Kitabı oxu: «Душа», səhifə 5

21

Дородная Наталка, так звали нянечку, подвезла Надю к ординаторской и громко постучала.

– Заходите, – пробасила закрытая дверь.

– Ось, Костянтин Миколайович, привезла («Вот, Константин Николаевич, привезла» – укр. – Прим. авт.), – радостно отрапортовала Наталья, вкатив коляску с Надей в кабинет врача.

– Спасибо, Наташа. Идите. Нам с Надеждой Андреевной пообщаться надо. Как себя чувствуешь, Надя? – спросил врач, когда за нянечкой закрылась дверь.

Надя опустила голову, ничего не ответив.

– Значит так, слушай меня внимательно. Не хочешь разговаривать, не надо, я и сам поговорить могу.

В голосе врача звенел металл.

– Зачем вы меня спасли? – неожиданно проговорила Надя. – Если человек хочет умереть, то у него есть на то причины. Ему надо дать возможность умереть. Понимаете, что вы натворили? – она хрипела от напряжения. – Я не смогу второй раз… не смогу! А жить калекой в инвалидном кресле… Не хочу я! Не хочу-у-у…

– Это мы натворили? Ну ты даешь, Надежда Андреевна! – он почти весело загоготал, потом, успокоившись, сказал спокойно: – На меня тебе обижаться нечего. Я врач. Я давал клятву Гиппократа. Моя работа – спасать и лечить людей… Претензии к моей работе есть? – произнес он помягче.

– Зачем? Я не хочу жить? Я и так была никому не нужна, а уж теперь… калека… и подавно… зачем вы меня спасли… зачем…

И Надя впервые с того момента, как пришла в себя в больнице, заплакала. Горько, отчаянно, навзрыд.

«Хух… слава богу, оттаяла…» – подумал доктор.

Он уже знал историю изнасилования девочки, ему рассказал капитан милиции Анатолий Малёваный, и он знал, почему Надя сделала это: не каждый сможет такое выдержать. А тут еще и безотцовщина… Бедная девочка…

Когда первая волна отчаяния улеглась, он подошел к креслу, взял Надю под мышки и, легко подняв, прижал к себе.

– Послушай, – зашептал он ей на ухо, – ты все сможешь. Назло всем. Ты непокорная и целеустремленная. Ты молодая и красивая. Ты еще станешь счастливым, успешным и богатым человеком. Вот увидишь. Ты мне веришь?

22

Врач аккуратно опустил девушку назад в кресло.

– Я не знаю… мне не хочется…

– Надя, жизнь – это такой дар, такой подарок судьбы… он даже не каждому дается. Ты когда-нибудь думала о том, что ты вообще могла не родиться? А ты вот так её не ценишь и не бережёшь. Надо бороться. Жизнь прекрасна даже тогда, когда трудно.

«Где-то я уже это слышала», – промелькнуло у девушки в голове. Но вслух сказала:

– Жизнь – подарок? А мне кажется, что всё как раз наоборот. Что подарок – это смерть. Ведь что такое подарок?

– А что такое подарок? – переспросил врач. – Подарок должен приносить радость. Это то, что даётся просто так. Потому что кто-то кого-то очень любит и хочет его счастливым сделать. И ты ничегошеньки ему за него не должен.

– А может, всем только лучше было бы, если бы я никогда не родилась… Я всем мешаю. И только и делаю, что оправдываюсь и плачу, плачу и пытаюсь доказать, что я не… не слон… А мне никто не верит, и не нужна я никому. А коль не любит меня никто и не нужна никому, так от кого подарок?

– Почему слон? – растерялся Коваленко.

Эскулап даже не понял, почему он это спросил, так его затронула за живое речь этой малолетней. А она продолжала:

– А вот, если бы я умерла… вот тут-то бы все заплакали и зажалели бы меня… И цветов бы нанесли, и стали бы говорить, какая я хорошая была девочка… Зачем вы меня спасли?! Пусть бы он меня раздавил.

– Кто?

– Слон.

