Kitabı oxu: «Душа», səhifə 4
14
Мария Ивановна кричала на Надю, обзывала и хлестала по щекам.
– Бл…дь! Проститутка!!! Дошлялась, сука!!!
Господи! За что мне такое наказание?! Ленка выросла шлюхой, теперь еще и эта!!!
Убирайся, откуда явилась! Убирайся к своим ё…рям! Убирайся! Ненавижу!!!
«Всё. Никакой надежды… И зачем меня Надей назвали? Смешно… Смешно? Удавиться хочется – так смешно… Надо куда-то уехать… Вот, даже уезжать теперь надо… как матери».
Надины мысли путались. Она никак не могла сосредоточиться на чём-то одном. Внутри, в области грудной клетки, опять ужасно болело. Так сильно, что даже боль внизу живота казалась незначительной.
– Вот тебе! Вот тебе, – продолжала негодовать Мария Ивановна, хлеща Надю её вещами. – Вон! Убирайся! Убирайся!
– Я уйду… мам…
– Не называй меня матерью, – завизжала разгневанная женщина, – не мать я тебе! Вон! Там, в Караганде, твоя мать, вот к ней и езжай, на пару там будете мужиков обслуживать!
– Хорошо. Дай мне немного денег… пожалуйста, – тихо попросила Надя, не поднимая глаз.
– Кол тебе в задницу, а не денег! Уходи.
Взрыв злости стал ослабевать.
– Пап, дай мне денег… чтобы я могла…
– Уходи, ради бога… пока я тебя не убил, – проронил Николай Гаврилович, который все это время молчал, и вышел из комнаты, хлопнув дверью.
Надя молча собрала разбросанные вещи, сложила их в свой школьный портфель, а что не поместилось, запихнула в авоську с большими дырками и тихо, как будто на цыпочках, вышла из дома. Она и сама не знала, куда пойдет. Просто плелась и плелась, не разбирая дороги. Слёзы застилали глаза. Болело в груди. Болел живот. Сумки, которые на самом деле были легкими, казались неподъёмными и тянули к земле.
Наверное, «генетическая карта» или еще какие-то силы привели девушку на вокзал.
«Так же, как мать», – в очередной раз сравнила себя со своей родительницей девушка.
15
Вокзал, как всегда, был полон людей. Одни приезжали, выходили к городу или усаживались на скамейки в ожидании следующего поезда. Другие, сидевшие или спавшие на тех же скамейках, поднимались и уходили, когда диктор объявлял прибытие очередного поезда. В дальнем углу зала ожидания Надя увидела пустые полскамейки и направилась туда. На второй половине сидела толстая тетка, поставив огромную корзину рядом с собой, жевала аппетитный беляш. Под скамейкой спала небольшая рыжая собака. Возле неё лежал кусочек пирожка, положенного кем-то добрым. Собака не съела его, видимо, была сыта, а у Нади ничего не было во рту уже почти двое суток. Она присела в уголок, наклонилась, как будто для того, чтобы поставить сетку с вещами под скамейку, и незаметно взяла пирожок. Оглянулась. Никто на нее не смотрел. Жуя этот черствый, отобранный у бродячей вокзальной собаки огрызок пирожка, Надя подумала:
«Неужели мне теперь всегда так жить? Разве это жизнь? Может, под поезд, как Анна Каренина… А! – какое-то заторможенное безразличие появилось в её суждениях. – Сама умру, кровь-то не останавливается…»
Надежда провела на вокзале два дня. Несколько раз она почти была готова позвонить своей однокласснице Алле или Ольге Федоровне и попросить помощи, но в последний момент отступала. Уж очень не хотелось, чтобы все знали, что с ней произошло. И что все были правы, когда не хотели с ней дружить и не принимали её в свою компанию. Надя то ходила по вокзалу, рассматривая плакаты по технике безопасности и рекламу, то собирала бутылки, мыла их и сдавала, чтобы купить на вырученные деньги какой-то еды, то сидела где-нибудь в темном уголке и плакала. Кровь уже не шла так сильно, но Надя всё равно слабела всё больше.
