Kitabı oxu: «Душа», səhifə 3
9
Душа, отдохнув в дупле дерева, куда она забралась сутки назад, успокоилась немного. Решила, что другого выхода все равно нет – надо возвращаться в Надино тело. И, обдумав положение, пришла к выводу, что все не так плохо, как показалось ей сначала. По тому, как с ней разговаривали Вершители, было понятно, что у Нади длинная Судьба. Кроме того, они еще о каком-то даре упоминали. Как же она будет пользоваться своим даром, если я умру? Конечно, надо будет постараться войти в более тесный контакт с разумом девочки. Надо постараться…
И Душа, потянувшись, взлетела над лесом и направилась прямо к зданию детской городской больницы, где в палате № 7 неврологического отделения над девочкой «колдовали», впрочем, совершенно безуспешно, врачи.
Подлетев к открытому окну, она заглянула в палату. Там находились четыре девочки, но Надю Душа узнала сразу. Возле неё на кровати сидел растрепанный седой, похожий на Эйнштейна, старик. Интеллигентного вида с добрыми василькового цвета глазами. Эйнштейн держал девочку за руку. Он оглянулся и, увидев Душу, встал.
– Не покидай её больше. Особенно так надолго… Пожалуйста.
– Ангел? Y?
– Ей и так очень трудно, – проигнорировал он вопрос. И так должно быть понятно, кто он.
Душе стало стыдно.
– Я испугалась, – призналась она.
– Я знаю… но не будем терять времени…
Душа опустилась на Надино тельце и растворилась в нем. Растворился и старец.
Надя зашевелилась, глубоко вздохнула и открыла глаза. Но тут же закрыла. Ей показалось, что кто-то вонзил в них два кинжала. Прислушавшись к своим ощущениям, она поняла – у неё сильно болит голова. У Нади и раньше иногда болела голова, например, после того как она увидела ту странную женщину за спиной у Саши Салихова. И еще, когда бабушка ругала её за то, что она, загулявшись с девочками, пришла домой позже девяти часов вечера. Но так сильно она болит в первый раз.
– Ма-а-ма! – Надя с трудом издавала звуки.
В ответ она услышала незнакомый мужской голос.
– Надя… Надя… Наденька… – ласково звал голос. Она снова, но уже очень медленно, открыла глаза и увидела крупного мужчину в белом халате и шапочке. Сощурившись от боли, постаралась сосредоточить взгляд на его лице. Большое, почти круглое, оно светилось добротой. Карие глаза тоже показались Наде добрыми, а еще внимательными и умными.
– Наденька. Ты в больнице. А я – доктор, Юрий Иванович. Что у тебя болит?
– Голова, – с трудом промямлила Надя, – и еще глаза… внутри…
– Сейчас, сейчас, милая, я тебе помогу. Я тебе укольчик сделаю, и болеть перестанет, ладно?
– Ладно…
Юрий Иванович, несмотря на крупную, казавшуюся тяжелой фигуру, легко встал и, повторяя: «Слава Богу… Хорошая девочка… Слава богу…» – быстро вышел из палаты.
На следующее утро Надя чувствовала себя почти хорошо. К ней пришла бабушка. Мария Ивановна испытывающе и строго смотрела на внучку, хотя и принесла много всяких вкусностей, какие покупала только по большим праздникам: молочный шоколад «Алёнка», вафли «Артек» с шоколадной начинкой – Надины любимые, два мандарина и свежий суп из самой настоящей домашней курицы.
– Как ты себя чувствуешь, Надя? – спросила она с металлом в голосе.
– Хорошо.
Надя не могла понять, за что «мама» сердится на неё. Она ни в чём не виновата. Девочка не делилась с бабушкой своими детскими проблемами. Всякий раз, когда она пыталась объяснить, что её волновало: не принимают в игру дети во дворе или как тяжело складываются взаимоотношения с другими девочками в школе, – Мария Ивановна с неприязнью отвечала: «А ты с ними не водись, с проститутками этими. А то будешь такая, как твоя мать. Учись вот лучше. А то одни тройки в дневнике».