– А-а-а… Тогда вот что я тебе скажу, милая девочка Надя, – Коваленко старался говорить ровно и даже строго, хотя его буквально трясло от той энергетики, которую излучала Надя во время своей речи. – Чтобы подобный подарок заслужить, так ещё не раз придётся доказывать, что ты не… что ты достойна того, чтобы тебе несли цветы, жалели тебя и чтобы помнили после смерти. Я не согласен с тобой. Я врач. И многое уже в жизни повидал. Видел, как умирали люди, которым я не мог помочь. Как они хотели жить… Любой подарок заслужить надо.

– Так почему же тогда одним лёгкая жизнь достается, а мне… вот.

Надя хлопнула себя руками по нечувствительным ногам.

– Так ты сама себе такое испытание выбрала. Тебя же никто из окна не толкал. Сама прыгнула.

– А эти?! А те?! А бабушка?! А мама?! – она уже почти кричала и даже не замечала, что слёзы, обжигая щёки, струились по подбородку, стекали на больничный халат. Он был уже совсем мокрый.

– Я не знаю, – Коваленко в доказательство того, что он действительно не знает, развёл руки в стороны, – но я знаю, я читал, что каждому человеку даются испытания по силе Души. У тебя, Надежда Андреевна, сильная душа. И я знаю, ты сможешь всё. И ходить ты будешь. Вот увидишь.

Константин Николаевич стоял бледный, исполненный энтузиазма и вдохновения. Он ещё никогда в жизни не чувствовал себя так. В его медицинской практике были разные случаи. Иногда уставшие от жизни и боли, чаще старые, повидавшие виды люди воспринимали смерть как избавление. Они умирали с благодарной улыбкой на измученном лице. Иногда больные, которым он не мог уже помочь, цеплялись за жизнь из последних сил. Они плакали, злились, негодовали, и лицо такого человека после смерти выражало страдание. Иногда благодаря стремлению пациента выжить во что бы то ни стало и профессионализму медика они вместе побеждали смерть, и это были самые счастливые дни в его жизни. Такие лица светились решимостью, надеждой, радостью.

– У тебя серьезная травма позвоночника. Поэтому ты не чувствуешь своих ног. Мы сделали всё, что могли на настоящий момент. Теперь все будет зависеть от тебя самой и от времени. Придётся много трудиться. Я вообще удивляюсь, что ты осталась жива. Тебя спасли ветки деревьев, которые притормозили падение, и недавно вскопанная клумба. Если бы ты упала на асфальт… вряд ли тогда тебе кто-то сумел помочь. Учти на будущее, когда решить свести счёты с жизнью, – не без сарказма закончил Коваленко.

– Лучше бы так… Теперь мало того, что меня трахали четверо уродов, так я еще и калека, куда уж прекраснее… Живи, Надя! Как?! Как, я вас спрашиваю, жить!? Я слышала, такие, как я, не ходят! Никогда!

Константин Николаевич проигнорировал непочтительные слова девушки, справедливо оценивая ситуацию, в которой она оказалась.

– Но если ты слышала об этом, то должна была бы слышать и о Маресьеве, который летал на самолёте вообще без ног, и о других людях, с которыми судьба обошлась ещё более жестоко, чем с тобой, и которые не упали духом, а нашли в себе силы жить, творить и быть счастливыми. Труд, дорогая моя. Труд и вера в себя поставят тебя на ноги.

– Да? Хорошо вам говорить. У тех людей, может, родственники были, которые их любили, друзья. А мне теперь даже жить негде. Я не могу возвратиться домой, они не хотят выносить за мной горшки.

– Во-первых, мы еще не выписываем тебя из больницы. Ты будешь у нас еще, как минимум, пару месяцев. Потом я хотел порекомендовать тебе поехать в санаторий. Но перед санаторием на два-три месяца тебе надо будет вернуться домой. А во-вторых, горшки за тобой выносить не придется. Ты сама их выносить будешь, – Константин Николаевич подмигнул Наде, – я поговорю с твоими родителями, а там, глядишь, может, и наладится всё.

– Не надо.

– Что не надо?

– Не надо с ними говорить… Я сама.

– Гордая ты девочка. Трудно тебе придется. Но, возможно, именно гордость и поможет тебе выжить. Да, кстати, гинекологи тоже хорошо поработали с тобой. Так что всё у тебя будет хорошо. Ты встретишь свою любовь и родишь ему троих очаровательных карапузов…

– Правда? Почему троих? – Надя посмотрела на врача глазами, полными недоверия и надежды одновременно.