В конце второго дня Надя уснула. Ей снился удивительный сон. В школе она никогда не была сильна в математике. Особенно в алгебре. Девушка никак не могла взять в толк, что это за «а», «в», «с». Зачем нужны «Х» и «У». Было бы гораздо легче, если бы вместо этих букв были цифры. Тогда и считать как-то можно. А тут вот как из «в» вычесть «а»? В общем, туго у неё было с математикой. А тут, во сне, она такая умная, и всё-всё знает. А учитель, очень похожий на Альберта Эйнштейна, хвалит её, гладит по голове и успокаивает.
– Ты только потерпи, – говорит он, – все наладится… Главное, прислушайся к своей Душе…
– Как же я могу прислушаться, если она все время болит…
– А она, бедная, и болит, потому, что ты её не слышишь…
– Прямо замкнутый круг какой-то…
Тут добрый Эйнштейн еще раз погладил её по голове, улыбнулся, наклонился и поцеловал в лоб так, как она всегда мечтала, чтобы её поцеловала бабушка, а потом, вдруг нахмурившись, схватил её на плечо и стал трясти…
Надя открыла глаза и увидела перед собой милиционера. Он совсем не был похож на Эйнштейна. Простоватое круглое лицо. Короткая стрижка, милицейский головной убор.
«Ну вот… сейчас в тюрьму посадят…»
Милиционер, увидев, что девушка проснулась, приставил руку к козырьку и представился:
– Старший лейтенант Малёваный. А у вас, гражданочка, документики есть? Куда следуем?
– Никуда не следуем, – Надя терла сонные глаза и пыталась сконцентрироваться на лице милиционера. – Документы? Да… есть паспорт… только он дома… – она с ужасом вспомнила, что, уходя из дома, даже и не подумала о том, что надо бы захватить с собой документы.
– А где у нас дом?
– А… нигде, пока….
– Тогда, дамочка, следуйте за мной, расскажете, что такое с вами произошло. Кстати, как ваше имя-отчество?
– Надя… Ярош Надежда Андреевна…
– Хорошо, Ярош Надежда Андреевна, пойдемте.
– Вы меня в тюрьму, да? – испуганно спросила Надя.
– А что, есть за что? – лукаво посмотрел на нее капитан.
От этой «лукавости» Надю немного отпустило. Ей не был противен или страшен этот, пусть не совсем молодой, но и не совсем старый милиционер. Она даже подумала: «Может, он мне поможет?»
И он помог. Добрый старлей с украинской фамилией Малёваный работал в привокзальном линейном отделении милиции не первый год и был тут начальником. Работой своей не то чтобы гордился, но считал её необходимой и относился к людям с уважением, которое ему с детства привили родители. Выходец из сельской интеллигенции (родители его были учителями в сельской школе), он был прост и трудолюбив.
Наде повезло. После того как она, опустив глаза «долу», рассказала ему всё, что с ней произошло, не забыв упомянуть о том, что, во-первых, никогда в жизни не вернётся домой, а во-вторых, ничего не будет писать на насильников. Все уже совершилось, а она совсем не хочет стать посмешищем для всего города и принести еще больший позор своим бабушке и деду, легче умереть. Ей и в голову не пришло, что уж большего позора, чем то, что её, изнасилованную и истерзанную четырьмя пьяными взрослыми бугаями, не показали врачу, а, как шкодливого котенка, вышвырнули в никуда, быть уже не может. Она много думала об этом. И еще о том, как она оказалась в канаве. Кто её туда «бросил»? Тамара? Знала ли она, что с ней должно было произойти, когда уходила за хлебом или нет? Уж как-то странно она смотрела на Надю, когда разговаривала с отцом. Об этом страшно было думать, но она всё-таки не могла выбросить эти мысли из своей юной головки и склонялась к тому, что все-таки знала.
Малёваный даже обрадовался, что Надя не собирается подавать на пьяниц-насильников. Зачем ему лишняя головная боль? У него и так много работы. Доложив по уставу, решил сделать один звонок неуставной:
– Седьмой участок, участковый Поликарпов. Слушаю вас, – ответила трубка.