Это казалось Наде несправедливым, потому что в дневник уже давно никто не заглядывал. В него вообще редко заглядывали, разве что тогда, когда Надя сама показывала написанные красными чернилами приглашения в школу на родительское собрание. Возле такого «приглашения» родители должны были расписаться, вот Наде и приходилось показывать свой дневник. Конечно, там не были «одни тройки». Были там и четверки по географии, русскому и украинскому языках и литературе; и пятёрки по английскому, биологии, физкультуре и рисованию. Но этих оценок Мария Ивановна почему-то не замечала. Быть такой, как мать, категорически не хотелось. Надя собиралась стать самой доброй и внимательной мамой на свете. Она найдет своему сыну или дочке самого хорошего папу, и у них будет дружная счастливая семья, как у Аллы. Или даже еще лучше – как у Саши Салихова.
Но с некоторых пор Надя перестала рассказывать о своих проблемах, которые никто не принимал всерьез. А бывало и ещё хуже, когда бабушка начинала бурчать, что её, Надю, «навесили на шею» и лучше, если бы родители сами воспитывали своих детей, которых нарожали.
Не хотелось обсуждать этого и теперь, в больнице, тем более что совершенно непонятно, почему бабушка так строго смотрит на неё. И голос… как лёд…
– Мам, можно я пойду с тобой домой? Я хорошо себя чувствую. Правда…
Надя, чтобы показать, как «хорошо» себя чувствует, встала с кровати и попрыгала на месте. Вот, смотри.
– Врач пока не разрешает тебе идти домой, – Мария Ивановна опять строго посмотрела на Надю, – он не знает, почему это с тобой случилось. А ты знаешь?
– Нет.
Ты что-нибудь съела плохое?
– Нет.
– Может, ты курила?
– Ну что ты, мам. Конечно, нет!
– Тогда что?
– Но я же сказала, не знаю… – тихо прошептала Надя и опустила глаза.
К её горлу опять стал подкатывать противный комок, опять появилось липкое чувство страха, что сейчас станет трудно дышать. Почему-то подумалось, что ей не поверят. Почему? Ведь она ничего такого не делала. Ну почему ей никто не верит?
Немного закружилась голова, и она опять села на постель.
– А можно мне супа?
– Конечно, конечно.
Взгляд Марии Ивановны вдруг потеплел. Она открыла пол-литровую банку, которую заботливо обмотала махровым полотенцем, чтобы суп не остыл, пока донесёт его до больницы.
– Кушай, деточка.
– М-м-м-м, вкусно как… Спасибо, мам.
– Ну, ты кушай. Поправляйся, а я пойду. Дел много.
– Хорошо, мам. Спасибо.
Мария Ивановна ушла, а Надя, съев половину супа, накрыла банку крышкой и поставила её на тумбочку, что стояла у кровати.
10
– Ты три дня подряд спала…
Надя повернула голову на голос и увидела девочку примерно такого же возраста, как и сама.
– Меня зовут Надя.
– Знаю, – ответила девочка. Я Тамара. А это Светка и Ирка, – указала она по очереди на девочек, лежавших на других кроватях.
Света и Ира были помладше. Почему они находились здесь, Надя спросить постеснялась, а внешних причин заболеваний заметно не было. А Тамару она спросила:
– А ты давно здесь?
– Месяц уже.
– Так долго?! Неужели и меня здесь столько держать будут?
– Недели две. Не меньше. Они всегда держат тут по две недели. А уж в твоем случае точно раньше не выпишут.
– В каком это моем случае? – возмутилась Надя.
– А в таком. Врачи не знают, что с тобой такое. Тебя три дня не могли разбудить. Хотели уже через трубочку кормить.
– Как это… через трубочку?
– А, вставили бы трубку через нос прямо в желудок.
– Фу-у-у-у-у. Хорошо, что не вставили… А ты чего здесь?
Тамара помолчала немного, а потом, хоть и нехотя, все-таки
ответила:
– Отец меня, пьяный, по башке кастрюлей огрел… Сотрясение мозга… Вот теперь валяюсь тут…
– Как отец? Твой отец?
– А чей же ещё? Мой… что б ему, пьянице, пусто было… «белочка» его, видите ли, посетила?
– Что? Какая белочка? Рыжая?
– Нет, пьяная, – Тамара исподлобья посмотрела на Надю и спросила:
– Тебе сколько лет-то?
– Двенадцать.
