Kitabı oxu: «Сладкая история мира. 2000 лет господства сахара в экономике, политике и медицине»

«Босма наглядно показывает, как товар, который сложно выращивать и который лишен питательной ценности, сыграл центральную роль в развитии европейского империализма, трансатлантического рабства, промышленной революции, экономического протекционизма, а также в постколониальной политике и в деградации окружающей среды глобального Юга. Обширное исследование Ульбе Босмы полно поучительных сведений и мыслей… Это всесторонний и тревожный взгляд на то, как один товар изменил мир» – Publishers Weekly

«Босма рассматривает технические инновации, экономические механизмы и боли мира, подчиняющегося сахарной зависимости. Его взгляд на действительность ошеломляет» – Жюльен Дамон, L'Express.

Временная шкала

500–300 до н. э. Сахарный песок впервые упомянут в Южной Азии

ок. 200 до н. э. Индийский сахар впервые доставлен в Китай

V в. н. э. Сахарный песок впервые изготовлен в Гондишапуре (Персия)

VI в. Сахар начинают производить в Китае

IX в. Сахар производят в Египте и на обширной территории Средиземноморья

XIII в. Культивация сахара становится крупной экономической отраслью в Индии, Китае и Египте

XIV в. Поставки сахара из Средиземноморья приводят к росту европейского рынка

1401 г. Вторжение Тамерлана на Ближний Восток ускоряет гибель египетской сахарной промышленности

1419 г. Португальцы прибывают на Мадейру и создают первый «сахарный остров» в Атлантике

1516 г. Тростниковый сахар из Америки впервые завезен в Испанию

1630-е гг. В европейской торговле сахаром и в сахароварении господствуют голландцы

1640–1670 гг. «Сахарные революции» на Барбадосе и Французских Антильских островах

1766–1769 гг. Таитянский сахарный тростник («Отахейте», «Бурбон») доставлен в Америку и становится там господствующей сахароносной культурой

1791 г. Революция в Сан-Доминго (Гаити). Зарождение кубинской сахарной промышленности

1807 г. В Британской империи запрещена работорговля

1811 г. Наполеон пробует рафинированный свекловичный сахар

1813 г. Эдвард Чарльз Говард изобретает вакуум-аппарат

1830 г. На Яве вводится «система принудительных культур», способствующая стремительному росту производства сахара

1834 г. В Британской империи запрещают рабство. В Индии начинают производить сахар в промышленных масштабах

1846 г. Британский рынок разрешает ввоз «рабского» сахара. Сахарная промышленность в Индии и на Ямайке терпит крах

1879 г. Константин Фальберг изобретает сахарин

1884 г. Обвал цен на сахар приводит к банкротству сахарных заводов, торговцев и банков во всем мире

1897 г. «Закон Дингли» защищает только что начавшееся производство свекловичного сахара в США

1902 г. Брюссельская конвенция запрещает демпинг в торговле свекловичным сахаром

1931 г. «План Чадборна» регулирует мировой сахарный рынок посредством квот

1934 г. Вводится «Американская сахарная программа», уравновешивающая интересы отечественных производителей и государств-сателлитов

1937 г. На смену «плану Чадборна» приходит Международное соглашение по сахару

1952 г. Вступает в силу Соглашение по сахару в Содружестве наций

1965 г. Открыт энзим, позволяющий производить глюкозно-фруктозный сироп

Действующие лица

Франсиско де Аранго-и-Парреньо (1765–1837) – человек, благодаря которому Куба стала крупнейшим в мире экспортером тростникового сахара.

Эдвин Фарнсуорт Аткинс (1850–1926) – бостонский торговец, ставший одним из крупнейших производителей сахара на Кубе и его влиятельным лоббистом в правительстве США.

Франц Карл Ашар (1753–1821) – немецкий изобретатель, разработавший процесс эффективного извлечения сахара из клубней сахарной свеклы.

Уильям Бантинг (1796–1878) – британский предприниматель, создавший низкоуглеводную «диету Бантинга».

Гханшьям Дас Бирла (1894–1983) – основатель индийской промышленной группы Birla и одноименной сахарной компании.

Йоханнес ван ден Босх (1780–1844) – голландский генерал-губернатор Явы. Первым начал использовать «систему принудительных культур», сделавшую остров вторым по величине экспортером сахара в мире.

Жозеф Марциал Ветцель (1793–1857) – инженер-химик и изобретатель выпарного котла – низкозатратной и высокоэффективной системы рафинирования сахара.

Джон Гладстон (1764–1851) – ливерпульский торговец и владелец сахарной плантации в Демераре. По его инициативе в Вест-Индию начали переселять индийцев, заключивших кабальный договор.

Шарль Дерон (1780–1846) – французский химик, пионер в изготовлении свекловичного сахара, а также, совместно с Жан-Франсуа Каем, изобретатель вакуум-аппарата Derosne&Cail.

Жан-Франсуа Кай (1804–1871) – французский промышленник, занимавшийся производством паровых машин, в том числе вакуум-аппаратов Derosne&Cail.

Джон Миддлтон (Джок) Кэмпбелл (1912–1994) – британский политик-лейборист и председатель британской оптовой компании Booker McConnell, торгующей продовольственными товарами. Принимал участие в переговорах, посвященных Соглашению по сахару в Содружестве наций.

Жан-Батист Лаба (1663–1738) – монах-доминиканец, ботаник, владелец плантации в Вест-Индии. Его рассказы о путешествиях по Карибскому региону, собранные в шести томах, дают представление о том, как развивалась сахарная промышленность в тех краях.

Эдвин Ласселлс, 1-й барон Хэрвуд (1713–1795) – представитель династии Ласселлсов, развивших сахарную промышленность на Барбадосе, влиятельный коммерсант, торговавший сахаром, и один из крупнейших плантаторов Вест-Индии.

Хулио Лобо-и-Олаваррия (1898–1983) – кубинский торговец, ставший самым влиятельным посредником в торговле сахаром до своего изгнания в 1960 году.

Уильям Артур Льюис (1915–1991) – экономист, уроженец Сент-Люсии, получивший Нобелевскую премию за новаторскую работу, посвященную вопросам экономического развития и бедности в обществах, основанных на плантационном труде.

Герберт Майрик (1860–1927) – популист, защитник свеклосахарной промышленности в США и издатель журналов, посвященных сельскому хозяйству.

Захария Маколей (1768–1838) – губернатор Сьерра-Леоне, один из основателей британского Общества борьбы с рабством (англ. Anti-Slavery Society) и редактор журнала Anti-Slavery Reporter («Обозреватель борьбы с рабством»).

Джеймс Милн (1815–1899) – шотландский инженер путей сообщения, владелец земель в Индии и один из изобретателей портативной мельницы «Бехейя» наряду со своим партнером Уолтером Томсоном.

Генри Томас Окснард (1860–1922) – уроженец Франции, американский производитель свекловичного сахара и президент «Американской свеклосахарной компании» (American Beet Sugar Company).

Хендрик Конрад Принсен-Герлигс (1864–1953) – нидерландский химик и признанный эксперт в вопросах, связанных с сахаром.

Пьер Пуавр (1719–1786) – ботаник, основатель Ботанического сада Памплемус на острове Иль-де-Франс (современный Маврикий).

Норбер Рильё (1806–1894) – уроженец Луизианы, инженер-химик и изобретатель многокорпусного вакуумного испарителя.

Мануэль Рионда (1854–1943) – кубинский сахарный «барон», уроженец Испании, сооснователь компании Czarnikow-Rionda Company.

Генри Тейт (1819–1899) – основатель сахарной империи Tate & Lyle, а также знаменитой художественной галереи, названной в его честь; лицензировал патент на изобретение сахарных кубиков.

Рафаэль Трухильо (1891–1961) – жестокий диктатор Доминиканской Республики, пришедший к власти в 1930 году и правивший вплоть до своего убийства. Прибрал к рукам практически всю сахарную промышленность страны.

Франсуа-Доминик Туссен-Лувертюр (1743–1803) – предводитель успешного восстания рабов на Гаити и войны за независимость.

Харви Вашингтон Уайли (1844–1930) – американский химик, эксперт по сахару, вдохновитель «Закона о чистоте продуктов и лекарств» (Pure Food and Drug Act, 1906), а также ключевой сотрудник журнала «Идеальное домоводство» (Good Housekeeping).

Уильям Уилберфорс (1759–1833) – ведущий противник рабства в Великобритании и парламентарий, возглавивший законодательную кампанию по запрету работорговли.

Элизабет Хейрик, урожденная Колтман (1769–1831) – британская активистка, выступавшая против рабства, в 1824 году написавшая влиятельный памфлет «Отмена рабства – не постепенно, а немедленно!».

Генри Осборн Хэвемайер (1847–1907) – предводитель третьего поколения американских сахароваров и президент Американской сахароварной компании, известной как «Сахарный трест».

Томас Линкольн Чадборн (1871–1938) – юрист с Уолл-стрит и создатель «Плана Чадборна» (1931), регулирующего мировой рынок сахара.

Адольф Клаус Шпрекельс (1828–1908) – сахаровар немецкого происхождения, организовавший свой бизнес в Сан-Франциско, а также владелец обширных сахарных плантаций на Гавайях.

Джон Юдкин (1910–1995) – британский диетолог, автор нашумевшей книги «Чистый, белый, смертоносный» (Pure, White and Deadly, 1972), предупреждающей об опасности потребления сахара.

Вступление

Чтобы увидеть, насколько важен в нашей жизни сахар, достаточно пройти на кухню, взять с полки несколько попавшихся на глаза упаковок и внимательно прочесть состав: сахар будет почти на каждой этикетке. Сахар радикально изменил наши предпочтения в питании, преобразил человеческие отношения, поскольку его история неразрывно связана с рабством, и привел к масштабной деградации окружающей среды. Все это поражает, особенно если учесть, что сахар вообще не был известен человечеству на протяжении большей части его истории.

Для того, чтобы привычный для всех белый сахар укоренился в нашей жизни, потребовалось немало времени, ведь изготовить его достаточно трудно – гораздо труднее, чем ту же соль. Потребовались изобретательность и терпение, чтобы извлечь из растительного сырья сложную молекулу сахарозы с химической формулой C₁₂H₂₂O₁₁, также известную как дисахарид или сложный сахар, сочетающий сладкие молекулы фруктозы и менее сладкие молекулы глюкозы. Еще двести лет назад белый «столовый сахар» считался роскошью, и изготавливали его в весьма скромных объемах – при этом вручную, затрачивая много денег и массу сил. И только в наши дни внушительных размеров заводы, оснащенные гигантскими дробильными установками, паровыми котлами и центрифугами, позволяют нам всего за несколько часов превращать в сахарный песок целые горы сахарной свеклы или сахарного тростника.

Гранулированный сахар появился не более двух с половиной тысяч лет назад, а белый сахарный песок в известном нам виде – еще позднее, примерно полторы тысячи лет назад. Изобрели его в Азии, и изначально он был роскошью, символом богатства и власти. Сперва он встречался лишь на царских пирах и в крошечных дозах использовался в медицине. Проникнув во дворцы, сахар со временем распространился среди элит в растущих китайских и индийских городах, затем – почти по всей Центральной Азии и Северной Африке, а в дальнейшем достиг и Европы. К XIII веку искусство изготовления сахара получило достаточное развитие, чтобы сделать его важным товаром на всем евразийском континенте. Но именно в Азии, до 1870-х годов остававшейся наиболее крупным центром сахарного производства, началась история сахарного капитализма.

Повсеместный коммерческий успех сахара повлек за собой ряд инноваций в процессе дробления сахарного тростника и кипячения получаемого из него сока, что еще сильнее снизило цену на сахар и сделало его более доступным. В течение последних семисот лет он продолжал набирать популярность, занимая все более значимое место в кулинарных рецептах народов всего мира и в их привычном рационе. В глобальных масштабах сахар начали производить европейцы, и делали они это не на своем континенте – по крайней мере до появления сахарной свеклы. К тому моменту, когда они по-настоящему прониклись любовью к сахару, поставлять его можно было лишь из-за границы, прежде всего из Америки. С этим связана история страшной жестокости, масштабы которой непредставимы: из 12,5 млн африканских рабов, перевезенных в Америку через Атлантический океан, половина, а может, и две трети, была принуждена к работе на сахарных плантациях. Труд на них был намного более тяжелым и смертоносным, чем на плантациях, где выращивали табак или кофе. К концу 1860-х годов, когда Карл Маркс создал свой монументальный труд «Капитал», половина сахара, потребляемого промышленным пролетариатом в Европе и Северной Америке, производилась рабами¹. В середине XIX века сахар был тем, чем в XX столетии предстояло стать нефти: самым ценным экспортируемым товаром «глобального Юга»². Но в отличие от нефти, производить сахар могла практически любая страна.

Поскольку в эпоху правления Наполеона Бонапарта сахар из стран Карибского бассейна в Европу не поставлялся, альтернативой ему стал свекловичный сахар. Из клубней свеклы можно было извлекать такие же белые сахарные кристаллы – правда, сделать этот процесс настолько же дешевым, как при обработке сахарного тростника, не получалось. Влиятельные свеклосахарные картели в богатых странах убеждали правительства проводить протекционистскую политику, которая не только защищала их от конкуренции с более бедными странами, производившими сахар из тростника, но и позволяла продавать излишки сахара за границу по сниженным ценам. Брачный союз экспансивного мирового капитализма и набирающих силу национальных государств искусственно удешевлял сахар, что позволяло в огромных количествах внедрять его в еду и напитки. Тем не менее в наши дни масштаб и экономическое влияние сахарной промышленности почти не позволяют донести до людей, насколько неэффективен рынок сахара, сколь велики перепроизводство и избыточное потребление этого продукта.

Как показал в своей классической работе «Сладость и власть» (Sweetness and Power, 1985) антрополог Сидни Минц, история сахара – это наглядный пример того, как потребление, мировое неравенство и современный капитализм являются частями единого масштабного преображения нашего мира³. История капитализма поистине двулика, как Янус: капитализм привел нас к невероятному материальному прогрессу, но в то же время обрек многих людей на страдания, породил нездоровые модели потребления и разрушил окружающую среду⁴. Уже одни только экологические последствия должны были заставить человека пересмотреть подход к производству сахара. В настоящее время ежегодное потребление сахара и подсластителей в расчете на одного жителя Западной Европы в среднем составляет 40 кг, а в Северной Америке этот показатель достигает почти 60 кг. Теперь представьте, что было бы, если бы весь мир начал потреблять столько же сахара, сколько потребляют европейцы. Мировому производству пришлось бы возрасти с нынешних 180 млн тонн до 308 млн тонн. Это привело бы к почти соразмерному росту «поглощаемой» производством сахара земли, поскольку увеличить урожайность и выработку продукции в расчете на акр в наши дни едва ли возможно. И не стоит забывать о территориях, занятых сахарным тростником, из которого потом делают этанол, так называемое биотопливо.