– Сереж. Привет. Малёваный. Я тут девочку одну подобрал на вокзале. Лет шестнадцати… Нет, не похоже… Нет… не пьяная… но… изнасилованная твоими…
– Черт! Она что, написала заявление? Почему тебе?
– Нет. Заявление писать не хочет. Но я прошу тебя, проверь адрес: переулок Котовского, 27. Уж больно девчушку жалко. Молоденькая совсем.
– Ё-пе-ре-се-те! Опять старый Хандусь! Насильник хренов. Я думал, у него не стоит уж давно.
– Да их там четверо было…
– Сколько!? Ладно, Толь, спасибо. Наведаюсь. С девочкой-то хоть все нормально?
– Ну, не знаю… вряд-ли… Пока определю её в больницу. Позже разберёмся.
16
Больница, в которую определил её старший лейтенант, была областного значения. Большое многоэтажное здание. Каждое отделение занимает целый этаж. Вообще-то она была для людей, которые приезжали сюда из других районов области, но Малёваный, несмотря на то, что у Нади даже не было документов, силой своей власти определил Надю к «областному светиле» гинекологии – профессору Бондаренко Игорю Вениаминовичу. Отделение находилось на шестом этаже девятиэтажного здания. Надю доставили туда на каталке, настолько слаба она была.
На этот раз ей ни с кем знакомиться и даже разговаривать не хотелось. Свернувшись калачиком под больничным одеялом, она плакала, оградившись от всего мира, вот уже третьи сутки подряд. Во время обходов врачей позволяла осмотреть своё растерзанное тело, а потом опять начинала тихонько, чтобы никого не потревожить, скулить.
За это время девушку осмотрели все возможные врачи-специалисты и сделали необходимые назначения. Сочувствующие медсёстры делали уколы, заставляли глотать таблетки. Самые щедрые даже приносили угощение. Надя выполняла всё с равнодушной отрешённостью. Ела, пила. Тело её шло на выздоровление, а вот Душе было совсем худо.
Девушка не спала. Не могла. Она всё время думала и плакала, плакала и думала. И даже укол снотворного не смог заставить её отключиться.
17
Душа страдала. Мучилась. Горела. Ей казалось, что она кричит во весь голос, обращаясь к Разуму:
«Надо жить! Надо успокоиться и жить дальше! Надо дать возможность девочке выспаться. Понимаешь? Ох, как мне больно! Я сгораю! Ну, пожалуйста, надо расслабиться, отключиться на время…»
Но то ли голос Души был слаб, то ли Разум не желал прислушиваться к Душе, но её не слышали. Мозг был возбуждён до крайности и, как лошадь, закусившая удила, несся к краю обрыва, за которым должно было быть спокойно и комфортно. Ни тебе мыслей, ни боли, ни страданий. Ничего. Красота.
18
Вечером третьего дня Надю навестил Анатолий Малёваный.
– Здравствуй, Надя. А я принес тебе привет от твоих… – он деликатно не назвал родственников, опасаясь, что это опять вызовет у девочки приступ слёз.
Но Надя даже не пошевелилась. Она продолжала лежать на спине, уставившись в белый больничный потолок открытыми, но ничего не видящими глазами.
– Надюш. Они очень сожалеют, что не сдержались и так поступили с тобой. Они были очень расстроены. Твои бабушка и дедушка хотят, чтобы ты вернулась. Вот, Мария Ивановна тут тебе передачку собрала, супчик, котлетки… ты же любишь котлеты? Они там, в коридоре… Ждут… Поговорить хотят…
Надя не шевелилась. Казалось, она даже не замечает, что кто-то обращается к ней, что кто-то ещё находится в этой палате, кроме неё. Но это было не так. Каждое произнесенное старшим лейтенантом слово противным скрежетом ржавого ключа, открывающим давно забытый замок двери, ведущей в потайную комнату души, отзывалось в девушке, и её, словно пружину, сжимало все туже и туже.