– И что, не знаешь, что такое «белочка»?
– Не-е-ет. Не знаю…
– Темнота. Это так «белую горячку» называют. Когда человек уже совсем спился и не понимает, что творит…
Тамара подошла к Наде поближе и спросила:
– Ты суп-то есть будешь? А то остынет, – и сглотнула слюну.
Наде сразу вспомнилось, как её собственный рот наполнялся слюной, когда Алка Морозова рассказывала о кулинарных изысках, которые якобы выбрасывала в форточку. Надя не верила ей и всегда думала, что, если бы это было правдой, то она могла бы поделиться с ней, с Надей, а не швырять продукты в окно.
– Хочешь? На, возьми, я не хочу больше, – протянула Тамаре банку с супом.
– Спасибо, – не стала сопротивляться Тамара, – тут, конечно, кормят, но твой суп так пахнет! Спасибо, – добавила она уже с полным ртом, – вкусно…
– А к тебе, что же, никто не приходит?
Надя подумала, что иногда, наверное, лучше вообще не иметь отца, чем такого, который пьет, а потом бьёт тебя кастрюлей по голове.
– Мама приходит. Только она занята на работе – кто-то же должен деньги зарабатывать. А этот, папаша мой, деньги пропивает.
– А мама у тебя хорошая?
– Мама хорошая. Она в двух домах подъезды моет, чтобы было, что есть. Да и отец нормальным был, пока его начальником не сделали. А потом стал пить… А что с тобой было-то? Почему ты так крепко заснула? – просила Тамара после того, как суп был съеден и тщательно вымытая банка переместилась в Надину тумбочку.
– Да не знаю я… – с каким-то отчаянием произнесла девочка, – поругалась с подружкой, потом пришла домой. Захотела спать, легла… ну, и вот…
– А чего поругались-то?
Наде очень захотелось поделиться хоть с кем-нибудь тем, как ей было обидно, когда Алка говорила, что выбрасывает еду в форточку, что ей мама не разрешит с ней, с Надей, дружить… Она подумала, что Тамара поймет её, посочувствует, но в ответ прозвучало:
– Дура ты. На фига тебе такая подруга, которая тебя унижает. Пошли её подальше.
– Но со мной никто, кроме нее, дружить не хочет…
– А она, значит, хочет? Да она и дружит-то с тобой только потому, что с ней самой никто связываться не желает.
Тут Надя подумала, что Тамара, наверное, права. С Алкой тоже никто из класса не общается. Хотя, когда у Ромки Поповича был день рождения, то Алку пригласили, а её, Надю, нет… Она сказала об этом Тамаре.
– Дура, она дура и есть. Это потому, что Алка из богатых. Твой Ромка надеялся на дорогой подарок. А с тебя что возьмёшь? – со взрослой значительностью объяснила девочка.
– Ой, какая ты умная, Тома. Тебе сколько лет?
– Мне скоро четырнадцать, но это не от «лет», это от «мозгов» умными бывают…
В это утро и все последующие дни, проведенные в больнице, девочки много разговаривали. Вместе ходили на процедуры, гуляли в больничном парке, когда Наде разрешили выходить на улицу.
Врачи, так и не поняв, что явилось причиной такого краткосрочного летаргического сна, выписали Надю домой под наблюдение участкового педиатра. Неделей раньше выписали и Тамару, но девочки успели обменяться адресами и телефонами.
11
Дома все было по-прежнему, за исключением одной детали. Вместо старого короткого с круглыми откатывающимися подлокотниками дивана стоял, поблескивая полированными боковыми панельками, новый, широкий и длинный.
– Это я теперь на нем спать буду? – воскликнула счастливая Надя.
– На нём. Нравится? – Мария Ивановна оглянулась на улыбающегося Николая Гавриловича и улыбнулась тоже.
– Очень! Ой, как здорово! Как же я вас люблю!
Надя подскочила к бабушке и, обняв её за шею, поцеловала в щеку. Мария Ивановна похлопала её по спине, потом смущенно отвернулась:
– Пошли обедать. Сегодня борщ. Дед варил. Вкусны-ый…
В школе тоже всё было, как и прежде. Надя с гордостью рассказала Алле о Тамаре. О том, что теперь она дружит с девочкой из другой школы, которая старше самой Нади на год, даже на полтора: о больнице и её порядках, о добром докторе Юрии Ивановиче и других врачах, которые так и не смогли понять, почему Надя так долго спала, и никто не мог её разбудить. Алла слушала, на удивление, внимательно.