Промышленность, производящая сахар в неимоверных масштабах, стала грозным врагом профессиональных врачей, в течение всего двадцатого века предупреждавших о рисках чрезмерного употребления сахара⁵. Человеческий метаболизм эволюционировал в условиях скудной еды, а не обилия калорий, заставляющего страдать современного человека. Сахар уже многим разрушил жизнь, и все идет к тому, что приносимый им вред возрастет еще больше. Частота, с которой у людей диагностируют диабет 2-го типа, напрямую зависящий от потребления сахара, в течение следующих десятилетий также будет расти с угрожающей скоростью⁶. В 1999 году Всемирная организация здравоохранения имела все основания объявить ожирение пандемией – и она объявила, хотя большинство людей даже не заметили этого. В конце концов, сахар – не вирус, так что ему позволили и дальше тихо делать свое черное дело.

Эта книга не только о сахаре, но и о его истории, которую творят люди. Это история миллионов тружеников, занятых на всех этапах производства сахара, от полей до заводов. Это история о восстаниях рабов и о протестах современных рабочих, возделывающих сахарную свеклу и тростник, а также о миллионах фермеров, упорно продолжавших производить свой собственный сахар и не желавших отдавать сахарный тростник промышленникам. Кстати, именно промышленники сыграют ключевую роль в истории сахара. Как правило, они вели дела в узком семейном кругу и были уроженцами самых разных стран, хотя те из них, кто занимался выращиванием тростника, часто рождались и воспитывались именно в тропиках. Промышленники одни из первых в мире применили паровую тягу и революционные физические и химические открытия, чтобы изготовить рафинированный сахар. Их поистине можно назватьколониальной сахарной буржуазией, занявшей место в промышленном авангарде своего времени, хотя эта прогрессивность сводилась лишь к узким интересам их класса, в погоне за которыми они создавали огромные картели, беспощадно эксплуатирующие труд рабочих и изничтожающие природу⁷. Мы встретимся с представителями важнейших сахарных династий мира: кланом Карими в Египте, венецианским домом Корнаро на Кипре, Ласселлсами на Барбадосе, Хэвемайерами и Фанхулями в США и семьей Бирла в Индии. Список действующих лиц этой истории вы найдете на первых страницах этой книги.

Восхождение сахара – это удивительная история, насчитывающая более двух тысяч лет и охватывающая весь земной шар (важнейшие ее этапы отображены на временной шкале в начале книги). На протяжении веков люди совершенствовали искусство изготовления сахара, раскрывая чудесные тайны химии – и все для того, чтобы принести свою жертву на алтарь коммерции и производства. Сахар, когда-то бывший растворимым «белым золотом», ныне присутствует в любом продукте, какой только можно представить. Такова история человеческой гениальности – мы можем создать нечто более сладкое, чем сама природа, и превратить это в товар массового производства. Повсеместное распространение сахара – свидетельство не только нашего прогресса, но и его темных сторон: эксплуатации, расизма, ожирения и уничтожения мира, в котором мы живем. И поскольку сахар – феномен относительно недавний, нам еще предстоит научиться его контролировать и вновь сделать тем, чем он когда-то был: сладкой роскошью.

1. Сахарный мир Азии

В жаркий сентябрьский день 1826 года молодой офицер Британской армии Роберт Миньян стоял на берегу реки Карун в персидской провинции Хузестан. На много миль вдоль реки тянулись обширные руины, и жители невзрачного городка, в котором с недавних пор поселился Миньян, разбирали эти руины на камни для своих грубых, неказистых, на скорую руку возведенных домов. Из старинных документов (скорее всего, персидских) Роберт узнал, что некогда на месте этих развалин был город, разграбленный в начале XIII века захватчиками-монголами. Теперь перед глазами армейского офицера представали останки древних акведуков и мостов, дворцов и храмов, а также странные объекты, которые ему не сразу удалось опознать: «Повсюду мне встречались нескончаемые груды круглых плоских камней с отверстием посредине, некогда служивших, по-видимому, для измельчения зерна. Впрочем, для этой цели они, пожалуй, былислишком велики, поскольку диаметр их, как правило, составлял четыре, пять или шесть футов. На некоторых также виднелись символы»¹. Миньян предположил, что камни не имели отношения к зерну, а использовались на «сахарных мануфактурах» и что на множестве мельниц с их помощью размельчали тростник, произраставший на приречных полях, хотя теперь на месте полей возвышался лес, вернувший себе былые владения. И действительно, Миньян наткнулся на руины сахарной промышленности – когда-то неимоверно важной, но к его времени заброшенной и забытой².

В начале XIX века европейским исследователям, историкам, лингвистам и географам стало известно, насколько могущественной была азиатская сахарная экономика и сколь обширные территории она могла занимать. Они уже знали, что сахар, прежде производимый в Индии и Китае, был не хуже – а может, даже и лучше – того, что делали в странах Атлантики, и что продавали его не только по всей Азии, но даже в Европе и Северной Америке. Более того, популярность китайского сахара, проникшего во все уголки Азии, ничем не была обязана европейским торговцам. В своих знаменитых записках о путешествии по Центральной Азии Александр Бёрнс, дипломат, исследователь и современник Миньяна, восторженно описывал один из маршрутов поставок сахара: «Сперва сахар доставляли из Китая в Бомбей, оттуда перевозили в Бушир, а затем отправляли вглубь страны – в Тегеран и на побережье Каспийского моря; там его погружали на корабли, а затем везли через пустыню в Хиву, где он мог встретиться с сахаром из наших вест-индских владений, экспортом которого занимались русские, что и привело к положению дел, при котором американские и китайские товары вступали в конкуренцию друг с другом в самом сердце Азии»³. Так Бёрнс, Миньян и другие разведчики Британской империи переступили границы сахарного мира, намного более древнего и обширного, чем знакомая им сахарная экономика атлантических стран.

Развалины, которые осматривал Миньян, прежде были частью промышленного комплекса, производившего кристаллический сахар и возникшего в V веке нашей эры. В медицинской школе, расположенной в Гондишапуре, недалеко от Ахваза, изготовители сахара в некоторый момент научились кристаллизовать кипящий тростниковый сок: они подняли водородный показатель сока (рН-фактор), добавив в него известь или иную щелочь, не позволявшую сахарозе расщепиться обратно на глюкозу и фруктозу; потом остывающую и затвердевающую массу сгребали в горшки – возможно, с маленькими отверстиями на дне. Через эти отверстия вытекала меласса – побочный продукт сахарного производства, состоящий из частиц несахарозы и некристаллизующейся сахарозы, – при этом белые сахарные кристаллы оставались внутри горшков⁴. Сведения о том, как выращивать тростник и извлекать из него сахар, дошли из Ахваза и Гондишапура до дельты Тигра и Евфрата, а потом проникли и в Сирию. В итоге к IX веку н. э. восточное побережье Средиземного моря стало центром культивации сахарного тростника и изготовления тростникового сахара⁵. Дальше последовал «разворот на юг», и секрет изготовления тростникового сахара достиг дельты Нила, в скором времени ставшей единственным центром производства сахара как для большей части арабского мира, так и для средневековой Европы. Арабы и берберы распространили это знание в своих средиземноморских владениях, а затем вдоль африканского побережья до Занзибара и Мадагаскара. Дуарте Барбоза, португальский путешественник XVI века, побывавший на Мадагаскаре, своими глазами видел в изобилии произраставший там сахарный тростник, хотя, судя по всему, к тому времени жители острова уже успели забыть, как делать из него сахар⁶. Тростник выращивали даже в Восточной Африке – в районе Великих Африканских озер и у подножия Килиманджаро, о чем в своих отчетах свидетельствуют великие исследователи Викторианской эпохи, такие как Давид Ливингстон и Ричард Бёртон.

Индия – место, где все началось…

Когда-то белый сахарный песок был драгоценным лакомством. На протяжении большей части своего существования он оставался предметом роскоши, доступным лишь богатейшим людям на земле. А вот сахарный тростник, напротив, произрастал почти во всех областях Азии, откуда и попал в Северную Африку, Южную Европу и Новый Свет. Чтобы достать и пожевать сладкий стебель, жителям Азии требовался лишь большой и острый нож. Жители деревень срезали стебли в поле, а горожане могли купить их у уличных торговцев. Как отмечал географ Карл Риттер, во всех тропических странах, от Манилы до Сандвичевых островов и Рио-де-Жанейро, дети всегда ходили со стебельком сахарного тростника и жевали его, как конфету⁷.

Первый этап обработки тростника состоял в выдавливании из него сока. Эту бесподобную сладость продают в Южной Азии и в наши дни. Свежевыжатый сок тростника нужно выпить в течение суток, поскольку он очень быстро начинает бродить, – но также его можно прокипятить и превратить в твердую массу, которая будет храниться несколько месяцев. Должно быть, крестьяне в северной Индии занимались этим еще тысячи лет назад: они держали сок над огнем, пока он не затвердевал, превращаясь в «гур», неочищенный коричневый сахар, и зимой, по утрам, прежде чем выйти в поле с плугом, каждый раз съедали по большому куску. Такие куски гура высоко ценились – не только как зимний завтрак землепашца, но и как питательные батончики. С его помощью восстанавливали свои силы уставшие паломники, приходившие на ночлег к гостеприимным селянам; куски гура помогали путникам, направляющимся в Центральную Азию, легче дышать на ледяных вершинах Гиндукуша, а в армии они были частью солдатского пайка. Гуром питались даже животные: им кормили лошадей и быков, тащащих повозки в долгих путешествиях, а также вместе с сеном давали слонам в дворцовых стойлах⁸.

В северной Индии сбор сахарного тростника, кипячение полученного из него сока и сбор его затвердевшей массы были прочно встроены в сельскохозяйственный цикл региона. Тростник дробили в ноябре, сразу после сбора необрушенного риса или других злаков. Скот и рабочую силу, необходимые для производства сахара, использовали в складчину от пяти до десяти семей – как правило, это были зажиточные селяне, поскольку сахарный тростник был «роскошным злаком» и требовал немалых вложений. Дробилкой для производства сахара тоже часто владели сообща, поскольку мало кто из землепашцев владел достаточным количеством земли, чтобы покупка и содержание такой собственности могло принести им выгоду. Гур мог служить для оплаты всевозможных услуг, которые оказывали друг другу селяне: например, услуг цирюльника, жреца, поэта, плотника или кузнеца. До тех пор, пока гур не выходил за пределы деревни, его, как правило, вообще не покупали за деньги⁹.

Деревенский индийский сахар представлял собой липкую бурую массу, совершенно не похожую на привычный нам белый сахарный песок. Как мы уже отмечали, изготавливать такой гранулированный сахар еще в V веке н. э. умели персы, но в северной Индии этим искусством овладели еще раньше – во II веке н. э. Скорее всего, гранулированный сахар был даже старше II века, поскольку санскритское слово «саккара», обозначающее песчаные частички, вошло в употребление между 500 и 300 годами до нашей эры¹⁰. Благодаря обширным контактам Индии и Государства Сасанидов знание о том, как делать гранулированный сахар, достигло персидского Гондишапура, откуда распространилось дальше на запад¹¹. Если же говорить о восточном направлении, то в Китай индийский сахар мог быть завезен еще в 200 г. до н. э. Восемьсот лет спустя буддийские монахи из Индии проделали долгий путь, чтобы преподать искусство изготовления сахара китайскому императорскому двору, откуда оно распространилось дальше по городам¹².

Хотя белый сахар и стал известен по всей Азии к концу I тысячелетия нашей эры, прошла еще пара веков, прежде чем он успел стать коммерческим продуктом и оказался частью зародившихся капиталистических экономик Евразии, а до тех пор, пока его изготовление требовало больших затрат и усилий, за него продолжали платить золотом. В те времена большинство людей даже не догадывались о существовании сахара, но он и не был им нужен: в их распоряжении находилось огромное количество полностью или по большей части несахарозных подсластителей, таких как мед, клейкий рис и ячмень. На протяжении столетий белый сахар оставался предметом роскоши, символом богатства и власти китайских императоров, индийских раджей, египетских и персидских властителей и, в дальнейшем, европейских монархов и принцев.

Сегодня сахарный тростник или свеклу можно превратить в белый сахарный песок за несколько часов, но до середины XIX века на это уходили недели, а тайнами ремесла владели лишь немногие. В некоторых индийских княжествах изготовление белого сахара оставалось привилегией власть имущих еще во времена Фрэнсиса Бьюкенена (1762–1829), шотландского путешественника, врача и ботаника. Он сообщает нам о местных правителях, имевших при своем дворе личных сахароделов, которые работали по тайным рецептам, передаваемым от отца к сыну на протяжении многих поколений¹³. Все же Бьюкенен сумел описать разнообразные методы получения сахара, которые ему довелось наблюдать во время путешествий по Индии, – от выдавливания мелассы из мешка, начиненного неочищенным сахаром, до закладывания сахарной массы в глиняные горшки с дырочками на дне. Чтобы убрать оставшуюся мелассу, индийские сахаровары клали поверх массы неочищенного водоросли; стекавшая с них вода вымывала из сосудов мелассу, которая растворялась легче образующихся кристаллов сахара¹⁴. Примерно треть изначальной массы оставалась на дне сосуда в виде белого сахара. Остальная часть сахара тоже годилась в пищу для людей и скота, а также для перегонки крепких напитков.

Уличные торговцы продают сахарный тростник. Ява, ок. 1915. Стебли сахарного тростника пользуются популярностью и сегодня – это сладкое лакомство продается во всем мире

Рафинадные заводы получали сахар через посредников, которые ходили по деревням, осматривали росший в полях тростник и платили за него наперед крестьянам. И хотя этот аванс выдавался на полгода вперед под 17–20 %, крестьяне все равно были рады такому дополнительному доходу, поскольку затрат они почти не несли, а свой гур делали в мертвый сезон, когда все остальные злаки уже были собраны¹⁵. Собираемый на полях тростник, служащий сырьем для изготовления сахара, состоял из большого количества быстро гниющих волокон. Отделяя эти волокна от стеблей тростника на городских рафинадных заводах, индийские мастера получали достаточно чистый беспримесный сахар, известный как кхандсари или кханд, который можно было хранить годами. Так сахар стал частью индийской рыночной экономики.

Марко Поло обнаружил процветающее коммерческое производство сахара в Бенгалии, где в изобилии рос сахарный тростник. Его путешествия пришлись на конец XIII века – к этому времени тростник уже выращивали на всей территории северной Индии, а в Дели расположился крупный сахарный рынок. Фируз-шах Туглак, султан Бенгалии, распространил культивацию сахара еще дальше, когда во второй половине XIV века распорядился прорыть каналы в долинах Инда и Ганга¹⁶. Спрос на сахар стремительно возрастал, создавая потребность в новых способах обработки тростника: в Бенгалии, где его по старинке давили руками, появилась дробильная мельница, жернова которой вращал скот. Некоторые из древнейших мельниц сохранились до наших дней, на их каменных ступах иногда можно найти великолепные резные украшения. Благодаря касте сахароваров изготовление сахара в Индии имело свою четко организованную структуру¹⁷. Рафинирование стало профессией, торговля процветала, и сахарный капитализм прочно укоренился в городских областях Индии, простираясь от городских рафинадных заводов, где он появлялся на свет, до глубинки, где у крестьян в обилии закупался тростник.