– Правда, и обязательно троих, – улыбнулся он и пожал ей руку.

– Спасибо вам, Константин Николаевич.

– На здоровье.

«Эскулап» взялся за ручки коляски и сам покатил Надю в палату.

23

Сначала Надя поверила доктору. Она мужественно боролась со своим плохим настроением и отдалась лечению со всем энтузиазмом, на который была способна. Ежедневные уколы, процедуры, лечебная гимнастика стали входить в привычку. Результата усилий пока не наблюдалось, и девушка опять стала «гаснуть». Знакомств в больнице она больше не заводила, памятуя, к чему привела её предыдущая больничная дружба. Бабушка, а иногда и дед проведывали её два-три раза в неделю. Они, казалось, смирились с положением дел и даже стали жалеть внучку. Больше в больницу не приходил никто.

Через два месяца после разговора с врачом Надю выписали домой. Вернувшись в квартиру, где она провела счастливое безоблачное, как ей теперь казалось, детство, девушка сникла совсем. На улицу, чтобы не шокировать соседей, ей выходить, вернее, выезжать, запретили. Да и физически это было совершенно невозможно сделать. Пандуса в подъезде не предусмотрели, а скатывать коляску по ступеням с третьего этажа старикам просто не под силу. Конечно, всегда можно найти решение. Ведь, как известно, если хочешь что-то сделать, то ищешь пути, как это сделать, не хочешь – причины, чтобы не делать.

Так девочка стала пленницей «своей» комнаты, которую ей выделили, и осталась там наедине со своими мыслями. Добрый доктор Константин Николаевич оказался прав. Горшки за ней никому выносить не пришлось. Надя научилась сама справляться со своими природными надобностями. Она, ловко подтягиваясь на руках, могла сама пересадить себя с инвалидного кресла на кровать, на стул или на унитаз. Старики заходили в её комнату все реже: им было больно и неприятно видеть прикованную к креслу внучку с постоянно красными от слез глазами. Сначала Надя со всей ответственностью взялась за выполнение ежедневных физических упражнений. Следила за чистотой в комнате и «заставляла» себя не унывать, как советовал ей доктор Константин Николаевич. Позже, не наблюдая никаких улучшений своего физического состояния, переключилась на чтение книг. Все равно каких, лишь бы не думать о Тамаре, тех четырёх уродах и своих неподвижных ногах. В комнате появились кучи нестиранной одежды, стопки разбросанных книг и грязные тарелки с остатками еды. Родственники все реже и реже заходили в её комнату, она все реже и реже выходила из нее.

Однажды Мария Ивановна, ужаснувшись состоянию комнаты, не сдержалась и высказала свое «фе».

– Надежда! Ты что себе думаешь? – возмутилась она. – Развела такой срач. У нас слуг нет. Давай-ка поднимай свой зад и уберись здесь.

– А я не могу поднять свой зад, как видишь.

– Так надо было меньше с бл…ми водиться и с мужиками трахаться, и ничего бы не случилось. И всё бы тогда поднималось.

– Ты так и будешь меня этим всю жизнь попрекать?

– А ты что же думаешь… За свои ошибки надо платить.

– Сколько?

– Что сколько?

– Сколько я вам должна заплатить, чтобы вы оставили меня в покое?

Обида захлестнула девушку. Эта же обида и ощущение собственного несовершенства удручали и Марию Ивановну. В душе она понимала, что Надя не виновата, что её надо бы пожалеть и помочь ей. Но сил на это не было. Гораздо легче было выплеснуть собственные чувства, не считаясь больше ни с чем.

– Я что, хотела? Да? Ты думаешь, я хотела этого?! – закричала Надя во весь голос. Она уже несколько месяцев копила в себе обиду и замыкалась в своём горе. Сейчас был повод избавиться хотя бы от толики этого унизительного чувства, чтобы голову не разорвало на части. – Я хотела вас избавить от себя. Так зачем меня спасли? Я что, просила меня рожать? Я что, просила меня спасать? Что вы все от меня хотите? Оставьте меня в покое!

Она швырялась всё новыми и новыми вопросами, на которых ни у кого не было ответов. Да они и не требовались. И так все понятно, ничего этого она ни у кого не просила. Другие принимали за неё решения, даже такие важные, как жить или умереть.

