё. И что наш дурацкий социум всячески приветствует и поощряет, когда женщина выполняет свою естественную функцию. И что внутри меня сидела эта чёртова мысль о том, что я должна родить ребёнка. И что никто ни разу мне не сказал и даже не намекнул, что можно не рожать, что не хотеть детей — нормально. И что мама всю мою жизнь и до самой своей смерти говорила, что мне пипец как нужны именно три образования, а потом уже семья, дети и всё остальное. И что она умерла в тот же день, когда я ей позвонила и сказала, что подала документы в университет и собираюсь получать третье образование, юридическое. И что я так запуталась в себе и своей жизни, что откладывала вопрос рождения ребёнка на потом: рожу в двадцать пять, тридцать, ладно, в тридцать пять… И что искренне собиралась рожать и от первого мужа, и от мужчины, с которым была после развода, и от второго мужа. И что эти намерения быстро сменялись страхом того, что это действительно случится. И что только недавно, лет в сорок, я поняла, что на самом деле не хочу никаких детей. Что мне нормально и так. И что моё тело всё давно про меня знало и подумало за меня. И что из-за того, что я не хотела себе в этом признаваться и решать вопрос осознанно, организм постарался мне обеспечить эту невозможность таким вот жутким образом…

Гинеколог всё это послушала, что-то записала, поставила диагноз — рак эндометрия в четвёртой стадии, с метастазами в левую лонную кость, левую седалищную кость и ещё левую какую-то там кость, дала направления на очередную кучу исследований и сказала прийти к заведующему отделением после того, как все результаты будут готовы.

Признаться, сама формулировка диагноза не произвела на меня такого сильного впечатления, как картинка белого шарика на мониторе в центре мрт. Это были просто буквы и цифры, собранные в код диагноза и написанные на бумаге. Гинеколог не озвучила его, и поэтому он не вербализировался в моих кошмарах. Каким-то краем сознания я понимала, что написанное мало общего имело с моим, конкретно моим состоянием, в котором несколько месяцев была боль. Что оно не передают всю силу моих страданий и мучений. И, возможно, эта мысль, которую мне подсказала натуропат, тоже была спасительной. Мысль о том, что мой организм уникален. И исцеляться он будет по своим уникальным алгоритмам.

***

Впервые в онкологию я попала примерно в двадцать лет, после третьего курса консерватории. В ту же самую больницу, в которой в моём детстве лежала мама. Мой тогдашний любовник был врачом. И что-то ему в груди у меня не понравилось. Вот он и отправил меня к специалистам. В больнице назвали эту находку фиброаденомой и придумали её удалять.

Мозгов тогда у меня не было. Совсем. Я всё ещё мало что знала о своём организме. Никто меня не учил, что за ним надо следить и как следить. Я не любила поликлиники. Ещё больше я не любила женские консультации. Уже тогда. Слишком агрессивные там были очереди. Я не умела ни защищаться, ни возражать, ни спорить. Могла просидеть в очереди несколько часов, пропуская злых беременных женщин.

Тем не менее, кажется, раньше медицина работала быстрее. Тогда весь путь от диагноза до больницы я прошла очень быстро. Всего за три недели. И это с учётом того, что больница находилась в другом городе. А ведь тогда, в начале нулевых, не было интернета вездесущего, и мы жили в аналоговом мире.

Мне назначили дату операции. Родители привезли меня в больницу. И уехали. Я осталась одна. Мне было страшно.

Операцию мне делали под местным наркозом. Я лежала в операционной, накрытая большой салфеткой, и пела спасительную песню: «Капли утренней росы светлы, чисты; отражается в них мир, и я, и ты. Искры солнечных лучей горят в огне, улыбается заря тебе и мне… Для друзей полна чудес Земля всегда…». Так я показывала хирургам признаки жизни и сознания и отгоняла всякие страхи. И что-то ведь мне тогда вырезали из груди!

После операции ко мне в палату прилетел ангел в образе бабушки моей приятельницы, которая работала в той больнице. Я ей сильно удивилась, ведь видела её впервые. Она мне что-то рассказывала про свою жизнь, утешала. Но мне было неудобно от присутствия чужого незнакомого человека. От её сочувствия. Я лежала, отвернувшись к стене, и тихо жалела себя слезами. Да, мне нужно было страдать, поэтому я хотела остаться одна. А на следующий день меня выписали и отправили домой.

Первое время свой шрам на груди я воздвигала на пьедестал. Он был поводом для страданий, слезливых историй и манипуляций, для тяжёлых вздохов, многозначительного молчания и других низменных проявлений моей натуры. Я устраивала истерики родителям за то, что мир в их лице слишком несправедлив ко мне. Подставляла друзей. Была полной сволочью в маске великой благопристойности. Тогда я в полной мере познала свою тёмную сторону. Впрочем, носилась я с этим недолго. Не до этого было. Потому что мудрая жизнь подкидывала всякое, что тоже нужно было преодолевать — учёба, работа, общежитие, отношения…

Год спустя оказалось, что вырезали мне совсем не то, что были должны. А то, что должны были, до сих пор сидит в моей груди. И, аллилуйя, никак себя не проявляет.