Торговля сахаром приводила к росту экономики в деревнях, и ко времени путешествий Марко Поло там уже существовали и монетизация, и наемный труд¹⁸. Если определять капитализм как непрерывное превращение труда и природы в выгоду, осуществляемое частными предпринимателями, то индийская сахарная отрасль была к нему очень близка.

Сначала индийцы торговали сахаром, пользуясь сухопутными маршрутами. Караваны уходили в Центральную Азию, тянулись через земли всего современного Афганистана сначала в Герат, а затем в Кандагар и Кабул, главный центр торговли Индии с Центральной Азией, а оттуда – дальше, в Бухару и Самарканд – те земли, где находится современный Узбекистан. Среди товаров, прибывающих вглубь Центральной Азии и даже территорий современного Туркменистана, был очищенный леденцовый сахар¹⁹.

Зона торговли росла, и сахар все чаще возили морем – так получалось дешевле. В XVI столетии Барбоза писал, что из предмета роскоши сахар превратился в самый главный товар Бенгалии. Франсуа Бернье, придворный врач индийского императора из династии Великих Моголов, в XVII веке писал, что тростник произрастал вдоль всего Ганга, уходя на пятьсот километров вглубь материка. По рекам Бенгалии шли лодки, нагруженные сахаром разной степени очистки, мелассой и алкогольными напитками. Этот сахар сгружали на корабли, уходящие в море, и везли на юг, на Цейлон, и к западному побережью Индии, откуда велась активная торговля с Персидским и Аденским заливами²⁰.

Бенгалия была не единственной областью Индии, со времен Марко Поло расширившей производство сахарного тростника. Нидерландский топограф Йоханнес де Лат, посетивший в XVII веке Южную Азию, сообщал, что многие тысячи квадратных миль пахотной земли от Агры до Лахора питала обширная ирригационная система, позволявшая возделывать там многие растительные культуры – в особенности сахар²¹. Тростник рос и в индийской Виджаянагарской империи, или империи Карната, раскинувшейся от восточного до западного побережья южной части Индии. Действительно, древние надписи подтверждают, что на орошаемых участках этой земли тоже выращивали сахар²². Как и в Бенгалии, появлению технологии дробления в южной Индии способствовало увеличение спроса на сахар. Здесь широко использовались мельницы с двумя горизонтальными валками, позволяющие избежать попадания тростниковых волокон в добываемый сок и, таким образом, сделать его чище, чем при помощи ступы и пестика, которыми продолжали пользоваться на севере Индии. Впоследствии через португальский анклав Гоа в Индию пришло еще одно новшество: мельница с тремя вертикальными валками, изначально появившаяся в испанских и португальских колониях в Америке. Это нововведение дало южным частям Индии еще больше преимуществ в сахарной отрасли²³.

Как писал аббат Бартелеми Карре, эмиссар и разведчик французского короля Людовика XIV, лучший индийский сахар продавался в португальском форте Васаи неподалеку от нынешнего города Мумбаи. Его с огромной выгодой экспортировали в Персию и Аравию. Главную роль в его продаже играли Сурат и Камбей (Камбат) – знаменитые портовые города, расположенные на северо-западном побережье Индии. Много сахара делали в регионе Гуджарат, вглубь материка от Сурата, как сообщал в 1670-х годах Джон Фрайер, врач, работавший на Ост-Индскую компанию. В Ахмадабаде, одном из городов Гуджарата, на заводах производили целые головы порошкового белого сахара. Их отправляли на запад к берегам Хадрамаута, откуда караваны перевозили их вглубь Аравийского полуострова. Тот сахар, который увозили на восток, достигал Малакки, откуда его далее распространяла гуджаратская торговая община²⁴. Этой индийской разновидности сахара – кхандсари – предстояло наполнить европейские рынки в XIX веке. При широкой поддержке англичан, выступавших за отмену рабства, тонкая струйка из огромной массы произведенного в Индии сахара достигла Британских островов и стала альтернативой «рабскому» сахару из Вест-Индии, производство которого все более осуждалось британским обществом.

Китайская сахарная торговля

Когда ученый и путешественник Ибн Баттута, бербер из Магриба, прибыл в Китай – вероятно, это произошло в 1346 году, – он заметил, что в стране в изобилии произрастает сахарный тростник, не уступающий египетскому, а возможно, даже превосходящий его²⁵ (Ибн Баттута имел право сравнивать, поскольку посетил обе страны). Его свидетельства подтверждает Марко Поло, вспоминающий, что в китайской провинции Фуцзянь располагались самые обширные в мире земледельческие угодья, и сахарный тростник, который там выращивали для торговли, уже начинал теснить рис²⁶. В правление династии Сун (960–1279) потребление сахара в Китае распространилось не только при императорском дворе, но и среди широких масс. Его применяли в медицине, добавляли в выпечку и напитки, использовали как консервант. В эпоху Марко Поло сахар часто можно было встретить и на страницах китайских кулинарных книг, и в форме кондитерских изделий – например, съедобных скульптур. Продавцы леденцов стали привычным явлением в городской жизни Китая. Сахар был доступен даже в деревнях, правда, там он оставался деликатесом и использовался лишь по случаю праздников. Более чем за столетие до того, как Марко Поло посетил Китай, леденцовый сахар, привезенный из провинции Фуцзянь – особенно из города Фучжоу – уже продавали в Камбодже, Таиланде, Шривиджае (Суматра), северных городах Малакки и, возможно, даже в Японии²⁷.

Как и в Индии, расширение торговли сахаром в Китае привело к появлению менее трудоемких способов производства. В XIV веке они пришли на смену совершенному мастерству, развившемуся во времена династии Сун, когда китайские сахаровары делали кристаллический сахар прямо из сиропа. Они рубили сахарный тростник, очищали его, раздавливали в мягкую кашицу и кипятили ее до того, как выдавить сок. Кипячение раздавленного тростника позволяло сахарозе выйти через клеточные стенки стеблей. В завершение сок процеживали через кусочек ткани, получая необычайный по чистоте сахар, и оставляли его на пару недель, за которые на сахаре вырастали большие, прозрачные и почти белые сахарные кристаллы. Эти кристаллы очень ценились при дворе династии Сун, и за ними велась настоящая охота²⁸. Но когда Марко Поло посетил Китай, такое трудоемкое производство уже не поспевало за растущим рыночным спросом. Поло писал, что городские производители очищали грубый коричневый крестьянский сахар при помощи древесного угля – способ, пришедший в Китай из-за границы, по предположению ученых – из Египта²⁹. Эта технология могла с легкостью попасть из Египта в Китай благодаря широким контактам, установленным между китайским государством и Арабским халифатом еще в VII веке. Китайские корабли доходили до самого Персидского залива, а персидские и арабские купцы, в том числе торговцы сахаром, владели усадьбами в Кантоне (Гуанчжоу)³⁰.

В эпоху правления династии Мин (1368–1644) в китайской провинции Фуцзянь производство сахара увеличилось еще сильнее, пытаясь поспеть за ростом городов в обширной области к югу от реки Янцзы, некоторые из которых уже насчитывали более ста тысяч жителей. Торговцы ездили по селам и платили крестьянам, чтобы те растили для них тростник. Тем временем росли и рынки в Юго-Восточной Азии. Португальцы начали торговать сахаром с Японией, за ними последовали и голландцы. Рост торговли повлек за собой рост инноваций, призванных ускорить отделение мелассы от кристаллов сахара. Аналогично индийскому способу отделения кристаллов от мелассы, при котором поверх сахарной массы, образовавшейся в конических горшках, клались водоросли, в Китае использовали глину, из которой, отделяя кристаллы от мелассы, медленно сочилась вода. Вслед за Китаем этот способ начали использовать в средиземноморских и атлантических землях. В Европе белый рафинированный сахар, очищенный таким способом, применяли главным образом как консервант для фруктов, поскольку иногда он сохранял в себе запах глины³¹.

На юго-востоке Китая – в центре сахарного производства в поздний период династии Мин (начало XVII века) – дробилка с деревянным валком сменила бегунковую мельницу с двумя каменными жерновами. Примерно как и в спорах о печатном станке, «высокое жюри» до сих пор не может решить, пришел ли этот новый тип мельницы из Китая в Европу, или же попал из Европы в Китай вместе со священниками-иезуитами. Впрочем, вполне возможно, что китайцы и европейцы создали эти мельницы независимо друг от друга³². В любом случае дешевые китайские дробилки, легко поддающиеся транспортировке по дорогам и рекам, успешно прошли испытание временем, и вскоре китайские мигранты распространили их по всей Юго-Восточной Азии.

Поскольку объемы производства росли, а дрова начинали заканчиваться, процесс кипячения тоже претерпел радикальные перемены. Пытаясь понять, как уменьшить затраты на топливо, китайские сахаровары установили батарею котлов на верхней части жаровой трубы, ведущей от костра к дымоходу. Сучета Мазумдар предполагает, что это устройство, или по крайней мере прототип «многопроемной печи», вскоре скопировали голландцы, которые, должно быть, видели ее в действии на Яве. Сначала голландцы использовали ее на своих плантациях в Бразилии, откуда она и распространилась по всем странам Карибского бассейна³³. Вообще технологии, связанные с сахаром, в XVII веке поразительно быстро преодолевали любые представимые культурные границы, а если новые мельницы или иное оборудование не перенималось, это, как правило, было обусловлено серьезными экономическими, а не культурными причинами.

Обширные угодья, отведенные под сахарный тростник, а также улучшенные методы измельчения и кипячения сделали китайскую провинцию Фуцзянь крупным экспортером сахара в Юго-Восточную Азию³⁴. Другой точкой экспорта была Япония, познакомившаяся с сахаром еще в VII или VIII веке – еще в тот момент, когда его завезли послы китайских императоров из династии Тан и буддийские жрецы – вероятно, для медицинских целей. Потребление по-настоящему возросло, когда португальцы в XVI веке начали завозить в Японию леденцы, карамель и печенье и когда сахар стали добавлять в традиционные рисовые пирожки и клецки³⁵. В начале XVII столетия, стремясь извлечь максимальную прибыль из растущего спроса на сахар в Японии, флот из сотни китайских кораблей игнорировал запрет династии Мин на торговлю сахаром и ежегодно выгружал до трех тысяч тонн в Нагасаки – единственном японском порту, куда китайскому флоту было разрешено заходить³⁶.

Несомненно, в Юго-Восточной Азии и на индийских равнинах Ганга в XVII веке производилось намного больше сахара, чем в европейских атлантических колониях. В отличие от стран Атлантики, там никогда не появлялись рабовладельческие анклавы, – впрочем, за одним заметным исключением. В начале XVII века крупнейшая колония, экспортирующая сахар, вопреки ожиданиям, находилась не в Атлантике, а неподалеку от Китая – на острове Тайвань. Появлению этого нового игрока на рынке сахара предшествовала история непростой борьбы. В те времена жители Юго-Восточной Азии страдали от тяжкого гнета, создаваемого коммерческим производством сахара и других злаков. В итоге этот регион, являясь на тот момент самым густонаселенным в мире, утратил стабильность: у земельных арендаторов накопились долги, и в 1620-х и 1630-х годах толпы крестьян восстали против землевладельцев-эксплуататоров. Выбивая почву из-под ног династии Мин, они проложили дорогу для ее преемников – правителей династии Цин³⁷. Волнения в Юго-Восточной Азии обернулись серьезной проблемой для Голландской Ост-Индской компании, которая планировала покупать там сахар и затем продавать его в Японии. В 1609 году она стала единственной европейской компанией, сумевшей получить разрешение сёгунов из рода Токугава, военных правителей Японии, на заход в порт Нагасаки. Теперь же ей пришлось прибегнуть к альтернативной схеме, превратившей Тайвань в один из самых важных сахарных рубежей доиндустриальной эпохи. После того как голландцы закрепились на этом малолюдном и плодородном острове, его правитель начал культивацию сахарного тростника и привлек китайцев, к тому времени уже имевших большой опыт в его выращивании. Голландцев прогнали с острова в 1662 году, но именно их инициатива в итоге привела к тому, что Тайвань стал крупнейшим в мире экспортером сахара. В начале XVIII века более тысячи мельниц производили там примерно шестьдесят тысяч тонн сахара, что намного превосходило объемы Бразилии, крупнейшего и недосягаемого производителя сахара на берегах Атлантики в ту эпоху. Как и на всех плантациях и рудниках Юго-Восточной Азии, на Тайване в процессе выращивания были задействованы организованные в группы мигранты с материкового Китая, также известные как kongsi³⁸. Для измельчения тростника землепашцы формировали кооперативы, участники которых объединяли свой рогатый скот, чтобы вращать жернова мельниц. В случае, если в изготовление сахара вовлекались предприниматели, они заключали контракты с группой крестьян от пятидесяти до ста человек, и те приносили свой тростник на их мельницы. В обеих моделях на вершине цепочки стояли «оптовики», заведующие экспортом сахара и риса в материковый Китай³⁹.

Сахарная мельница. Из книги Лю Ши Ци «Иллюстрации диких деревень Тайваня» (Illustrations of Taiwan Savage Villages) (1744–1747). В начале XVIII века Тайвань был крупнейшим экспортером сахара

К середине XVII века тайваньский экспорт находился в застое. Тем временем возобновилось производство сахара в провинции Гуандун. Он стал одним из самых важных – а может, и важнейшим – товаром китайской каботажной торговли, в рамках которой его продавали и покупали наряду с хлопком. Небольшие объемы сахара переправляли через Индийский океан, а кое-что достигало даже Европы. В XIX веке в провинциях Гуандун и Фуцзянь сахар оставался более распространенной и коммерчески выгодной сельскохозяйственной культурой, чем рис. В некоторых округах провинции Гуандун сахарный тростник выращивали по меньшей мере в каждой второй семье⁴⁰. Все же, несмотря на интенсивность коммерциализации, сахар, как и в Индии, оставался «крестьянским растением», и, в отличие от мира Атлантики, тростник выращивали и измельчали на разных участках. Поскольку главной причиной частых восстаний против династии Мин было закрепощение мелких землевладельцев, императоры династии Цин стремились защитить этот слой населения, не допуская появления крупных сахарных хозяйств, хотя, безусловно, это не мешало росту коммерциализации производства в глубинке и эксплуатации самих крестьян.

Эксплуатировать крестьян городским капиталистам позволяли ссуды с высокой процентной ставкой, низкие цены на сахарный тростник и устойчивые цены на его помол и кипячение. Торговцы отправляли в села посредников, которые осматривали росший в полях тростник, предлагали крестьянам аванс за его продажу и зачастую сами организовывали команды по его молочению и кипячению. Когда урожай тростника был готов, его стебли относили с полей на берег реки, где сахаровары, как пишет путешественник XVIII века Чарльз Густав Экеберг, строили «бамбуковую хижину с циновками, в одном конце которой устраивали печь с двумя огромными железными котлами, а в другом – ровный широкий пол, выложенный досками, по которым ходили два быка, волоча угловатый валок из твердой древесины»⁴¹. В таких условиях производства очень кстати пришлись мельницы с двумя валками: легкость и простота конструкции позволяли торговцам переправлять их на поля по небольшим водным каналам.