А милиционер, не заметив никаких изменений на Надином лице, продолжал:
– Я тебе паспорт принёс… Знаешь, ведь «без бумажки ты – букашка, а с паспортом – человек», – он опять попытался пошутить.
– Зачем? – голос Нади прозвучал глухо и безжизненно.
– Что зачем, Надюш? – Малёваный не сразу понял, к чему относился вопрос.
– Возвращаться зачем?! Паспорт зачем?! Всё зачем?!
– Ну, что значит: зачем? Надо же как-то жить…
– Зачем жить..?
Она медленно села на кровати и, старательно избегая взгляда милиционера, уставилась в пол.
– Вы могли бы мне налить стакан воды из крана? – попросила она, не отрывая взгляда от пола.
– Да, конечно, сейчас.
Он взял стакан и направился к умывальнику, который находился на противоположной стене палаты. В то время как он открывал кран, чтобы набрать воды, девушка открывала окно. Она подошла к нему, пока старший лейтенант шёл к умывальнику. Почувствовав дуновение ветра из открытого окна, Малёваный оглянулся и увидел Надю, стоящую на подоконнике…
– Пусть они все умрут. Все, – очень тихо и слишком спокойно произнесла Надя и шагнула в пустоту.
– Стой! Не надо! Стой! – он кинулся к ней, но было поздно: девушка летела вниз, не издав больше ни звука.
– Срочно! Врача! Вниз!!! О господи!!! Зачем, Надя! Зачем?!
Малёваный затарахтел каблучищами по ступеням.
По всем отделениям затрезвонили телефоны, заскрипели лифты, затопали ноги врачей, бегущих по ступеням вниз.
В больничном дворе, где на траве лицом вниз лежала худенькая девушка, уже собрались любопытные. В больничной, на два размера больше, ночнушке Надя казалась совсем маленькой девочкой. Она лежала на животе, раскинув руки в стороны. Изо рта вытекала струйка крови.
– Не трогайте! Не трогайте её, – закричал бегущий человек в белом халате, увидев, что какой-то любопытный подошёл вплотную к лежащей девушке и собирался заглянуть ей в лицо.
– Не трогайте! – медсестра с чемоданчиком была уже рядом с Надей.
«Не шевелите её! Не трогайте», – доносилось отовсюду.
Наконец Надю окружили люди в белых халатах. Был среди них и хирург-травматолог Коваленко Константин Николаевич. Он опустился на одно колено и наклонился к самой земле, приподнял Надино веко: зрачок, среагировав на свет, сузился – жива.
Медсестра с чемоданчиком открыла его ещё на ходу. Достала ампулу морфина и, ловко сломав её кончик, набрала шприц и вколола препарат девушке. Потом, очень медленно повернув голову девушки прямо, зафиксировала воротниковую зону шеи шиной.
– Руки, – скомандовал Коваленко. И трое врачей, дружно подсунув руки под тело девушки, одновременно приподняли её и переложили на носилки, ловко перевернув на спину.
– Быстро! Быстро! В операционную! Второй этаж! Подготовили?!
– Пульс?
– Не до пульса сейчас. Потом разберемся. Быстрее! Быстрее!
* * *
Душа, глубоко вздохнув, уже собралась покинуть тело Нади Ярош, но тут прямо перед собой увидела Ангела Y, похожего на совершенно растрёпанного Эйнштейна.
– Нет, – он покачал седой лохматой головой. – Не теперь. Мы должны быть с ней. Особенно сейчас, – он сделал ударение на последнем предложении.
– Почему же ты не остановил её? Почему позволил, – завопила Душа что было мочи, – почему? Почему?
Конечно же, её никто не услышал. Никто, кроме качающего головой Ангела-хранителя Y.
– Не мог, – грустно сказал Эйнштейн. – Нельзя вмешиваться, понимаешь? Не имею права…
– Нет, не понимаю. Тогда нельзя было! А теперь можно? Ничего я не могу понять в ваших правилах! Что мне теперь прикажете делать? Что?!