– Знаешь, а я ведь никогда не лежала в больнице… – сказала она задумчиво, – страшно? Там, наверное, умирают…
– Там, где я лежала, никто не умер, – честно призналась Надя, – но, знаешь… когда меня возили на рентген, я видела одну девочку… ой, да ладно…
– Что? Она что, умерла? – у Аллы загорелись глаза. – Умерла? Да?
– Нет, но …
– Но что? Что? Расскажи?
– Она, наверное, скоро умрет…
Надя внимательно посмотрела на Аллу. Она никогда не проявляла такого интереса к тому, что рассказывала подружка. Всегда слушала с недоверием, перебивала и начинала, хвастаясь, рассказывать что-то своё.
– Да ты не поверишь все равно…
– Расскажи… пожалуйста…
– Понимаешь, возле той девочки стояла женщина. Очень красивая. В черном платье. Я уже видела её однажды. Возле одного мальчика. Потом мальчик умер. Его машина сбила. В Германии. Я узнала её… эту женщину…
– Да-а-а, Надежда… у тебя, похоже «крыша поехала» от долгого сна… – захихикала Алла.
– Я же говорила, что не поверишь… зачем тогда спрашиваешь? – резко повысив голос, ответила Надя.
У Аллы глаза на лоб полезли: как, эта ущербная еще и кричать умеет? На кого? На неё, Аллу? Точно, что-то с ней не так. Больная. На всю голову.
12
Время шло… Быстро пролетали дни… недели… месяцы… Один год сменялся другим. В 9-В средней школы № 6 царила атмосфера любви и возбуждения. Каждый был в кого-то влюблен. Гормональный фон «вибрировал», «кружил головы» и «бросал» подростков в объятия друг друга.
Алла постепенно завоевала авторитет в классе. Училась она хорошо и была эффектной девочкой. Еще в конце прошлого года, весной, ей признался в любви самый авторитетный мальчик класса – Кирилл Иванов. Ему хотелось бросить вызов общественному мнению, и Аллочка, покрутив немножко своим симпатичным носиком для «затравки», разрешила проводить себя домой. В десятом Кирилл и Алла встречались почти серьезно. Целовались, гуляли в парке по вечерам, ходили друг к другу в гости, когда дома не было родителей.
Подростки разделились на «кучки», в которых с упоением обсуждались любовные открытия и приключения. Единственным ребенком, который не входил ни в одну из «кучек» ни в восьмом, ни в девятом, ни в десятом классе и не имел никакого «любовного» опыта, была Надя. И не потому, что она была несимпатичной девочкой или её гормоны «не играли». «Играли!» Еще как «играли». Но она не подчинилась общественному детскому мнению и, вместо того чтобы прогнуться под «сильных», осталась независимой одиночкой. Её считали «синим чулком», а иногда даже откровенно издевались. Как бы ей хотелось, чтобы какой-нибудь мальчик предложил ей дружить! А потом бы поцеловал её. И все бы увидели тогда, что она такая же, как все.
«Я бы всё-всё для него сделала, – мечтала девочка, – конечно, как можно меня уважать, если на прошлый Новый год все ребята класса собирались встречать его у Кирилла, а меня бабушка не пустила. Всем разрешили, а мне – нет. Вот они и считают меня маленькой… А ведь там даже наша «классная» была, Ольга Федоровна. Но я им все равно докажу, что я такая же, как и они. Всем докажу!»
Что-то в глубине души подсказывало, что никому ничего доказывать не нужно. Что им всё равно. Всем. Что всех людей заботит только свое собственное благополучие, и думают они только о своих чувствах. Но ребенок в пятнадцать лет прислушаться к «нашептыванию» души не умел. Надя нещадно завидовала «нормальным» одноклассникам.
Но зато она дружит с Тамарой. И Тома уже давно рассказывает Наде о своих любовных похождениях. Она уже давно перешла от поцелуев к «настоящей взрослой любви», но Надя дала ей обещание, что ничего никому не расскажет. Вот и «носила» это знание в себе, не рассказывала, хоть и очень хотелось.