В то время как рафинадным заводам Северной Европы постоянно приходилось жечь дрова, торф и даже уголь, чтобы в процессе кипячения сахара выводить из него частицы несахарозы, китайские мастера, не располагающие такими объемами топлива, высушивали и отбеливали сахар на солнце. Благодаря их искусству и изобретательности китайский сахар сохранял свою ценность на мировом рынке даже в XIX столетии.

Япония, с другой стороны, смогла адаптировать сахарную отрасль к выбранной ею политике изоляции. Ее правители, обеспокоенные растущим потреблением сахара в стране, старались поощрять производство внутри страны и установили «потолок» импорта сахара. В начале XVIII века японский сёгун завладел архипелагом Рюкю – цепочкой островов, расположенных между Тайванем и Японией, на которых к тому времени уже возделывали сахар китайцы, – и призвал жителей этих островов поставлять сахар на японский рынок. Кроме того, сёгун приказал ввезти с этих островов семена сахарного тростника и засеять ими японские южные острова с наиболее теплым климатом⁴². Остров Сикоку, находящийся на юге Японии, прославился благодаря тому, что на нем делали васанбон – мелкозернистый сахар, добавляемый в сладости. Для его получения мастера опускали в воду неочищенный сахар, завернутый в кусок ткани, и месили в воде до тех пор, пока из него не выходила вся меласса. Проделав это трижды, они в течение недели просушивали сахар, затем смешивали его с рисовой мукой, придавали определенную форму и подавали получившееся лакомство на десерт. На чайных церемониях участники клали эти сладости (вагаси) в рот перед тем, как сделать глоток горького чая. В те времена сахар в приготовлении блюд еще не использовался, поэтому его потребление не превышало двухсот грамм на человека в год. Так Япония в течение почти всего XIX века смогла обходиться без импорта сахара⁴³.

Китайский сахар в Юго-Восточной Азии

Китайские землепашцы, выращивающие сахарный тростник, не только преодолели морской путь до Тайваня – со временем они расселились по всей Юго-Восточной Азии. Китайские торговые сети помогли земледельцам из перенаселенных округов юго-восточного Китая распространить искусство изготовления сахара как по земле, так и по морю⁴⁴. К тому моменту в большей части Юго-Восточной Азии уже существовала торговля сахаром, но его непосредственное производство, по всей видимости, началось именно после того, как китайские мигранты познакомили местных жителей с технологией измельчения и рафинирования⁴⁵. Как отмечалось выше, в материковом Китае сахарный тростник был культурой, выращиваемой крестьянами в сельской местности, интегрированной в цикл выращивания риса и связанной с городскими рафинадными заводами. Но на Тайване и в Юго-Восточной Азии, по крайней мере изначально, все обстояло совсем иначе: там начали возникать сахарные плантации, объединяющие в себе поле и мельницу. Для работы на таких плантациях китайские мельники, поселившиеся, к примеру, на острове Ява, или нанимали рабочих при посредничестве предводителей местных общин, или просто использовали рабский труд. В последнем случае китайские мигранты выполняли роль надсмотрщиков и управляли работой дробильного и кипятильного оборудования⁴⁶.

Расширение китайского сахарного хозяйства за океан продолжалось в течение всего XIX века и достигло даже Гавайев. Вслед за капитаном Куком, который посетил Гавайские острова в 1778 году и стал первым европейцем, ступившим на эту землю, туда устремились китайцы, торговавшие сандаловым деревом. В 1892 году на одном из кораблей, занятых в этой торговле, на Гавайи попали мельница и котлы, которыми также владели китайцы, заключавшие браки с гавайскими женщинами и получавшие там землю. Впрочем, Гавайи стали финальной точкой в длинной истории распространения китайского сахарного производства, начавшегося задолго до того, как первые европейские корабли достигли Восточной и Юго-Восточной Азии. Миграция китайских сахароделов и земледельцев, возделывавших сахарный тростник, могла идти полным ходом уже в то время, когда Ибн Баттута посетил Фуцзянь и отметил, что из провинции начали вывозить все больше сахара.

Вероятнее всего, первой областью, освоенной китайцами за пределами своей страны, были острова Рюкю, в XIV веке превратившиеся в оживленный центр китайской торговли. За ними последовали материковая Юго-Восточная Азия и западная оконечность Явы. Через китайских мигрантов, селящихся на Филиппинах, сахар попал на большой остров Лусон, лежащий дальше на севере, но, по всей видимости, это произошло не раньше начала XVI века, когда туда уже прибыли испанцы⁴⁷. Под испанским правлением китайские поселенцы ограничились рафинированием и повторной упаковкой сахара с какой-нибудь из тысяч маленьких мельниц, дробивших его каменными валками и, как правило, приводимых в движение рогатым скотом⁴⁸. В Маниле китайские торговцы готовили этот сахар на экспорт на так называемых farderias (местах, где сушили и паковали сахар). Благодаря британским и американским торговцам объемы сахара, экспортируемого с Филиппин, с 1789 по 1831 год возросли в четыре раза и достигли более тринадцати тысяч тонн – этот показатель был сравним с показателями среднего карибского производителя, такого как Барбадос⁴⁹.

Китайские сахарные владения были разбросаны по всей Юго-Восточной Азии, и большая часть их продукции обеспечивала международную сахарную торговлю. Так, благодаря китайским иммигрантам, изготавливавшим сахар, Сиам стал поставщиком сахара для Голландской Ост-Индской компании⁵⁰. Пьер Пуавр, знаменитый французский ботаник, посетивший Кохинхину – южную часть современного Вьетнама – в 1749–1750 годах сообщал о процветающей там китайской сахарной промышленности, производившей, по его оценкам, 46 тысяч тонн сахара ежегодно. Скорее всего, эти цифры преувеличены, но он, несомненно, имел возможность лично лицезреть изобилие этой отрасли, обслуживающей расширяющийся китайский рынок⁵¹. Через несколько десятилетий после визита Пуавра политические волнения и военные конфликты привели к резкому упадку производства в Сиаме и Кохинхине, и к началу XIX века эти области производили уже не более нескольких тысяч тонн неочищенного коричневого сахара⁵². Тем не менее, тысячи землепашцев, спасающихся от насилия и голода, мучавших в те годы Юго-Восточную Азию, перебрались в Сиам, чтобы возродить его сахарную промышленность⁵³. Епископ Жан-Батист Паллегуа, служивший в Сиаме в должности апостольского викария, писал о десятках сахарных плантаций, которыми там владели китайцы. Он вспоминал, что в одном из таких поместий видел двухвалковые дробилки из железного дерева и два огромных сарая, в которых примерно двести работников изготавливали потрясающий белый сахар⁵⁴. К концу 1850-х годов сахар стал главным продуктом сиамского экспорта, ежегодные объемы которого на рынках от Северной Америки до Германии составляли около двенадцати тысяч тонн. Интересно, что таких цифр удалось добиться, используя простые традиционные мельницы, ведь первые дробилки на паровой тяге появились в Сиаме лишь несколько лет спустя – в 1860-х годах. Таким образом, китайский сахар сохранял популярность на мировом уровне даже после того, как промышленная революция существенно изменила облик мирового сахарного производства⁵⁵.

Европейцы довольно высоко оценивали работу китайских сахароделов. Пьер Пуавр был впечатлен китайскими мельниками, увиденными им в Кохинхине, а также теми объемом и качеством сахара, который они изготавливали по намного более выгодной цене, чем производители в странах Карибского бассейна. Это заставило Пуавра прийти к выводу, что свободный рабочий может произвести вдвое больше сахара, чем раб в Новом Свете, и потому в 1749 году он выступил за ввоз китайских работников и ремесленников на Маврикий⁵⁶. Другое поместье с китайскими рабочими в 1777 году организовал на западе Суматры Генри Ботэм, плантатор, изначально пытавшийся сколотить состояние в Вест-Индии, но глубоко расстроенный теми унижениями, которые ему пришлось наблюдать в отношении рабов. Его эксперимент привлек много внимания – помимо прочего, им заинтересовался комитет британского парламента, в котором тогда шли дебаты об отмене рабства. Ботэм был приглашен на заседание парламента, где похвалил китайские артели и подтвердил их способность прилежно работать без надзора – совсем не так, как рабы в Вест-Индии⁵⁷.

Вскоре после того, как Ботэм организовал плантацию на Суматре, Британская Ост-Индская компания позвала китайских сахароделов на Пинанг – остров неподалеку от Малакки, недавно приобретенный ею. Вскоре примерно две тысячи китайских мигрантов (вероятно, из провинции Гуандун) уже трудились на полях и обрабатывали сахарный тростник в прочных и удобных каменных сараях, а после каждого сезона помола возвращались домой с полными карманами денег⁵⁸. Число рабочих все возрастало, и вскоре они перебрались с Пинанга на Малакку, осушили болота в провинции Уэлсли и начали возделывать сахар там.

Конечно же, этот пример Британии подали голландцы. Едва ступив в 1596 году на яванскую землю, они сразу поняли, какую огромную выгоду могут принести их новорожденной торговой империи китайские сахароделы. На рынке провинции Бантен, расположенной на западной оконечности острова, они увидели сахар, а в городе под названием Джакарта – китайские мельницы, на которых делался арак – похожий на ром напиток, изготавливаемый из забродившего сока сахарного тростника⁵⁹. Не теряя времени, Голландская Ост-Индская компания внедрилась в местную сахарную торговлю. Она стерла с лица земли древнюю Джакарту, заменив ее своей азиатской столицей – Батавией, и вскоре первые пятьдесят тонн сахара отправились с берегов Явы в Амстердам. Этот сахар изготавливали в областях к югу от Батавии, выделенных чиновниками Ост-Индской компании для китайских помольщиков тростника. К началу XVIII века сахар для Голландской Ост-Индской компании изготавливали уже по всему северному побережью Явы, и наряду с кофе он стал одним из главных товаров, которыми торговала Голландия после того, как сократилась ее прибыль от продажи специй.

Вышеописанное производство сахара на Тайване в каком-то смысле являлось следствием китайско-голландского сотрудничества на Яве. В 1636 году губернатор Тайваня, назначенный на эту должность Голландской Ост-Индской компанией, призвал жителей материкового Китая эмигрировать на Тайвань, пообещав им освобождение от налогов на четыре года и право владения землей на острове. Донесение этой вести на материк было поручено Су Мингану, предводителю китайской общины в Батавии – столице голландских владений на Яве. Он был уроженцем провинции Фуцзянь и близким другом основателя Батавии генерал-губернатора Яна Питерсзона Куна. В 1636 году Су Минган продал свой роскошный особняк в Батавии, чтобы организовать на Тайване сахарные плантации, а также взять на себя обязанности посредника Голландской Ост-Индской компании в провинции Фуцзянь, в чем он, судя по всему, не добился большого успеха. Тем не менее, 1640-е годы были ознаменованы непрерывным притоком на остров мигрантов, мельниц и досок для ящиков, в которых хранился сахар⁶⁰. Проблема заключалась в эксплуатации, которой прибывающие мигранты подвергались со стороны китайских торговцев, организовавших производство сахара на Тайване и взимали чрезмерные процентные ставки за свои ссуды. Последней каплей стала жестокая засуха, случившаяся в 1652 году: работники плантаций подняли бунт, жестоко подавленный голландцами, убившими от 2500 до 4000 плохо вооруженных мятежников. Еще один бунт был поднят китайцами в 1661 году, когда на Тайвань вторгся Чжэн Чэнгун, известный европейцам как Коксинга. В этом вторжении китайцы сразу увидели возможность избавиться от своих голландских угнетателей⁶¹.

В очередной раз голландцам пришлось признать, что попытка положиться на китайских дельцов и мигрантов была подобна попытке прокатиться на тигре верхом. В то же время производство сахара к югу от Батавии намного превосходило запросы Голландской Ост-Индской компании, оставившей за собой исключительное право его покупки. Батавия продолжала привлекать так много китайцев, что местные голландцы все сильнее начинали тревожиться. Слухов о заговоре, замышляемом китайскими мигрантами, было достаточно, чтобы привести голландцев в настоящее бешенство, результатом которого стала печально известная резня, устроенная в Батавии в 1740 году.

Тем не менее это страшное деяние не положило конец производству китайского сахара на Яве: спустя тридцать лет объемы продукции не только восстановились, но и достигли рекордно высокого уровня – от четырех до пяти тысяч тонн, – и могли бы стать еще больше, если бы сахароделам не пришлось столкнуться с нехваткой природных ресурсов, вызванной истощением почвы и недостатком древесины на острове⁶².

Азиатский сахар преодолевает океан

Европейские торговые компании играли второстепенную роль в азиатском мире производства и торговли сахаром, но эта роль была прибыльной, поскольку его продажа и потребление достигали в Азии довольно крупных масштабов. Особенно активное участие в этой торговле принимала стремительно растущая Голландская Ост-Индская компания, превратившаяся в мультинациональное торговое предприятие, для которого европейские рынки уже не были столь важны. Небольшая доля азиатского сахара доходила и до Европы, но по большей части тот сахар, который брали на борт голландские корабли, не попадал на европейские рынки, где его очень ждали, а обменивался в других частях света на различные товары: сначала – на специи, а потом – на чай и костяной фарфор. Голландская Ост-Индская компания имела возможность поставлять сахар разного качества для разных рынков. Например, низкокачественный бенгальский сахар она привозила в Японию, в то время как в Сурат приходили корабли с высококачественным сахаром, изготовленным китайскими помольщиками в окрестностях Батавии⁶³.

Персия была еще одним крупным и важным рынком и для Голландской, и для Британской Ост-Индских компаний, совместно перевозивших сотни тонн кхандсари из Бенгалии и позже – сахара из Батавии. Но их вовлеченность оказалась временной, и в течение XVIII века продажи сахара, осуществляемые Голландской Ост-Индской компанией в районе Красного моря и Персидского залива, сократились, открывая дорогу торговцам из Гуджарата в западной Индии. Они перевозили не только растущие объемы сахара из собственной глубинки и из Бенгалии, но и сахар, производимый на Яве и даже на Филиппинах. Корабли под самыми разными флагами выгружали свой сахар в Бендер-Аббасе, у самого входа в Персидский залив, а потом шли в Басру⁶⁴.

Растущие объемы сахара также поставлялись во многие шербетные (лимонадные) дома, существовавшие во всех крупных городах Османской империи. Некоторые из таких городов, например Багдад, были настоящими мегаполисами с населением более чем в полмиллиона жителей⁶⁵. Тем временем французские торговые дома, особенно те, что располагались в Марселе, привозили карибский сахар в Смирну, Измир, Стамбул и Алеппо, а к концу XVIII века – и в Персию, куда он попадал вместе с сахаром из Индии и Египта. Бóльшая часть карибского сахара, вероятнее всего, представляла собой мусковадо (тростниковый темный сахар с большим содержанием патоки), который был намного дешевле, чем египетский сахар высокой степени очистки. Цена имела значение, поскольку сахар становился все более востребованным в связи с растущим потреблением кофе⁶⁶. В то же время русские рафинадные заводы экспортировали обработанный карибский сахар вглубь Центральной Азии. Его высоко ценили богатые покупатели, что позволяло ему конкурировать с сахаром, прибывающим с караванами из Индии⁶⁷.