Душа случайно увидела свое отражение в отполированной поверхности лампы в операционной и замолчала. Если она думала, что была кроваво-красной в то время, когда Надю обидела подруга, то ошибалась. Тогда было «ничего» по сравнению с тем, что она увидела в отражении лампы сейчас. Как будто насыщенно-красное вино, переливаясь из одной ёмкости в другую, подсвечивалось солнцем. Или огнем.
– О боже! – только и смогла вымолвить она и затихла…
Эйнштейн обошел кругом операционный стол, на котором лежала девочка, слева направо. Подошел к нему со стороны головы и заглянул ей в лицо. Потом положил руку на середину груди и, закрыв глаза, застыл на минуту. Проделав все это, он отошел вглубь операционной и стал наблюдать.
Тем временем врачи боролись за жизнь Нади Ярош. Когда её доставили в операционную, она была формально мертва. Дыхания и пульса не было. Но анестезиолог уловил слабые подрагивания сердечной мышцы и сухо произнес:
– Спасаем!
* * *
Как было хорошо… Тихо, спокойно. Ничего не болело. Ничего не тревожило. «Почему я здесь? Кто я? И вообще, что происходит? Ах, да… но…»
Надя открыла глаза и увидела старую женщину в изысканном красном бархатном платье с украшениями из серебра и граната на руках и шее. Белые волосы распущены и уложены крупными локонами. Казалось бы, совсем не подходящая прическа, да и платье, для старой дамы, но женщина выглядела великолепно. Она стояла перед кроватью Нади, смотрела на неё и улыбалась одними кончиками губ. Но в зеленых глазах был укор. За её спиной стоял еще один человек в светлом костюме. Надя узнала в нем великого математика Альберта Эйнштейна, которого частенько видела во сне, подумала: «Интересно, что они все тут делают?» Эйнштейн подмигнул ей, улыбнулся, но с места не тронулся. Зато подошла женщина, поправила одеяло и, наклонившись, нежно коснулась губами Надиного лба. От элегантной старушки пахло чем-то приятным: то ли цветущим лугом, то ли грозой, то ли розой.
– Вы кто? – спросила Надя.
– Я – та, которую ты не ценишь, дорогая моя. Жизнь любить надо…
– А за что её любить? Я думала, она счастливая и радостная, а она такая ужасно сложная и… несправедливая…
– Тебе придется полюбить её такой, какая она есть… И потом, быть сложной совсем не значит быть несчастливой. Всё зависит от тебя самой, моя милая. Но я точно знаю, у тебя всё будет хорошо.
– А! Не будет уже…
– Будет, обязательно будет, – женщина рассмеялась так, как будто капельки дождя застучали по оконному стеклу.
– Но что же мне делать, чтобы моя жизнь стала счастливой?
– Если бы ты знала это, то никогда бы не совершила того, что сделала. Но я уверена, что ты поймешь. Со временем. Жизнь прекрасна. Запомни это хорошенько, Надя Ярош. Живи, тебе еще многое надо понять и сделать в твоей судьбе. На тебе большая ответственность.
– Какая ответственность?
Зеленоглазая старушка, не ответив, легко, как будто она была балериной, наклонилась, потянулась к девочке и коснулась её. Рука была теплая и, несмотря на то, что старушка казалась худой, мягкая. Девочке показалось, что это бабушка Мария Ивановна обнимает её нежно-нежно и целует так, как она мечтала об этом в детстве. Она почувствовала, как животворное тепло передаётся ей.
– Слушай свою Душу и будь осторожна с тем, чего желаешь… – зашелестело рядом.
Эйнштейн, приложив руку к груди, склонился в почтительном поклоне, и женщина в элегантном красном платье растворилась в воздухе.
Надя тут же провалилась в глубокий сон.
19
Сначала было темно или, даже можно сказать, было никак. Потом стало тяжело и очень больно. Кто-то огромный грязными сапожищами сорок пятого размера встал на грудь. Было трудно и больно дышать. В голове мутилось и тошнило. Казалось, оттуда вытащили мозги и вместо них налили раскалённый свинец.