Мария Ивановна не могла дольше находиться в этой комнате. Покидая её, она что есть силы хлопнула дверью. Девушка вздрогнула, как от внезапного грома. «Всё. Точка. Больше не могу».

24

Решение, как часто бывает, пришло само, неожиданно, вечером того же дня. Надю решил проведать бывший начальник линейного привокзального отдела милиции, бывший старший лейтенант Малеваный. На прошлой неделе он получил капитана и должность в отделе внутренних дел. И теперь, находясь в приподнятом настроении, готовый совершать добрые дела, шёл проведать девочку. Картина, которую увидел милиционер, повергла его в ужас.

Мария Ивановна и Николай Гаврилович грустили на кухне, и состояние их было далёким от счастливого. Покрасневшие глаза, распухший нос – что ещё более красноречиво может выдать секрет: женщина плакала. Растерянность и страдание корёжили лицо ветерана.

– Доброго дня вам. Что случилось? Что-то с Надей?

– Да какой он добрый… день этот… Сил больше нет никаких. Заберите от нас это чудовище, – из глаз Марии Ивановны опять покатились слёзы, – за что нам такое наказание…

Капитан прошёл в квартиру и дернул дверь, ведущую в Надину комнату. Она оказалась запертой.

– Надя, открой. Это я, Анатолий Иванович. Малеваный.

Тишина в ответ.

– Прошу тебя, открой, поговорить надо.

– Оставьте меня в покое… Все… Не о чём мне с вами говорить… Уходите.

– Надя, я хочу помочь, открой.

Дверь неожиданно резко распахнулась, и он увидел Надю. Спутанные космы свисали на глаза и щеки. Вернее, щёк как таковых не было. Она была худа до изнеможения. На лице только рот и огромные, наполненные злостью, ненавистью и безысходностью глаза. Воздух в комнате был спертый, пахло всем, только не тем, чем должно пахнуть в комнате у восемнадцатилетней девушки, – духами, фруктами и конфетами. Везде валялись книги, гантели, лекарства, одежда.

Малёваный, сделав вид, что не заметил бардака, царившего в комнате, сказал:

– Я хочу помочь тебе.

– Ну так помогите. Заберите меня отсюда, чтобы я не мозолила глаза этим людям, – и, помолчав, тихо добавила: – Или убейте, потому что сама я уже не смогу… понимаете, – неожиданно заорала она, – и жить не могу! И умереть не могу!

Дверь резко захлопнулась, и что-то внутри комнаты заскрежетало.

– Надя! Опять закрылась, – растерялся на минуту капитан. – Я сейчас схожу к её лечащему врачу, – сказал он, обращаясь к родственникам, попрошу у него направление-путёвку в санаторий. Пусть подлечат её. Она успокоится. А там посмотрим…

– Спасибо, – выдавил из себя Николай Гаврилович. Мария Ивановна сидела за столом, отвернувшись к окну, и даже не взглянула на милиционера.

– До свидания, – проронил капитан и тихо вышел, оставив на столе пакет с фруктами и сладостями для Нади.

Следующую неделю девушка выезжала из комнаты только по ночам, чтобы сходить в туалет или вылить из горшка то, что накопилось за день. К пище, которую готовила Мария Ивановна, она не притрагивалась. Забрала только пакет, который принес ей капитан. Мария Ивановна пробовала поговорить с внучкой, даже пыталась извиниться, но ответом ей было гробовое молчание. Она, вздыхая и вытирая слёзы, отходила от запертой двери несолоно хлебавши.

В понедельник, взломав дверь Надиной комнаты, её вынесли на носилках и увезли на скорой в ближайший санаторий «Рассвет» – дешёвый пансионат для рабочих, нуждающихся в том, чтобы поправить здоровье или провести отпуск.

25

Санаторий находился в очаровательном месте на берегу большой полноводной реки. Вокруг лес. А сейчас, во второй половине августа, здесь было особенно красиво. Сосны, стройные, как мачты кораблей, казалось, поддерживали лёгкие облака, чтобы они не опустились на землю. Яркое, но не палящее солнце создавало ауру комфорта и уюта. Ели топорщили свои зелёные меховые рукава. Лиственные деревья радовали окружающих яркой зелено-жёлто-красной палитрой красок. Никто не мог остаться равнодушным к такой красоте. Никто, кроме Нади. Она полностью ушла в своё горе и накрепко закрыла за собой все «двери», «окна» и даже «маленькие форточки», соединяющие её с внешним миром.