Тамара после восьмого класса поступила в профессионально-техническое училище и через год, получив диплом маляра-штукатура, применяла полученные знания на строительстве нового студенческого общежития, где позже, по окончании строительства, и получила комнату.
Рослая, статная, вполне сформировавшаяся молодая женщина. Её светлые волнистые волосы развевались воздушной шапкой вокруг головы. Голубые с хитринкой, можно даже сказать, «сатанинкой», глаза девушки смотрели на мир уверенно и нагло.
У нее появились «свои» деньги, на которые она покупала себе модные короткие юбки и туфли на шпильках, и «своя» жизнь, наполненная любовными событиями, которыми она без стеснения делилась с Надей.
Девушки собирались у Тамары дома. Мать на работе, отец пьёт или спит пьяный в свой комнате. Подружки слушали новую музыку на магнитофоне, который подарил Тамаре один из её кавалеров, разговаривали, а иногда даже пили дешевое вино.
К старому Хандусю частенько приходили его друзья-собутыльники. Приносили самогон, дешёвую «бормотуху» или, на худой конец, довольствовались лосьоном «Огуречный», который на тридцать процентов состоял из спирта.
Однажды летом, когда и для Нади прозвенел «последний звонок», девочки в очередной раз проводили время в Тамариной комнате, отмечая полученный Надей аттестат зрелости. Девочка заметила на себе внимательный взгляд одного из молодых мужчин, распивающих на кухне «горячительное» вместе с Тамариным отцом. Ей было неприятно, и она подумала, что уж слишком он старый и страшный. Зэк, наверное… И тут же забыла о нем, увлекшись списыванием слов новой песни популярного певца и композитора Юрия Антонова. В то время было модно вести дневники и знать слова популярных эстрадных песен.
«Несет меня тече-е-ние-е-е, сквозь запахи осе-енние-е-е…» – подпевала Надя проигрывателю.
Отец Тамары несколько раз зачем-то подзывал дочь и говорил ей что-то. Тамара кивала, поглядывая на подружку, и улыбалась.
– Мы не мешаем? – спросила, вдруг почувствовав себя неуютно, Надя. – Может, пойдем ко мне?
– Не, все нормально. Это батя так… просит за хлебом сходить…
– Я с тобой!
– Да посиди ты… я быстро!
Тамара, как-то странно посмотрев на оторопевшую Надю, быстро выбежала из дома. Оставшаяся в обществе пьяных мужиков девочка, почувствовав неладное, встала и направилась к выходу.
«Бежать! Бежать!» – исходило откуда-то изнутри.
К сожалению, выход из дома пролегал через кухню. Проходя мимо мужчин, Надя, улыбнувшись, пролепетала:
– Я тоже пойду. Меня мама ждет уже… до свидания…
Но вдруг, чья-то грубая рука схватила её за талию.
– Ку-у-да?
– Домой….
– А с нами выпить?
– Я не пью… пустите… мне больно….
Она пыталась освободиться от мерзкого мужика, который прижимал её к себе все сильней. Это был ТОТ зэк. От него противно несло потом и перегаром. Черные кучерявые волосы прилипли к его смуглому потному лбу. Надя скривилась. Попыталась оттолкнуть его и вырваться.
– Гы-гы-гы-гы, – «заржали» мужики, – попалась, рыбка…
– Ой, дяденьки, пустите меня… пожалуйста… мне домой надо…
– Да как же это мы тебя отпустим, если ты такая хорошенькая… лапочка, – он притянул девочку к себе и стал елозить мокрым, скользким, отвратительно воняющим ртом по её губам…
– Теперь я, – другой мужчина, похожий на засушенную воблу, потянул Надю за руку, вырвал её из объятий смуглого и сам впился таким же гадким поцелуем в её девственные губы.
Их было четверо. Они выдергивали её друг у друга и обмазывали вонючими слюнями её губы, шею, маленькую упругую грудь.