«Но нет, – подумала Надя, – тогда бы я ничего не чувствовала».
Болели левая рука, грудь, живот. Больше она не чувствовала ничего. Ей хотелось заплакать, но на это у неё не было сил. Всё, на что она была способна, – это бороться с болью.
– Ну, здравствуй, птичка ты наша, – произнёс кто-то красивым, но жёстким баритоном.
– Зссссе, – губы и язык не желали повиноваться.
– Я твой лечащий врач Константин Николаевич Коваленко. Лежи, лежи, не шевелись, – произнес он, увидев, что Надя попыталась сделать какое-то движение, – не буду тебя сейчас спрашивать ни как ты себя чувствуешь, – знаю, что плохо; ни зачем ты это сделала, об этом мы с тобой поговорим, когда ты поправишься, – продолжал доктор, – я только скажу, что у тебя разбита голова и наверняка присутствует сотрясение мозга, поломана левая рука, но всё это ерунда по сравнению с травмой позвоночника. И предстоит тебе теперь, птица ты наша Феникс, стать сильной и терпеливой, если хочешь опять ходить… А теперь – баиньки.
Надя ничего не поняла из того, что говорил доктор, кроме того, что она не будет ходить. Она хотела узнать, почему, и, сквозь неплотно прикрытые веки увидев приблизившуюся к ней тень, собиралась спросить её об этом. Но тень зачем-то наклонилась над ней, и через несколько минут глаза её закрылись. Она уснула и не услышала, как доктор ласковым голосом прошептал:
– Дурочка, – и погладил её по голове.
20
Несколько дней Надя провела как в тумане. Она то наполовину высовывалась из плотного вязкого облака небытия, то опять ныряла в него с головой. Иногда ей казалось, что её с ложечки кормит бабушка. Девочка не могла вспомнить, кормила её бабушка в детстве или нет, но теперь ей это было неприятно. Мария Ивановна все время плачет, а Наде бабушку жалко.
Иногда она видела врача. Он что-то рассказывал ей, объяснял. Красиво очерченные губы улыбались, но глаза всегда оставались серьёзными и сосредоточенными. Иногда он был в белой медицинской шапочке, иногда без неё. Тогда Надя могла видеть его тёмные густые аккуратно подстриженные волосы. Доктор, Надя никак не могла вспомнить его имя, был молод, высок и красив.
Боль тяжелым раскаленным металлом разливалась по верхней части тела. Малейшая попытка пошевелиться приводила этот «раскаленный металл» в движение, и он обжигал изнутри мозг, грудь, руки, живот.
«Интересно, а куда подевалась нижняя половина моего туловища? – подумала Надя. – Может, её ампутировали? Хотя нет, врач… вот, чёрт, опять забыла, как его зовут, по-моему, говорил, что я буду ходить… Или не буду? Что же он говорил? Нет, не помню».
Каждое последующее пробуждение приносило всё больше и больше ясности и всё больше страха и боли. Увеличивался и период бодрствования. Но по мере того как к девушке возвращалось сознание, сама Надя «закрывалась» от мира. Никто её не спрашивал, помнит ли она, что с ней случилось. Почему она решила убить себя? Но даже если б кто-то и спросил, то Надя не ответила бы. Не потому, что не знала или не помнила. К её большому сожалению, она помнила всё. Жаль. Если уж не получилось убить себя, хорошо было бы забыть весь этот кошмар. Что-то внутри «шкрябалось» и нашёптывало, что «так нельзя», что жизнь прекрасна, что Надя молодая и красивая девушка, что всё будет хорошо. Но она гнала эти мысли. Гнала подальше. Девушка была абсолютно уверена, что «хорошо» уже не будет никогда. Что она «такая же б…дь, как и её мать», а теперь еще и калека. Почему она такая? Кому она нужна? Её и так никто не любил, а теперь и подавно. А за что её любить? Теперь её можно только пожалеть, а вот жалости как раз ей и не надо.
Сильная рослая нянечка, судя по речи, жительница украинской глубинки, ловко перестелила Надину постель, с легкостью приподнимая девушку.