На рубеже XVIII–XIX столетий азиатская сахарная торговля уже не занимала в исторических записях столь же заметного места, как ведущаяся в то же время атлантическая торговля, но сохранившиеся свидетельства позволяют нам утверждать, что ее роль не ослабилась. Например, экспорт сахара из Индии в США, Великобританию, Персию и Аравию к 1805 году составлял примерно двадцать тысяч тонн. Пятнадцать лет спустя из одной лишь Калькутты примерно 12 800 тонн шло в Австралию и в такие далекие порты, как Кейптаун, а семь тысяч тонн – в Великобританию⁶⁸. Помимо Ямайки и Кубы, ни один из карибских островов не экспортировал в то время свыше десяти-пятнадцати тысяч тонн. В дополнение к возрастающим объемам, предназначенным для рынков Европы и США, сахар в значительных количествах перевозился из Бомбея в многочисленные порты, расположенные вдоль западного побережья Индийского океана, и дальше – к берегам Красного моря, откуда персидские купцы довозили его до Туркменистана на севере, а арабские торговцы – до Мозамбика на юге⁶⁹.

В оживленном порту Бомбея сахар в начале XIX века с точки зрения стоимости был самым главным предметом торговли. Так же обстояли дела и в Камбее, расположенном на территории современного Гуджарата, где ежегодный импорт сахара различной степени очистки мог составлять до двенадцати тысяч тонн⁷⁰. Сахар, прибывающий в Бомбей, поступал не только из Бенгалии, но и из Китая – примерно 6600 тонн в 1805 году – и продавался вдоль Малабарского берега. Мадрас и Калькутта и сами экспортировали значительный объем сахара самого разного качества – и в то же время импортировали высококачественный леденцовый сахар из Китая и часть сахара из Батавии⁷¹. Сколь бы странным ни казался характер этой торговли, идущей крест-накрест, она прекрасно удовлетворяла потребности самых разных покупателей, предпочитавших сахар разной степени очистки и производства – китайского или индийского.

«Сахарные пояса» юго-восточного Китая с легкостью обеспечивали ему широкую торговлю по земле и морю. В начале XIX века британские и американские корабли ежегодно закупали несколько тонн сахара в Кантоне, а в 1831 году Британия приобрела там целых 7500 тонн⁷². Китайские торговцы поставляли свой сахар на рынки, расположенные далеко на западе, например в Яркенде, лежащем на границе Гималайских гор. Пинанг, Батавия и Кохинхина экспортировали сахар, изготовленный китайскими помольщиками, в Индию, в том числе в гавань Калькутты. В еще одну новую торговую точку – Сингапур – шли корабли с китайским сахаром из Сиама, Кохинхины и, вероятно, Батавии. Оттуда торговцы везли сахар вдоль восточного побережья Малайского полуострова к архипелагу Сулу, что находился к северу от Борнео. Наконец, через Бомбей китайский сахар достигал самых отдаленных областей Центральной Азии⁷³.

До последних десятилетий XIX века экспорт сахара из юго-восточного Китая, Тайваня, Сиама и Индии продолжал процветать. Тайваньский экспорт достиг небывалых высот благодаря растущему спросу в Японии, в Австралии, на рафинадных заводах в Гонконге и даже в Калифорнии⁷⁴. В 1854 году на Тайване была основана американская фирма Robinet&Co. – первое западное предприятие со времен изгнания с острова Голландской Ост-Индской компании. Фирма экспортировала сахар в Калифорнию до тех пор, пока Клаус Шпрекельс, ведущий специалист по рафинированию в Сан-Франциско, не построил в 1870-х годах свою собственную плантаторскую империю на Гавайях. В некоторых районах провинции Гуандун в юго-восточном Китае 90 % экспорта приходилось на сахар – не в последнюю очередь благодаря тому, что в некоторых приморских городах появились современные сахарные заводы. Знаменитая гонконгская торговая компания Jardine Matheson, имеющая офисы в различных городах Китая и в Японии, в 1869 году открыла рафинадный завод в Хуанпу и несколькими годами позже еще один, в Шаньтоу (Сватоу), а также построила третий завод в Гонконге, где к тому времени влиятельная фирма Butterfield&Swire Taikoo уже создала свой гигантский рафинадный комплекс. Так китайский сахар, покупаемый у крестьян, но все чаще проходящий очистку на промышленных предприятиях, сохранял конкурентоспособность на мировом рынке до самого конца XIX столетия⁷⁵.

2. Сахар идет на запад

Полторы тысячи лет назад, когда искусство изготовления сахара проникло из Индии на восток – в Китай, – оно распространилось и на запад – вначале в Персию, а оттуда – в Месопотамию, к восточным берегам Средиземного моря и далее в Египет. С VIII века, когда сахар попал в дельту Нила, его культивация постепенно двинулась вдоль реки и охватила весь Верхний Египет. Двести лет спустя Египет был главным поставщиком сахара и для мусульманских, и для христианских стран. Тысячи мелких землевладельцев выращивали сахарный тростник, как правило, наряду с другими культурами. Под него были отведены тысячи гектаров, каждый из которых ежегодно мог приносить от одной до двух тонн сахара-сырца. Воду для возделывания брали из Нила, а когда река мелела, волы вращали водяные колеса, приводя в движение оросительные каналы. Грязевые плотины, образующие свод вокруг полей сахарного тростника, служили защитой от мышей¹.

Когда сбор тростника заканчивался, египетские крестьяне относили его или к чиновнику халифа (позже – султана), или прямо к назначенному правительством владельцу отжимного пресса². Египетские сахарные мельницы – одни из древнейших мельниц, подробные описания которых дошли до наших дней. На самом деле они были идентичны оливковым мельницам, которые использовались еще с античных времен и оснащались горизонтально расположенным нижним камнем, на котором вертикально располагался еще один, поворачиваемый при помощи тягловой силы, вращающей горизонтальный брус. Поскольку такие орудия не могли давить целые стебли, тростник сперва приходилось чистить и резать на мелкие кусочки. Получившийся в процессе отжима жмых сгребали в корзины и ставили под каменный вал, чтобы выдавить остатки сока, который потом, перед кипячением, процеживался через кусок ткани. Получавшуюся в результате сахарную массу клали в конусы с маленькими дырочками сверху и переворачивали, позволяя вытечь мелассе. Возможно, что изначально такой способ получения сахара появился в Персии, а затем был усовершенствован в Египте. Кроме того, перевернутые конусы покрывали слоем влажной грязи, которая оказывала такой же эффект, как глина или водоросли у китайских и индийских сахароделов, – стекающая с них вода способствовала отделению мелассы. На городских рафинадных заводах полученный сахар растворяли в воде, смешанной с молоком и яичным белком, таким образом очищая его³.

В крупных египетских городах стояли десятки заводов, служивших для производства белого сахара, имеющего повсеместную и очень высокую ценность. Караваны из сотен верблюдов, везущие до полутора сотен тонн сахара, отправлялись из Египта в другие области арабского мира⁴. Эта торговля зиждилась на мастерстве искусных сахароделов и в особенности на Карими – влиятельной торговой сети, состоявшей в основном из мусульман, но также включавшей в себя и несколько евреев. Зачастую оставаясь выходцами из довольно скромных семей, Карими, которых историк Элияху Аштор изобразил настоящими буржуа, сперва контролировали торговлю специями и рабами, а потом занялись и торговлей сахаром, иногда даже покупая или организовывая свои собственные сахарные заводы⁵. Их сеть расширялась вместе с производством сахара в Египте, а затем – вместе с территориальными завоеваниями султанов-мамлюков, пришедших к власти в XIII веке. При мамлюках высококачественный сахар, и так уже в изобилии производившийся в долине и дельте Нила, начали изготавливать на востоке средиземноморского побережья и в Иорданской долине.

С приходом крестоносцев в Левант (восточное побережье Средиземного моря) начался двухсотлетний период, сыгравший ключевую роль в знакомстве Европы с сахаром – до этого момента он почти не был известен в христианском мире. Рыцари Тевтонского ордена, тамплиеры и госпитальеры отбирали поля сахарного тростника у мусульман возле Триполи (территория современного Ливана) и в Тверии (территория современного Израиля). Они быстро превратили сахар в источник крупных доходов и обеспечивали с его помощью свои ордена, созданные римским папой для похода на Иерусалим. Кроме того, госпитальеры использовали сахар при лечении своих пациентов⁶.

Госпитальеры и тамплиеры расширили производство сахара в Леванте и Иорданской долине, заставили пленных мусульман работать на полях и усовершенствовали промышленную технологию его изготовления. Вода подавалась к водяным колесам по каналам с достаточной скоростью и в достаточном объеме, чтобы вращать тяжелые жернова. Вместо того чтобы класть изломанные стебли в мешок и вновь помещать их под вал, как делали в Египте, раздавленный тростник отправляли в особое помещение, под пресс, позволяющий получать из жмыха еще больше сока. Затем сироп кипятили в больших медных котлах, до тех пор, пока он не кристаллизовался, и клали кристаллы в уже прекрасно знакомые нам конические горшки. Множество таких горшков затем были найдены археологами во время раскопок. Им также удалось установить, что крупные сахарные заводы в древности действовали на окраине Акры, или Акко, столицы Второго иерусалимского королевства, основанного крестоносцами в 1192 году⁷.

Крестоносцы лишились сахарного производства в Леванте в 1291 году вместе с последними отнятыми у них завоеванными территориями, но это не остановило поставки сахара в Европу. В правление мамлюков экспорт из Египта и зависимых от него стран достиг новых вершин, несмотря на папский запрет на торговлю с мусульманскими народами. Венеция и Генуя или уклонялись от соблюдения этого запрета, или покупали у Ватикана отпущение грехов⁸. Мамлюкский султанат вместе с влиятельными египетскими семьями продолжили развивать «сахарный пояс» в Иорданской долине⁹. Александрия утвердилась в своем статусе центрального узла, объединяющего торговлю пряностями из областей Индийского океана, торговлю сахаром из Египта и товарами, экспортируемыми из Европы. «Франкские» купцы (итальянцы, французы и каталонцы) вели в Александрии дела под защитой султана, который в 1327 году без колебаний отправил в город армию, чтобы подавить восстание против европейских торговцев, по всей вероятности спровоцированное Карими для подавления иностранных конкурентов¹⁰.

Тем временем Венеция и Генуя нашли других поставщиков помимо Египта. Все больше сахара к ним начинало поступать с Кипра: крестоносцы возделывали там тростник еще с тех пор, как остров завоевал Ричард Львиное Сердце. После того как в 1291 году крестоносцев прогнали из Леванта, остров стал крупным поставщиком сахара на европейский рынок. Многие торговцы из разных итальянских городов заключали свои сделки в кипрской Фамагусте. Короли Кипра из династии Лузиньянов получали от экспорта сахара значительный доход, хотя со временем им пришлось уступить генуэзцам и венецианцам большую часть экономического влияния¹¹.

Одна из ветвей знаменитой, богатой и влиятельной семьи Корнаро смогла приобрести обширные владения на острове взамен на ссуды, которые она предоставляла Дому Лузиньянов, понесшему неподъемные траты в боях с Мамлюкским султанатом и из-за этого впавшему в долги. В этих владениях, расположившихся неподалеку от деревни Пископи, Корнаро в 1361 году основали большую плантацию¹². К выращиванию и сбору сахарного тростника было привлечено от трехсот до четырехсот работников, что сделало плантацию одним из крупнейших агропромышленных предприятий Европы того времени. Археологи воссоздали сложно устроенные водяные мельницы, работавшие на Кипре. Сердцем такого комплекса была центральная мельница, получавшая воду из акведука, который заканчивался напорным каналом, приводящим в движение водяное колесо. После помола на классической мельнице с жерновами раздавленный тростник вновь отжимали уже на другой, водяной мельнице, где поворачивались два меньших камня с горизонтальным верхним жерновом. Как и крестоносцы в Акко, Корнаро очищали свой сахар на месте, для чего они импортировали из Венеции медные котлы¹³. Венецианский паломник, посетивший эти владения на пути в Иерусалим, поражался огромным объемам сахара, выходившим с мельницы, которых, как ему казалось, хватило бы всему миру¹⁴.Венецианский путешественник очевидно преувеличивал: процветание кипрских плантаций не мешало торговле сахаром между владениями мамлюков и европейскими торговцами. Несомненно, она получила тяжелый удар, когда в 1348 году «Черная смерть» достигла Египта и унесла жизни от трети до половины населения страны. Многие поля сахарного тростника были заброшены, а сложные оросительные системы обветшали¹⁵. Набеги кочевых пустынных племен нарушили сельскохозяйственный цикл региона, а засухи привели к тому, что водяные колеса остановились. Из шестидесяти шести мельниц, действовавших в сахарном центре Египта, лишь девятнадцать продолжали производить сахар после первой волны чумы. В других областях Египта, где изготавливали сахар, положение было не менее драматичным¹⁶.

Впрочем, производство сахара в Египте восстановилось, и экспорт в Европу снова расцвел после того, как делегация из Венеции и Генуи в 1370 году заключила соглашение о перемирии с султаном Каира. Ватикан даровал европейским купцам папское разрешение на торговлю с Каиром и Сирией – привлекательным источником дохода для церкви. Мамлюкские правители по-прежнему благосклонно относились к европейским торговцам, некоторые из которых даже научились бегло говорить по-арабски. Коги – корабли, способные преодолевать большие расстояния и располагавшие более просторными трюмами, чем галеры, – придали этой торговле дополнительный импульс. Благодаря ним торговые отношения генуэзцев с Александрией затмили торговлю всех прочих европейских наций; кроме того, эти торговые отношения, использующие для перевозки товаров коги, были напрямую связаны с Англией и Фландрией, откуда в Левант привозили белье. Именно в эти годы генуэзские купцы заложили основу для своей экспансии в страны Атлантики¹⁷.

Эта экспансия последовала за перемещением производства в сторону западного Средиземноморья, произошедшего в результате серьезного упадка в жизненно важной сахарной экономике мамлюков в XIV столетии. Тюрко-монгольские отряды Тамерлана вторглись в Иорданскую долину и в 1401 году разрушили великий Дамаск. Тем временем изменения климата привели к новым засухам, а вернувшаяся чума резко сократила объем сельскохозяйственного производства. В попытке укрепить свои пошатнувшиеся доходы путем создания монополий (в том числе и на сахар), мамлюкские султаны ликвидировали независимых торговцев и производителей сахара, тем самым лишившись энергичной «сахарной буржуазии»¹⁸. Когда-то процветающая сахарная экономика Ближнего Востока потерпела крах, и, несмотря на то что египетская сахарная промышленность вновь восстановилась в XVI веке, торговля сахаром с христианским миром закончилась¹⁹.