Малёваный и Коваленко уговорили главврача санатория, Богатырёва Игоря Васильевича, выделить для девушки комнату где-нибудь на первом этаже, чтобы она могла сама выезжать на улицу. Эти два неравнодушных человека даже подружились. Иногда собирались вместе, чтобы выпить по пивку и обсудить, как лучше помочь девочке. Главврач сначала упрямился:

– Мы будем вывозить её. Не переживайте. У нас для этого специальный персонал есть. А эта комната, о которой вы говорите, нежилая. Это что-то вроде кладовой и туалета. Девять «квадратов», разве она сможет там жить?

– Вы не понимаете, Игорь Васильевич. Она не хочет быть обузой. У этой девочки гордости на пятерых заложено, а её, бедную, всю жизнь попрекают, что она кому-то жить мешает, понимаете? – объяснял коллеге Константин Николаевич. – Девять метров? Да это для неё целый дворец!

– Ей надо дать возможность всё делать самой, – вступил в разговор капитан, который был абсолютно согласен с доктором, – чтобы она поверила в себя, чтобы стала нужна сама себе.

– Неужели все так плохо? – сомневался Бондаренко. – Молодая, красивая девочка…

– К сожалению…

– И ещё, – милиционер внимательно посмотрел на главврача, – я хочу обратиться в горсовет, чтобы ей выделили эту комнату как квартиру и разрешили здесь жить. Нельзя ей возвращаться к родным. Платить за неё она будет из своей пенсии, которую получает по инвалидности, а вас, Игорь Васильевич, я хотел попросить: поддержите меня, пожалуйста, и если это возможно, присмотрите для неё какую-нибудь работу в санатории.

– О господи, вы просите о невозможном. Какую же работу я могу присмотреть для человека, который не встаёт из инвалидного кресла?

– Но ведь руки-то и голова у неё рабочие. Пусть что-то шьет… Пишет… Считает… Ну, не знаю… старшей «куда пошлют»…

– Да уж, пошлёшь её… Но вы правы, коллега. Девочку жалко. Я подумаю.

– Спасибо вам большое. Мы с капитаном будем навещать её. А вы, если что надо, тоже не стесняйтесь. Обращайтесь.

Мужчины, пожав друг другу руки, разъехались по своим рабочим местам, а Надя осталась сидеть в своем кресле посреди пустой комнаты, безучастная ко всему. За неё опять кто-то принимал какие-то решения, устраивал её судьбу совсем не так, как бы ей самой хотелось.

Первую ночь в своём новом жилище она так и просидела в кресле, не сомкнув глаз. Внутри груди болело так, что ей было больно дышать. Ей хотелось заплакать, но глаза, как пески пустыни Сахара во время засухи, не пролили ни одной, даже самой скупой слезинки. И только под утро, когда через открытое окно в комнату ворвался свежий ветерок, она пошевелилась и посмотрела перед собой.

Глубоко вздохнула. Никто её вчера не потревожил. Неужели наконец-то все оставили её в покое… на целый месяц… Хорошо… А потом что? Да ладно… может, за месяц что-нибудь случится…

И случилось…

26

Она жила в этом санатории вот уже десять дней и хоть не стала общительней, но, как минимум, перестала прятаться от людей. «Ходила» на процедуры, где встречала людей, которые, пусть и не были в инвалидных креслах, но ходили на костылях или с палочкой, обедала в столовой, выезжала во двор. Однажды она увидела двух дородных девиц, которые, как Надя подозревала, направлялись к ней. Она уже собралась скрыться от них в своей спасительной комнатке, когда услышала:

– Привет, я Зина.

– А я Валя.

– Надя.

– Ты нас помнишь? Мы на ваннах работаем, санитарки мы.

– Помню, – Надя отвечала нехотя, но быть совсем невежливой стыдно, ведь эти девушки не сделали ей ничего плохого.