– Як ми сьогодні почуваємося? («Как вы сегодня себя чувствуем?» – укр. – Прим. авт.) – спросила она. – Сьогодні з тобою Костянтин Миколайович побалакати хоче. («Сегодня с тобой Константин Николаевич поговорить хочет» – укр. – Прим. авт.)
«А-а… так вот как его зовут… Константин Николаевич. Надо будет запомнить… Хотя зачем?»
Мысли хаотично роились в Надиной голове.
– Я ось тут тобі книжок принесла… Може, почитаєшь. А то зовсім захирієш, дитятко… («Я вот тут тебе книжек принесла… Может, почитаешь. А то совсем захиреешь, деточка» – укр. – Прим. авт.)
Надя опять отвернулась к стене. К этой спасительной стене, за которой можно спрятаться от всех. Вот бы загородиться такой же стеной и с другой стороны кровати, чтобы они все отстали от неё и дали возможность спокойно умереть.
Прошло два месяца с её самоубийственного полета. Врачи сделали все возможное, чтобы восстановить основные функции организма. Надя уже могла самостоятельно есть, если её кто-то посадит. Она сразу же отказалась от того, чтобы её кормила бабушка или кто-либо ещё – ей было стыдно.
Мария Ивановна так и не смогла справиться со своей обидой на дочь, на внучку, на свою, как она считала, неудавшуюся жизнь. Их отношения разрушились окончательно.
– Зачем ты это сделала, уродина? – первое, о чем она спросила Надю, когда девочка оказалась в состоянии разговаривать.
– Ма, не надо, а?
– Нет, ты мне скажи. Ты, наверное, не понимаешь, что сделала нашу с дедом жизнь ужасной! Сначала эти мужики, теперь, вот, ухаживай за калекой… Ты представляешь себе, ЧТО ты наделала?!
– Вам не придется ни за кем ухаживать… – еле сдерживая гнев, ответила Надя.
– Как это не придется? А кто же будет за тобой ухаживать? Не хочешь ли ты сказать, что твоя мать заберет тебя теперь и сама будет за тобой горшки выносить?
– Ну вот, а ты еще спрашиваешь, зачем я это сделала? Неужели не ясно? Не хочу быть такой, как моя мать… – что есть силы проорала Надя, а потом, как будто проглотив гнев, тихо добавила: – А ты никогда не думала, что моя мать – твоя дочь! И может, она совсем не такая плохая, как ты думаешь? А? Уходи, пожалуйста. Пожалуйста… И не приходи больше. И плакать больше не надо. Нету меня. Всё. Умерла я.
– Что ты такое говоришь, Надюша? – Мария Ивановна стала отступать назад. – Я не хотела тебя обидеть… Я же… я не знаю, что на меня нашло… Конечно же, мы сделаем все, чтобы ты поправилась… И даже, если ты не сможешь ходить, так люди же живут и так… Ну что ж теперь сделаешь… Будем как-то жить…
Этот полупокаянный монолог прозвучал, как глас вопиющего в пустыне. Надя отвернулась к спасительной стене и не отвечала, не шевелилась, не открыла глаз. «Как-то» жить ей не хотелось.
Мария Ивановна вскоре ушла, а девушка так и лежала, не шевелясь, пока на обход не пришли врачи. Но и тогда она не отвечала ни на какие вопросы. Просто дала возможность себя осмотреть, не более.
Ближе к вечеру в палату зашла уже знакомая нам нянечка. Перед собой она катила инвалидное кресло.
– Ну що, Надійко? В світ? В люди? («Ну что, Надюша? В свет? В люди?» – укр. – Прим. авт.)
Она легко подхватила Надю на руки и посадила в кресло.
– Поїхали-и-и-и!!! («Поехали-и-и-и» – укр. – Прим. авт.)
Она повезла ее по длинному больничному коридору. Больные, нянечки, медсестры, врачи с любопытством разглядывали Надю. Кто-то смотрел с сочувствием, кто-то с жалостью, кто-то с осуждением. Люди не любят самоубийц…