Раскопки завода по очистке сахарного тростника. Куклия-Ставрос, Кипр. В конце XIII и в XIV веке средиземноморский остров был крупным производителем тростникового сахара, достигавшего Европы благодаря итальянским купцам

Разрушение, произведенное «Черной смертью» и вторжением Тамерлана, имело ключевое геополитическое значение, поскольку возвещало об отделении Европы от азиатской сахарной экономики²⁰. Европейские торговые дома начали расширять существующие зоны сахарного производства и искать новые. Венецианцы пытались культивировать сахарный тростник на Крите, в Королевстве Кандия, славившемся экспортом зерна и вина, но сахар там так и не прижился. Напротив, старые места производства сахара, основанные столетия назад еще мусульманами, были возрождены с более заметным успехом. В результате арабских завоеваний в западном Средиземноморье в VII веке производство сахара распространилось по западному Магрибу, проникнув в Испанию и на Сицилию. По тому же пути технология, созданная в Персии и Египте, пришла на Пиренейский полуостров²¹. Небольшие количества сахарного тростника выращивали, например, в андалузском мусульманском королевстве Гранада, где он служил источником дохода для местных правителей, построивших знаменитый дворец Альгамбра. Генуэзские купцы распространили товары, экспортируемые из портовых городов Гранады, на все еще небольшом, но быстро развивающемся европейском рынке²². На восточном побережье Испании, в королевстве Валенсия, установился процветающий «сахарный пояс», обеспечивающий рынки южной Франции и даже южной Германии.

Еще одним важным производителем сахара стала Сицилия. В XIII веке Фридрих Барбаросса, прославленный немецкий император и крестоносец, державший на Сицилии свой двор, возродил на острове уже угасающую культивацию тростникового сахара, начатую там арабами тремя столетиями ранее. Для этого он нанял сирийских сахароделов, поскольку, лично принимая участие в крестовом походе, своими глазами видел, насколько изощренного уровня достигло производство сахара в Леванте²³. Скромное производство сахара на Сицилии получило новую жизнь, когда упадок египетской сахарной промышленности побудил богатых сицилийцев делать крупные вложения в свои сахарные поместья. Поднялись акведуки, позволяющие орошать поля и обеспечивать водяную энергию для помола на значительном расстоянии от берега²⁴. На мельницах использовали те же самые жернова, при помощи которых выжимали масло из олив еще со времен Римской империи. Известные как siculi trapetum, они применялись по всему Средиземноморью. Поскольку на Сицилии не хватало рабочих для возделывания и измельчения тростника, землевладельцы привозили работников из самых разных уголков мира – даже с территории современной Албании²⁵.

Если в Египте, Леванте и на Кипре сахар был ничем не хуже производимого в Китае и Индии, в западном Средиземноморье он при своей низкой цене был и на порядок менее качественным²⁶. Для перевозок на галерах это представляло немалую проблему, поскольку неочищенный сахар, производимый в Средиземноморье, занимал примерно вдвое больше места, чем очищенный, из-за чего его транспортировка на дальние расстояния становилась непомерно дорогой. Впрочем, коги позволили превратить в выгодный бизнес доставку сравнительно неочищенного сахара на очистительные заводы северной Италии, северной Европы и в, частности, Антверпена. К середине XV века, всего через несколько десятилетий после краха египетского «сахарного пояса», эти корабли также начали привозить сахар в Европу сахар с Мадейры. Началась Атлантическая эра.

Закат Средиземноморья

Путь Европы к тому, чтобы стать центром мирового капитализма, берет начало в Средиземноморье, и в этой капиталистической симфонии сахар взял на себя роль первой скрипки. Вместе с тем история сахара показывает, что европейский капитализм зародился как часть намного более обширной евразийской системы. От Шаньтоу до Сурата и от Каира до Антверпена купцы загружали свои корабли или караваны все возраставшими объемами сахара. В международную сахарную торговлю вовлекались купеческие сословия из Китая, Индии, Египта и испанской Малаги. Эта торговля преодолевала религиозные различия и даже наполняла казну Ватикана благодаря папским разрешениям на торговлю сахаром и продаже отпущения грехов за нее же. Торговые отношения между Персией, Египтом и Левантом с одной стороны и Венецией, Генуей, иными европейскими городами с другой стороны процветали до начала XV века. Упрочнение мастерства сахароделов на Пиренейском полуострове, португальские открытия в Атлантике и генуэзская торговля на дальних расстояниях сыграли ключевую роль в появлении сахара в мире Атлантики.

В XIV столетии на дальних маршрутах, связанных с торговлей сахаром, господствовали влиятельные группы купцов, подобные вышеупомянутым Карими. Чтобы взять под контроль торговые пути, устранить конкуренцию и увеличить выгоду, эти купцы, взявшие на себя роль местной городской буржуазии, постепенно создавали региональные торговые сети – феномен, который будет появляться в истории сахара снова и снова. Представителей важных семей отправляли в заморские порты, чтобы те руководили торговлей сахаром. Семья Хумпис, которая доминировала в торговле сахаром в Валенсии, сделала своей экономической и политической базой Равенсбург, но в то же время присутствовала и в Авиньоне – крупном городе, в котором некоторое время располагался папский престол. Семья Хумпис играла ведущую роль в работе Великой Равенсбургской торговой компании, представляющей собой слияние нескольких семейных групп, распространивших свое влияние в южной Германии²⁷. Как и представители других, не столь известных торговых сетей, семья Хумпис и их партнеры упрочили свои монополии посредством родственных связей, расширенных и застрахованных при помощи браков.

Тем не менее объединенная экономическая мощь этих семейных сетей не сделала их менее зависимыми от политики и капризов могущественных правителей. Клан Карими испытал на себе их силу, когда под влиянием климатических изменений, чумы и нашествия Тамерлана мамлюки ужесточили экономический контроль над торговлей сахаром. Их торговая политика привела к тому, что экономический центр Европы стремительно сместился от Средиземного моря на север, а растущие объемы сахара направились с Мадейры прямо в Брюгге и Антверпен²⁸. Португальские и испанские дворы стали главными действующими лицами в новой эре капитализма, направленной в сторону Атлантического океана и пронизывающей его. Великая Равенсбургская торговая компания была распущена, и семья Хумпис осела в глубинке, став аристократами-землевладельцами.

Прямое вовлечение дворов Лиссабона и Мадрида в международное производство сахара и торговлю сахаром было знаком перемен. Из-за высокой коммерческой ценности сахар был товаром геополитической важности. В отличие от зерна, оливкового масла и вина, его очистка и продажа жестко контролировалась правящими элитами, которые, несмотря на свою власть, сохраняли зависимость от торговых сообществ, обеспечивавших им капитал и доступ к отдаленным торговым точкам²⁹. Так, во времена правления мамлюков султаны Египта сотрудничали с Карими и франкскими купцами, государства крестоносцев – с венецианцами и генуэзцами, мусульманское королевство Гранада – с Генуей, а королевство Валенсия – с Великой Равенсбургской торговой компанией. Генуэзские купцы помогли спастись принцам Насридов, а венецианская семья Корнаро даже обрела королевскую власть над Кипром благодаря своим финансовым связям с правителями острова – Домом Лузиньянов. Точно так же испанские и португальские христианские короли знали, что только заручившись финансовой поддержкой Флоренции и Генуи, они смогут развить сахарную промышленность на Мадейре и Канарских островах и отгружать сахар в порты Фландрии³⁰. На Канарских островах португальцы и генуэзцы, за которыми следовали каталонцы и флорентийцы, поддерживаемые Вельзерами и Фуггерами – могущественными банкирами из Аугсбурга – подали пример как владельцы сахарных участков. И хотя сами фламандские купцы не владели участками на Канарских островах, их корабли свободно заходили в местные порты и загружались там сахаром³¹.

В отличие от Индии, Китая и Египта, производство сахара в христианских королевствах предполагало не труд отдельных крестьян, а эксплуатацию крупных поместий. Движущей силой этой отрасли было тесное сотрудничество между купцами и правителями, и в непрестанном поиске плодородной земли и воды выращивание сахара потеснило сельскохозяйственные культуры и виноградарство. Самые могущественные деятели средневекового христианского мира сошлись в борьбе за драгоценные природные ресурсы, зачастую приводящей к вмешательству царских особ и даже папы римского. Так, самому понтифику пришлось разрешать конфликт, возникший между тамплиерами и госпитальерами, которые управляли земельными участками возле Акры и соперничали за воду, необходимую для работы мельниц и возделывания сахарного тростника³². На Кипре семье Корнаро, имеющей фамильные владения возле деревни Пископи, приходилось яростно бороться с госпитальерами с соседней плантации за воду из близлежащей реки. В результате этого противостояния была уничтожена часть сахарного тростника, принадлежащего венецианцам, что, должно быть, спровоцировало кризис в отношениях между королем из дома Лузиньянов и его венецианскими спонсорами³³.

В христианских средиземноморских сахарных поместьях мельницы строились непосредственно в самом поместье, а производство зависело от завезенных работников – опять же, в отличие от материкового Китая и Индии, где мельницы привозили на поля, а не возводили на месте. На Мадейре мелкие землевладельцы выращивали сахарный тростник для капиталистов, владевших мельницами, но со временем последние вытеснили первых в борьбе за сокращающиеся природные ресурсы³⁴. На Канарских островах, где источники воды были довольно скудными, испанское правительство, стремившееся превратить обретенную в ходе завоеваний колонию в центр сахарного производства, отказалось отдавать землю с доступом к воде капиталистам, не имеющим средств на постройку мельницы.

Крупные земельные наделы, имеющие доступ к воде, должны были гарантировать владельцам сохранение юрисдикции над рекой от ее источника и до самого моря³⁵. Сахарный капитализм повлек за собой неустанную борьбу за ресурсы, которая, как правило, заканчивалась подчинением или изгнанием мелких землевладельцев, а также объединением полей и мельниц. Он зародился в бассейне Средиземного моря, перешел на восточные острова Атлантики и достиг наиболее радикальной формы на маленьких островах Карибского моря. В отличие от нематериковых китайских сахарных плантаций, также практикующих объединение поля и мельницы, в средиземноморском регионе и на восточных атлантических островах основной движущей силой такого объединения стала конкуренция за скудные природные ресурсы – и в особенности за воду.

Карибский комплекс сахарных плантаций, столь часто называемый революционной главой в истории европейского капитализма, своими корнями глубоко уходил в эту более древнюю средиземноморскую капиталистическую форму производства сахара, при которой мельница, стоявшая на плантации, являлась центральным звеном, монополизировавшим природные ресурсы и нанимавшим свою собственную рабочую силу. Карибские плантации были итогом многовековой передачи знаний. Сахароделы проделывали путь из Египта и Сирии на Кипр и Сицилию, откуда их знания и искусство проникали в Валенсию и достигали Мадейры. Португальские специалисты по обработке сахара научились своему искусству у мусульман Андалусии и привезли его на Мадейру и Канарские острова. Вместе с технологией передавалась и терминология: сицилийское словоtrapetto (мельница для помола олив) превратилось в валенсийское trapig, а впоследствии – в trapiche, распространенное в атлантических владениях Испании и Португалии³⁶.

Если говорить о технологиях, то основные черты атлантической сахарной промышленности прежде уже были развиты на средиземноморских островах. Археологи смогли воссоздать процесс работы сахарных заводов на Кипре благодаря описанию карибских плантаций, дошедшему из XVIII века³⁷. Акведуки и системы каналов увеличивали сдавливающую силу водяных мельниц, а удобрения применялись на полях сахарного тростника по всему бассейну Средиземного моря, от Египта до Сицилии, Андалузии и Канарских островов³⁸. В Египте, где уже к началу XIV века почти не осталось деревьев, в качестве топлива использовали пальмовые листья, багассу (высохший раздавленный сахарный тростник) и в особенности солому. Такой материал, играя роль альтернативного топлива, позволял сберечь рощи, риск потери которых очень беспокоил мамлюков – правителей Египта³⁹.

Таким образом, в средиземноморском и атлантическом производстве сахара наблюдается существенная преемственность. Совпадает и их история: до конца XVIII века рост производительности в сахарной промышленности оставался медленным и постепенным процессом; затраты на транспортировку были высокими, и поэтому экологически и климатически уязвимые регионы с давней традицией производства сахара продолжали выращивать тростник дольше, чем того можно было бы ожидать. Несмотря на серьезные природные ограничения и стремительный рост производства сахара в Бразилии, предприятия на Канарских островах и Мадейре продолжали делать сахар на протяжении всего XVI века⁴⁰. В Египте производство сахара оживилось в XVIII веке, причем по своему качеству он по-прежнему мог конкурировать с карибским. Точно так же производство сахара продолжалось вдоль южного побережья Испании и на Кипре, хотя по сравнению с египетским его роль была незначительна⁴¹.

Настоящий разрыв между системами производства сахара в Средиземноморье и Атлантике произошел из-за торговли африканскими рабами. Рабство на плантациях Средиземноморья оставалось скорее исключением, чем правилом, даже после того как волны «Черной смерти» вызвали серьезный недостаток рабочей силы. После разрушительного восстания, поднятого в IX веке тысячами порабощенных восточных африканцев, возделывавших сахарный тростник и поддерживавших оросительные каналы в дельте Евфрата, риск помещения больших групп рабов на поля стал слишком очевидным. На египетских тростниковых полях и мельницах, что было мудро, не использовался рабский труд, и на самом деле в рабах даже не было необходимости⁴².

Крестоносцы отправляли на свои тростниковые поля военнопленных, но лишь как дополнительную рабочую силу. На Кипре трудились прежде всего свободные или подневольные рабочие, хотя в более поздние времена Черная смерть, должно быть, вынудила поместья прибегнуть к рабскому труду на более систематической основе⁴³. В Марокко крестьян заставляли выращивать сахарный тростник и работать на мельницах, но рабский труд как таковой, судя по всему, там не использовался. В Валенсии рабов можно было встретить на полях, но они никогда не были преобладающей рабочей силой⁴⁴. На восточных атлантических островах рабство тоже никогда не лежало в основе сахарных плантаций. На Мадейре и на Канарских островах тростник по-прежнему выращивали мелкие землевладельцы и арендаторы-издольщики, а труд африканских рабов иногда использовался на мельницах. Только на Сан-Томе, необитаемом острове неподалеку от побережья Западной Африки, труд африканских рабов применялся в XVI веке на сахарных плантациях примерно так же, как на американском континенте⁴⁵.

От лекарства до деликатеса

История белого кристаллического сахара началась в царских дворцах. Когда же сахар достиг широких масс, он, как правило, использовался в качестве лекарственного ингредиента⁴⁶. Так произошло в Индии, Персии, Китае, Египте, а впоследствии и в Европе. Средневековые фармакопеи и инвентарные описи аптек восхваляли сахар и в персидском, и в христианском, и в мусульманском мире. Вера в исцеляющую силу сахара запечатлелась в учениях грека Галена, жившего во II веке нашей эры и считавшего сахар одним из способов уравновесить состояния нашего тела. Благодаря культивации сахара его медицинская философия распространилась на запад, а на восток – в Китай – она попала через контакты китайцев с арабами⁴⁷. Европа познакомилась с ней через очень авторитетный медицинский сборник греческого врача Павла Эгинского, составленный в VII веке, а также через арабский мир – благодаря трудам Авиценны и Константина Африканского⁴⁸.