Валя и Зина были подружками. Обеим было слегка за двадцать. Обе жили в ближнем к санаторию селе Воронцы. Учились в одной школе, которую окончили «с грехом пополам» с разницей в один год. Теперь вместе ездили на работу в санаторий. Они даже были похожи. Обе грубо скроенные, круглолицые, с зализанными назад волосами.

– Вот, – Валя стала доставать из сумки, что висела у неё на плече, пол-литровую баночку с голубцами, ещё одну с котлетами, кулёк с огурцами и помидорами. В это же время Зина достала хлеб, колбасу и бутылку вина с яркой этикеткой, на которой красовалось название – «Золотая осень».

– Что это? – удивилась Надя.

– Та у Зинки именины сёдня, а мужик ейный, сатана, выпить не даст… вот мы и решили к тебе прийти отпраздновать, – объяснила Валя.

– Ты же не против? – Зина умоляюще посмотрела на Надю.

У Надежды, глядевшей на такой пир горой, рот наполнился слюной.

– Нет, не против… только….

– Та не переживай, все будет нищак.

Санитарки живенько размотали и нарезали колбасу, хлеб и разлили вино по стаканам, которые тоже принесли с собой.

– Только я не пью… вина, – пыталась отказаться Надя от выпивки, – а вот голубцы… я уже несколько лет голубцов не ела… а что такое «нищак»?

– Ох, темнота-а-а… «Нищак» – это «хорошо», «клёво» по-нашему, а вино это детское… легкое. Вот, давай. Нельзя отказываться. У человека ж день рожденья. Чтоб Зинка наша была здоровой, надо пригубить…

Валя и Зина опустошили свои стаканы. Надя глотнула крепкий тёрпкий напиток, скривилась и поставила стакан на стол.

– Ни-ни-ни-ни… – запротестовала Зина, – первый до дна, – и она всунула Наде в руки стакан и заставила выпить всё, что в нем было.

Странно, но минут через десять Надя почувствовала, как боль в груди, которая не отпускала её вот уже почти год, приутихла. Голова, правда, немного закружилась, но это тоже было, скорее, приятно, чем нет. Девушки накинулись на еду. Когда вино в бутылке закончилось, а стол опустел, подружки засобирались.

– Ой, автобус бы не пропустить, – заспешили селянки, – а то Мишка убьёт потом…

– Да, девочки, идите. Я сама уберу. И… спасибо вам…

– Да нам чё… А то ты всё сама, да сама… Мы и завтра зайдём, ладно?

– Ладно.

Надя впервые за последний год улыбнулась.

В эту ночь она спала без задних ног. Непонятное какое-то выражение. Ведь у человека нет ног «задних», и даже «передних» ног нет, но, как говорится, из песни слов не выбросишь, и поскольку именно из-за ног Надя спала плохо, то она так и подумала утром, когда проснулась: «Я спала без задних ног». Из-за них, из-за своих ног, она постоянно была в состоянии депрессии. А как тут не будешь в депрессии, когда тебе вот только должно исполниться восемнадцать лет, а ты не можешь ходить. И, кроме того, если во сне захочется повернуться на другой бок, то приходится полностью просыпаться. Руками помогать ногам принять удобное положение, и уснуть после таких процедур бывает довольно трудно. Но в этот вечер Надя, в первый раз за долгое время, чувствовала себя хорошо. В груди не болело так сильно. Нет, боль не прошла, но её как будто затёрли ластиком. Размазали по телу, как масло по хлебу. Она не была такой концентрированно острой, и, кроме того, в голове шумело, а это мешало думать о ногах, которые не желают ходить, о сломанном позвоночнике, который, собственно, и был тому причиной.

На следующий вечер Зина и Валя пришли снова. На этот раз Зина принесла бутылку собственноручно выгнанного самогона. Закуску собрали с санаторного обеденного стола. Выпивали за знакомство, за то, чтобы Надя вылечилась и снова стала ходячей. За то, что Зинку вчера муж не ругал, а даже подарок подарил: набор кухонных полотенец.

И Наде опять было хорошо. Правда, наутро немного подташнивало, кружилась голова и совсем не хотелось идти заниматься лечебной физкультурой. Но зато не было так страшно, когда она думала о том, что её ждет в будущем и есть ли у неё это будущее вообще.

Так и шли дни за днями, недели за неделями, месяц за месяцем…