Надя отбивалась изо всех сил. Пыталась кричать, бить их руками и ногами, но пьяные мужики только похотливо гоготали и, в конце концов, распластали бедную девочку на столе. Они по очереди насиловали её. У самого Хандуся от пьянства уже давно ничего не поднималось, тогда в ход шли грязные пальцы и другие подручные материалы, похожие на «мужское достоинство». Хотя о каком достоинстве может идти речь? Эти потерявшие человеческий облик индивидуумы мужского пола делали с ней всё, что только подсказывало им их залитое алкоголем воображение. В конце концов истерзанная Наденька лишилась чувств. И мужики, то ли потеряв интерес к бесчувственному телу, то ли устав от полученного извращенного удовольствия, расползлись по домам, оставив растерзанную девочку на полу.
13
– Боже! Боже! За что?
Надя медленно разлепила глаза. Было темно, но фонарь, стоявший неподалеку возле какого-то дома, освещал то место, где лежало её истерзанное тело. Она всё помнила. Всё! Боже! Что делать? Как же я теперь домой? А жить теперь как? Как?!
Ей было очень холодно. Что-то мокрое и липкое окружало девочку. Тело била крупная дрожь. Болело все! Она поднялась на локте и огляделась вокруг. Голова закружилась, и её вырвало. Стало полегче.
Темно, но Надя поняла, что лежит в какой-то канаве, полной воды и грязи. Как я здесь очутилась? Кто бросил меня в эту грязь? Надя посмотрела вниз и увидела, что жижа, в которой она лежит, какого-то неестественного красно-коричневого цвета. Она зарыдала и опять опустилась в бурую субстанцию, закрыв глаза руками. Паника охватила её, зажав в безжалостном объятии так же сильно, как это делали те пьяные нелюди, которые терзали её, а потом выбросили, как порванную тряпичную куклу, в канаву, полную красной жижи.
«Как же я теперь домой? Ночь! Что я скажу..? Как жить? Всё, о чем я так мечтала… Вот так первый поцелуй! Вот так первый мужчина!!! Я не хочу, что бы так было… Я не могу… Не могу!! Не могу-у-у!!!»
Надя попыталась встать, но ноги совсем не держали её. Они были в крови, а внизу живота тянуло вниз и ныло так, как будто его сначала резали ножами, а потом насыпали туда соли. Она опять плюхнулась в грязь и разрыдалась в голос.
«Так мне и надо… права бабушка… я такая же, как моя мать… О господи!!! Почему?! Почему? Я не хочу! Не хочу, чтобы так было!!!»
Надя встала на четвереньки и выползла из канавы. Тут она снова посмотрела на свои ноги, которые отказывались ей служить, и опять зарыдала.
Она лупила своими маленькими кулачками по земле, плакала и ненавидела себя больше всего на свете!
«Почему с другими такого не происходит! Почему со мной? Господи! Пусть эти ублюдки все сдохнут! Они убили меня! Убили! Я же не сделала им ничего плохого! Что я скажу теперь бабушке?! Как я смогу теперь жить?! Как?! Я не смогу! Пусть они все сдохнут!»
Инстинктивно девочка поползла с открытого места. Неподалеку она увидела какое-то поле. На краю его довольно густо росли крупные деревья. Надя заползла между них и затаилась. Она не знала, что ей делать. Куда идти? Как скрыть свой позор? О том, чтобы пойти в милицию, не могло быть и речи. Тогда уж точно все узнают, какая она. Все будут осуждать ее и смеяться над ней. Все будут считать её бл…ю, такой же, как и её мать. И бедная бабушка с дедом… как же они теперь?
Всю ночь и весь следующий день до темноты Надя пролежала там, под деревом, сжимаясь в малюсенький комок и затаив дыхание каждый раз, когда мимо посадки проходили люди или проезжал велосипедист. А вечером, когда голод стал невыносимым, она поднялась и поплелась домой, присаживаясь и пережидая каждый раз головокружение или боль в животе. Пусть бабушка ругает её, пусть даже убьёт… Даже лучше, если убьет. Тогда все закончится раз и навсегда… А вдруг она поймёт, что Надя ни в чём не виновата: она не могла справиться с четырьмя пьяными мужиками. Вдруг она пожалеет её, поможет… Надя слышала и читала в книжках о том, что родители всегда понимают и защищают своих детей. «В жизни с каждым может случиться любая неприятность, – говорилось в умных книжках. – Никто от такого не застрахован».
Но чуда не произошло.