К тому моменту в Европе уже знали, что мед помогает при тяжелом кашле, и поскольку в чистом виде сахар еще слаще, чем мед, его стали считать еще и более полезным. Более того, поскольку человеческое тело легко впитывает сахар, сахарную воду использовали при лечении хронической диареи. Наряду с сахарной водой сиропы, а также конфитюры стали лекарственными средствами, широко используемыми для облегчения болей в животе и респираторных заболеваний⁴⁹. Сахар щедро применялся в госпиталях в арабском мире от Каира до Пиренейского полуострова, и, конечно же, госпитальерами в Иерусалиме. Вильгельм Тирский, летописец крестовых походов, в конце XII века описывал сахар как «весьма необходимый для здоровья людей»⁵⁰. Несомненно, он имел в виду способность сахара спасать жизни людей при серьезных проблемах кишечника. Во время странствия по Месопотамии в XVII веке французский врач Бартелеми Карре пришел к выводу, что шербеты – лимонады из розовой воды, лайма и граната – лучшее лекарство против инфекций, вызванных загрязненной водой⁵¹. В его опыте нет ничего необычного, поскольку путешественники всегда встречаются с новыми бактериями и вирусами, к борьбе с которыми их организм оказывается неприспособлен. В Индии, Центральной Азии и арабском мире из сахарной воды, или розовой воды, постепенно стали делать напитки, ставшие предшественниками лимонада. Изначально они ценились только как источники наслаждения и были доступны лишь самым богатым и могущественным людям, но со временем потребление сахарной воды достигло широких масс. Смешанные со льдом, шербеты превратились в сорбеты, и в Италии их готовили уже в XVII веке⁵². Поданные к столу сладкие деликатесы свидетельствовали о высоком статусе хозяина дома и стали неизменным элементом королевских аудиенций и дипломатических приемов. Например, в Персии никакой церемониальный въезд или отбытие великого правителя не обходилось без сладостей⁵³.

Впрочем, самым причудливым применением сахара было изготовление скульптур, для которых он служил прекрасным строительным материалом. Европейские путешественники, посещавшие Китай в XVI веке, сообщали, что высокие сановники выставляли сахарные скульптуры на своих пирах⁵⁴. В Египте халифы и их преемники, мамлюкские султаны, приказывали выставлять сахарные скульптуры, украшавшие их пиршественные залы, во время исламских праздников. Например, халиф из династии Фатимидов в конце рамадана организовал на улицах Каира процессию с диорамой из семи замков и 152 фигур, сделанных из литого сахара-рафинада. Мамлюки тоже любили демонстрировать свое сахарное богатство, иногда столь хвастливо – как на свадьбе сына султана в 1332 году, – что это встречало неодобрение со стороны влиятельных каирских улемов. Османские правители в Стамбуле выставляли сотни подобных сахарных скульптур при своем дворе – скорее всего, эту практику они переняли у своих предшественников-византийцев⁵⁵.

Европейские принцы последовали этой традиции. Правитель Перуджи украсил свой свадебный пир роскошными скульптурами животных, сделанными из сахара. Наверное, еще более захватывающими были скульптуры на прощальном банкете Екатерины Медичи перед ее свадьбой с королем Франции Генрихом II, а когда их сын, Генрих III, в 1574 году посетил Венецию, его принимали с не меньшими роскошью и сахарными украшениями, ставшими плодом совместной работы архитектора и аптекаря. К этому времени началось производство сахара в Атлантике, и искусство создания сахарных скульптур распространилось на север, а также на запад Европы. Великолепие этого искусства было отмечено Брюссельским двором на свадьбе Алессандро Фарнезе и португальской принцессы Марии, сыгранной в 1565 году⁵⁶.

Пьер Поль Севин. Пиршественный стол с трилистниками, устроенный для кардинала Леопольдо Медичи (1667) изображает сахарные скульптуры, украшающие стол аристократа. Украшение стола при помощи литого сахара-рафинада на протяжении веков было светской практикой, распространенной в кругах европейских, средиземноморских и китайских сановников

Потребление сахара вышло за пределы аристократического круга сперва в Китае и Индии, а затем в Египте, где тростниковый сахар выращивался еще с XII века. Когда Ибн Баттута, ученый и исследователь из берберского Магриба, о котором мы упоминали в первой главе, в XIV столетии посетил Китай и Египет, он уже встречал сахар на городских рынках. Возможно, он даже видел, как каирские торговцы вывешивают на витринах своих лавок всевозможные сахарные леденцы за два месяца до начала праздника Рамадан и не спешат убирать их вплоть до его торжественного окончания, Ид аль-Фитра⁵⁷.

В то время в северной Европе сахара практически не было. В 1226 году английский король Генрих III попросил мэра Уинчестера приобрести для него три фунта сахара в Александрии, «если только удастся его получить». Пятьдесят лет спустя импорт из Египта и Леванта и с Кипра значительно вырос, и сахар начал поступать в богатейшие дома Англии килограммами⁵⁸. Со временем увеличивающиеся объемы сахара достигли северной Европы через венецианских, генуэзских, флорентийских и равенсбургских купцов⁵⁹. Европейские аристократы начали жадно потреблять сахар, заставивший, в частности, правителей из династии Габсбургов страдать от болезненного кариеса⁶⁰. У королевы Англии Елизаветы I к концу жизни были черные зубы, что, согласно сообщению немецкого посла при ее дворе, было прямым результатом потребления сахара. К тому времени уже было известно, как сахар влияет на зубы, и французский аптекарь Феофил де Гарансьер, который большую часть жизни работал в Англии, назвал сахар проклятием, которое было бы лучше отправить обратно в Индию⁶¹.

У европейцев, не имеющих королевских кровей, кариес, по-видимому, тоже начал появляться в XVI столетии. Во время путешествий Колумба через Атлантический океан едва ли пять тысяч тонн сахара ежегодно достигало европейских рынков, но в следующем веке этот объем утроился, а к началу XVIII века Европа импортировала примерно шестьдесят тысяч тонн сахара⁶². Сколь бы малым ни было это количество по сравнению с производством в материковом Китае, Бенгалии и Пенджабе, оно все же имело значение, если учесть, что общее население Западной Европы было намного меньше, чем население Китая и Индии. Но даже в XVIII столетии для большей части Европы сахар еще не был чем-то обыденным. Распространенным подсластителем к кофе и чаю был мед, до тех пор, пока он оставался дешевле импортируемого тростникового сахара.

Белый сахар тоже встречался большинству европейцев не так уж часто, с наибольшей вероятностью – в форме конфитюров или кондитерских изделий. Слова, обозначающие их в английском языке, происходят от французскогоconfiserie (досл. «соединять»), которое, в свою очередь, восходит к итальянскому colleazione, что значит роскошное и дорогое собрание сладостей⁶³. В Европе, как и во многих других частях мира, пекари поняли, что при изготовлении кондитерских изделий и выпечки работать с сахаром легче, чем с медом⁶⁴. Но единственным местом в Европе, наслаждающимся изобилием сахара, была богатая Республика Соединенных провинций, где в начале XVII столетия рафинировали половину сахара, поступавшего в Европу. Здесь сахарные скульптуры, некогда украшавшие столы аристократов, стали популярным зрелищем на торжествах, устраиваемых богатыми простолюдинами. В 1655 году муниципалитет Амстердама запретил столь демонстративное потребление сахара, но этот запрет был попросту проигнорирован, несмотря на высокий штраф в сотню гульденов, который составлял половину ежегодного жалованья рабочего. Для голландских граждан праздники Святого Николая и Богоявления, ухаживания, свадьбы и крещения были непредставимы без весомого количества сахара. Его потребление не ограничивалось городскими жителями – богатые фермеры приглашали своих соседей, чтобы отметить крещение ребенка, и щедро угощали их сахаром⁶⁵.

Рецепты выпечки и других блюд, включающих в состав сахар, распространялись широко по всей Евразии и американскому континенту, часто сразу же вслед за завоеваниями. Довольно бедная арабская кухня обогатилась, когда в 750 году Аббасиды пришли к власти и расположили столицу своего халифата в Багдаде, прежде бывшем частью кулинарно утонченной и сахаролюбивой Персидской империи. Османская кухня со временем стала плавильным котлом, соединившим в себе традиции приготовления сладостей двух миров, персидского и арабского, и сделавшим праздник Ид-аль-Фитр, также известный как Ураза-байрам, «сахарным пиршеством»⁶⁶. Обогащенная таким образом арабская кухня при помощи своих сладостей произвела настоящую революцию повсюду от Багдада до Пиренейского полуострова. Испанцы и португальцы привозили в свои колонии искусство приготовления маленьких сладостей и выпечки, достигшее зрелости в арабско-андалусийской традиции; испанские и португальские монастыри с их пристрастием к сладостям распространили это искусство по всей Латинской Америке, на Филиппинах и в колониальных поселениях в Южной Азии; в испанских городах, основанных в Америке, уличные торговцы продавали сладости и пирожные начиная с XVII века, а вскоре сахар стал привычным товаром и в бакалейных лавках⁶⁷.

Если говорить о восточном направлении, то португальцы донесли искусство изготовления кондитерских изделий до самой Японии. Так называемые сладости южных варваров – слово «варвары» относилось к европейскому происхождению торговцев, – нашли там своих преданных покупателей, особенно в качестве дополнения к чайной церемонии. Из Японии изготовление кондитерских изделий проникло в Сиам. Мария Гуйемар де Пинья (1664–1728), или Мари Гимар, как ее называют во Франции, была той, кто познакомил сиамскую кухню с сахаром. Она была женой Константина Фалкона, канцлера сиамского короля, казненного вместе с монархом во время дворцового переворота в 1688 году. Мария научилась готовить блюда японской и португальской кухни у матери, японки-католички, сбежавшей из страны во время гонений на христиан. В Сиаме потребление сладостей точно так же мало-помалу вышло за ворота королевского дворца и в течение XVIII века распространилось по улицам Бангкока⁶⁸.

Несмотря на распространение по всему свету, для большинства стран сахарный тростник оставался всего лишь одним из доступных подсластителей. В Индии наряду с пальмовым и тростниковым сахаром также использовался сахар, получаемый из фруктов и цветов, хотя последний, по всей вероятности, был особым лакомством, а не повседневным продуктом⁶⁹. На самом деле в малайском мире пальмовый сахар по-прежнему преобладал среди всех других видов даже после того, как китайские иммигранты познакомили местных жителей с сахарным производством. В Персии, несмотря на то что царский двор и зажиточные горожане были заядлыми потребителями сахара, в обычных семьях предпочитали местные подсластители, такие как мед, финики, виноград и манна⁷⁰. В Бухаре (на территории современного Узбекистана), а также по всей Центральной Азии и арабскому миру сок винограда, дыни и других фруктов, а также сок таранджабин — медвяная роса, оставляемая насекомыми из семейства цикадок, – потреблялся чаще, чем тростниковый сахар⁷¹. По словам Ибн Баттуты, во владениях мамлюков плоды рожкового дерева, широко выращиваемого в окрестностях Наблуса, высоко ценились как подсластитель и экспортировались в Каир и Дамаск⁷². Даже в Османской империи, где сахар, наряду с кондитерскими изделиями и леденцами пользовался большой популярностью, он все же не был распространенным товаром. Здесь был в изобилии доступен виноградный сироп, даже более дешевый, чем мед, который, в свою очередь, был вдвое дешевле сахара. Ситуация изменилась лишь в конце XVIII века, после того, как в Турции появился карибский сахар⁷³.

Народам доколумбовой Америки тоже было знакомо множество сладостей, изготавливаемых из различных фруктов. Ацтеки, например, делали сироп, получаемый из кукурузы. В своем письме Карлу V Кортес сообщал, что этот сироп был так же сладок, как тростниковый сахар, хотя это кажется маловероятным; Должно быть, он содержал глюкозу, но не столь сладкую, как сахароза, получаемая из сахарного тростника⁷⁴.

Ближе всего к глюкозе в умеренном поясе был кленовый сироп. С незапамятных времен коренные американцы, населявшие окрестности Гудзонова залива и говорящие на языке алгонкинов, добывали кленовый сахар, просверливая отверстия в стволах клена весной, когда жидкости поднимаются от корней вверх и скапливаются в коре дерева⁷⁵. В умеренном климате мед, а также глюкозные сиропы из ячменя или сорго были самыми распространенными подсластителями, знакомыми крестьянам. В северном Китае их употребляли в пищу еще тысячи лет назад – и продолжают употреблять до сих пор. Наконец, общества, выращивающие рис, часто изготавливали свои сладости из клейкого риса, смешанного с сахаром⁷⁶. Все эти подсластители обладали собственным вкусом, обогащающим местные блюда, и продолжили свое существование даже после того, как в XX столетии белый кристаллический сахар покорил большую часть мира.

Сахар в городской и индустриальной Европе

К середине XVIII века сахар стал частью городской потребительской культуры практически во всем мире. Благодаря изобилию сахара, привозимого с Тайваня, а также восстановлению сахарного производства в юго-восточном Китае потребление сахара и изготовление кондитерских изделий к середине XVIII столетия переместилось вдоль китайского побережья в Шанхай и расположенный по соседству город Сучжоу⁷⁷. В Европе сахар оказался в распоряжении городского среднего класса, поскольку его ежегодное производство на американском континенте к 1750 году превысило отметку в 150 тысяч тонн, а к 1790 году выросло еще на 60 %. Ежегодное потребление сахара в Западной Европе в расчете на душу населения поднялось с крошечной величины в 87 грамм в 1600 году до 614 грамм в 1700 году и до 2 килограмм накануне Великой французской революции⁷⁸. К началу XIX столетия потребление сахара в Европе приблизилось к уровню Китая, где оно варьировалось от 1,5 до 2,5 килограмм на душу населения. Тем не менее до Индии Европе было по-прежнему далеко: там в среднем потребляли 4 килограмма сахара-сырца в год⁷⁹.

К XVIII веку потребление сахара распространилось из европейских буржуазных городских кварталов в более простые районы, а в Британии и Республике Соединенных провинций – даже в сельскую местность. Низшие классы, которые по-прежнему не могли позволить себе кристаллический сахар, довольствовались патокой (то есть мелассой)⁸⁰. Множество больших бочек с мелассой прибывало не только в Британию, но и в тринадцать британских колоний в Северной Америке, где ее потребляли практически без ограничений⁸¹. В Западной Европе и Северной Америке сахар стал распространенным ингредиентом кулинарных книг. Быстро увеличивалось число руководств, посвященных приготовлению сладостей, мороженого, мармелада и десертов. Все больше сахара применялось для изготовления кондитерских изделий и леденцов, сливочной помадки и марципана, состоящего из сахара и измельченного миндаля. В Северной Америке центром изготовления сладостей стала Филадельфия, благодаря искусству поселившихся там голландских и немецких иммигрантов. Особенно искусными в выпечке мучных кондитерских изделий оказались женщины-квакеры: они создавали настоящие кондитерские шедевры, и их творения занимали свое место на обеденных столах высшего общества города.

Газетные объявления сыграли свою роль в том, что Филадельфия стала «столицей сладостей»⁸².

По мере распространения сахара все чаще звучали предупреждения докторов об опасности его потребления. Они писали о его негативном влиянии на обмен веществ и указывали на риск возникновения кариеса, цинги и даже легочных заболеваний⁸³. Заметную роль среди критиков сахара сыграл доктор Стивен Бланкарт, который с гневом обрушивался на коричневый сахар и сиропы (вероятно, патоку), потребляемые обычными людьми. Он утверждал, что лучшие доктора в Республике Соединенных провинций уже не прописывают для лечения сахар и сиропы и даже настаивают на том, что им не место на полках аптек. Кроме того, он настоятельно рекомендовал соблюдать умеренность в потреблении сладостей, сделанных на основе сахара, таких как миндальное печенье, марципан, «банкетные буквы»⁸⁴ и засахаренный миндаль – все, что так любили в Республике Соединенных провинций. И, наконец, он предупреждал, что чрезмерное потребление сахара приводит к ожирению и цинге у детей⁸⁵.

Отдельное внимание привлекали возбуждающие свойства сахара, но ему все же удалось избежать осуждения со стороны церкви, не говоря уже о прямом запрете, как запрет на алкоголь в исламе. Для католического духовенства излишество в потреблении сладостей было простой невоздержанностью и, следовательно, считалось несерьезным грехом; в любом случае, большинство людей могли позволить себе сахар лишь в крошечных количествах⁸⁶. Требования к умеренности, провозглашенные ранней (протестантской) буржуазной культурой Просвещения, по всей видимости, оказались строже, но и здесь сахар считался намного меньшей проблемой, чем, например, чрезмерное пьянство. Более того, что бы ни говорило духовенство, поток изысканной выпечки, пирожных и кондитерских изделий был неостановим. Искусство приготовления сахарных скульптур литьевым способом попало от королевских дворов к сахароварам, а секреты этого мастерства стали доступны на полках книжных магазинов.

Во Франции Антонин Карем, повар верховного дипломата Шарля Мориса де Талейрана и царя Александра I, вывел выпечку на совершенно новый уровень. Его книгаLe Pâtissier pittoresque («Красочное руководство по выпечке») (1815) была лишь одной из длинного перечня работ, посвященных этому искусству и начавшихся с книги Le cannameliste français («Французский кондитер»), опубликованной Жозефом Гилье в 1768 году. К этому времени потребление табака, кофе и чая распространилось по всей Западной Европе как среди мужчин, так и среди женщин. Эти тропические способствующие возбуждению товары диктовали новые стандарты потребления и модели торговли, создавая новую, глобальную экономику и формируя новые, космополитичные кулинарные обычаи. Сахар был частью культуры чаепития в Англии и чайных церемоний в Киото и Эдо, где кондитерские изделия, сделанные из мелко помолотого васанбона, отлично подходили к горькому чаю⁸⁷.

Между тем, потребление сахара в расчете на душу населения в разных частях Евразии значительно различалось. Первое место занимала Индия, за ней следовали Китай, Персия и Османская империя, а Европа значительно отставала⁸⁸. Если в одних регионах Европы люди вообще никогда не видели сахара, то для других он уже стал довольно привычным. В Австрии потребление сахара по-прежнему ограничивалось только жителями Вены, а в Республике Соединенных провинций полная ложка сахара в чашке кофе была обычным делом даже для сельской местности. В Британии сахар стал особенно популярен, и его потребление в расчете на душу населения поднялось с пяти фунтов в 1700 году до более чем шестнадцати фунтов в 1775 году, – такого уровня потребления, сравнимого разве что с Индией, не достигла ни одна страна ни в Европе, ни в мире⁸⁹. Помимо состоятельных слоев населения, сахар также начали потреблять и в зарождающихся промышленных центрах Британии, где значительно вырос размер жалованья, а также в сельской местности, где в бакалейных лавках с начала XVIII века начали накапливаться значительные запасы сахара. В то время в Британии были десятки тысяч или, возможно, даже больше ста тысяч таких магазинов⁹⁰.

Во Франции, напротив, потребление сахара оставалось главным образом привычкой горожан, отчасти потому, что сельское население там было гораздо беднее, чем в Британии, и потому, что более теплый французский климат позволял в изобилии выращивать и другие подсластители помимо сахара. Парижане определенно привыкли к сахару, и накануне Великой французской революции его ежегодное потребление в расчете на человека могло составлять примерно двадцать три килограмма⁹¹. Придя в любое из шестисот с лишним кафе или домой парижане любого общественного положения могли выпить свой утренний кофе с молоком и небольшим количеством сахара⁹². Когда в 1792 году в Париже случилось восстание, люди, как хорошо известно, протестовали в том числе и против удвоения цен на сахар, сильно отразившемся на их повседневной жизни⁹³. Утверждение, согласно которому парижские рабочие вплоть до XIX столетия отказывались от употребления сахара, считая, что он делает их изнеженными и похожими на женщин, может быть справедливо лишь в отношении тех, кто недавно прибыл в город из сельской местности – горожане эту точку зрения явно не разделяли⁹⁴.

Еще одна причина растущего потребления сахара в европейских городах заключалась в том, что он постепенно начал заменять пиво и вино в ежедневном рационе людей. На протяжении веков эти алкогольные напитки потреблялись очень широко, поскольку по праву считались безопаснее, чем вода, которая была очень загрязнена, особенно в городских центрах. Кофе и чай, заваренные кипяченой водой, оказались превосходной альтернативой алкогольным напиткам. Тем временем в США набожность и трезвость, проповедуемые диссентерами, такими как квакеры, привела к тому, что сладкие напитки и подсластители были вытеснены в сельскую местность. Вероятно, подобный уход сахара в сторону деревень имел место и в некоторых немецких княжествах: несмотря на то что они были лишены доступа к крупным объемам сахара, поступающим в британские и французские порты из колоний, его потребление на душу населения в XVIII веке было сравнимо с французским⁹⁵.

После того как рецепты открытых пирогов с мармеладом или рисовой кашей проникли в Германию через Фландрию и южные провинции Голландской республики, пекарни, использующие сахар, можно было найти по всей стране. Вскоре и немцы завели привычку пить кофе с сахаром. В таких городах, как Гамбург, Лейпциг и Кёльн, сахар даже стал частью ежедневных трапез. Возможно, домашние слуги, возвращающиеся с работы из города к себе в деревню, также научили односельчан пить чай или кофе с ложечкой сахара⁹⁶. Все это стало возможным благодаря тому, что двенадцать тысяч тонн сахара приходило из Нидерландов в Германию через Рейн и еще тридцать тысяч тонн, большая часть которых была произведена на Французских Антильских островах, выгружалось в Гамбурге. Несмотря на то что немецкие рафинировщики и торговцы отправляли свой сахар даже в Россию, еще от тридцати до сорока тысяч тонн, вероятно, должно было оставаться в самой Германии для обеспечения домашнего рынка, насчитывающего примерно двадцать миллионов потребителей. Такой объем составляет 1,5–2 килограмма ежегодно в расчете на душу населения, что сравнимо со средним потреблением сахара во Франции того периода⁹⁷.

Уже к концу XVIII века использование сахара в приготовлении сладостей и выпечки, а также в качестве подсластителя для кофе и чая распространилось среди городской буржуазии по всей Западной Европе и Северной Америке, а затем было перенято богатыми сельскими жителями. В Англии сахар употребляли даже слуги⁹⁸. Если, опять же, говорить о потреблении на душу населения, в Европе и Америке эти показатели были сопоставимы с Китаем. В XIX веке Европа и Северная Америка по уровню потребления сахара поравнялись с Индией, когда стремительная урбанизация и индустриализация общества породила практически неудовлетворимый спрос на сахар. Как это ни трагично, именно этот спрос привел в дальнейшем привел к массовому порабощению африканцев.

3. Война и рабство

В начале XV века, когда Европа только-только распробовала сахар, его производство в Египте потерпело крах. Именно в этот критически важный момент сахар на долгие века стал неотъемлемой частью атлантической истории Европы. Сперва возродились прежние места сахарного производства в западном Средиземноморье, затем появились новые. Впрочем, сахарная экспансия быстро достигла своих пределов, поскольку условия европейского климата позволяли выращивать тростник только на южных островах и побережье Средиземного моря. Вскоре крупнейшим производителем сахара для европейского рынка оказалась Мадейра. Это типично для капиталистического товарного производства: сталкиваясь с экологическими ограничениями какой-либо области, оно преодолевает их путем перебазирования; для обозначения этого феномена географ Дэвид Харви даже создал специальный термин – «пространственное решение» (англ.spatial fix)¹. Пожалуй, самое важное пространственное решение в истории сахарной промышленности было принято, когда сократились поставки сахара с Мадейры, и новые «сахарные рубежи» продвинулись в мир, лишь недавно открытый европейцами. Незадолго до начала XVI века, во время своего второго плавания, Христофор Колумб посадил немного сахарного тростника на острове Эспаньола и отправил на материк восторженную весть о том, что на этом острове он вырастает слаще и толще, чем на Сицилии или в Андалусии². Двадцать лет спустя первый сахар с Эспаньолы пришел в Испанию – как раз вовремя, чтобы его успел попробовать король Фердинанд, лежавший на смертном одре.

Сахар соединил многочисленные узловые точки в необъятной империи, находящейся под властью внука Фердинанда, Карла V. Когда В 1519 году девятнадцатилетний монарх стал коронованным императором Священной Римской империи германской нации, он уже задолжал огромное количество денег семьям Вельзеров и Фуггеров – династиям банкиров, которые щедро финансировали его приход к власти. Кроме того, Вельзеры также были спонсорами расширения владений Карла V на американский континент, за что получили важные коммерческие привилегии, а именно практическую монополию на работорговлю в Испанской Америке. В дополнение к этому, Вельзеры поддерживали торговые учреждения в Сан-Доминго, столице Эспаньолы, куда они на кораблях привозили тысячи рабов для труда на сахарных мельницах, а забирали готовый сахар³.

В свое время плантации на Эспаньоле были крупнейшими в мире; на них применялись мельницы нового типа, дробящая способность которых вдвое превышала показателиtrapetto, древних бегунковых мельниц. Новая модель представляла собой горизонтальную мельницу с двумя валками, и изначально происходила из западной Индии XIII–XIV веков. Существует мнение, что на Эспаньолу ее могли привезти португальцы, в свое время основавшие поселения в Гоа – прибрежном регионе Индии. Более вероятной является версия, согласно которой эта горизонтальная мельница с двумя валками была изобретена на Мадейре, а затем попала на Эспаньолу через Канарские острова. Горизонтальные валки с выступающими железными стержнями, увеличивающими дробящую силу, превосходно подходили для работы с водяной энергией, а поскольку мельницы на Эспаньоле старались располагать вдоль рек, плантаторы были избавлены от проблем, связаных с наземной транспортировкой⁴.

Мельницы строились по всей Новой Испании – на территории современных Мексики, Колумбии и Перу – а также в Пуэрто-Рико. После своего беспощадного завоевания конкистадоры начали засаживать в своих новообретенных имениях стебли сахарного тростника⁵. В середине XVI века в испанских владениях на американском континенте могло изготавливаться 2000–2500 тонн сахара, что по-прежнему не превышало объема производства на Канарских островах или на португальском сахарном острове Сан-Томе в Гвинейском заливе⁶. Производству на Эспаньоле чрезвычайно препятствовали рабы и те, кто сбежал от рабства (известные как мароны), которые поджигали мельницы и уводили скот. Французские и британские корсары тоже регулярно устраивали набеги на остров и уничтожали на нем сахарные участки. Тем временем плантаторы обошли монополию Севильи на покупку испанского сахара, продавая его британским контрабандистам, которые привозили сахар в Лондон. Все эти факторы объясняют, почему с середины XVI века испанский импорт сахара с американского континента находился в состоянии застоя⁷.

Доминирующими производителями сахара в Атлантике стали португальцы, а вовсе не испанцы, хоть они и были намного могущественнее. В самом начале XVI столетия португальский королевский дом и придворные привлекли капитал из Германии и Антверпена, чтобы развить Сан-Томе и превратить его в крупного, основанного на рабском труде, производителя сахара, во многом похожего на Эспаньолу⁸. Удивительно то, почему производство сахара не перешло с Сан-Томе в Западную Африку, а вместо этого пересекло Атлантический океан, особенно если учесть, что в Западной Африке уже существовало плантационное сельское хозяйство. Возможно, это объясняется тем, что природные условия большей части Западной Африки не подходили для выращивания сахарного тростника, поскольку осадки, выпадающие на протяжении года, пропитывали почву и делали ее слишком кислотной. Такая почва хорошо подходила для пальм, но убивала сахарный тростник, который лучше всего растет в муссонном климате в сухое время года. Кроме того, лошади, вращавшие мельницы в Экваториальной Африке, вымирали, зараженные мухой цеце⁹. Создается впечатление, что именно природные условия стали причиной, по которой сахарное производство, а вместе с ним – миллионы племенных африканцев, были перенесены на другой берег Атлантики.

Бразильская сахарная мельница, ок. 1816. Три вертикально расположенных катка – деталь устройства, благодаря которому в XVI–XVII веках Бразилия стала колонией, доминирующей в сахарном производстве

Длинная береговая линия Бразилии стала доминирующим поясом сахарного тростника в атлантическом мире. Обширная площадь бразильских берегов открывала массу возможностей для плантаторов. Не прошло и века с тех пор, как первый португалец ступил на землю Бразилии, а она уже производила около 7500 тонн сахара ежегодно – в полтора раза больше, чем изготавливали все колонии Сицилии, Пиренейского полуострова, Португалии и Испании. Сотни кораблей везли сахар из Бразилии в Португалию, а оттуда в другие европейские порты, в частности в Антверпен. На самом деле, своим процветанием бразильский «сахарный рубеж» был по большей части обязан именно торговцам Антверпена, благодаря которым Нидерланды получили монополию на торговлю сахаром от португальского короля и тем самым сделали город центром сахароварения в северной Европе. Именно они обеспечили большую часть капитала для плантаций в Бразилии, отгружая половину производимого там сахара на корабли, следующие в Европу. Довольно много плантаций, особенно в Пернамбуку и Баии – главных центрах сахарного производства – принадлежали именно владельцам из Нидерландов. Их ряды были усилены еврейскими купцами, сумевшими спастись от преследований на Пиренейском полуострове и построить новую жизнь в Бразилии¹⁰.

Открытие бразильского «сахарного рубежа», изобилующего плодородной почвой и благоприятными тропическими условиями, привело к тому, что инвесторы начали возводить огромные мельницы, мощность дробления которых превосходила те, что были прежде известны миру. Эти мельницы состояли из трехвертикально расположенных катков, и, вероятно, были обязаны этим устройством выходцам из Испанской Америки. Такое устройство мельницы позволяло обрабатывать тростник быстрее и более тщательно, что, в свою очередь, способствовало извлечению из тростника больших объемов сока¹¹. Большинство плантаторов не могли себе позволить высокомощную мельницу, но обладали большим количеством плодородной земли – как и прежде на Мадейре, где крупные мельницы находились в окружении мелких земельных участков. К середине XVII века примерно 87 % сахарного тростника, который перемалывали в Пернамбуку, выращивали португальские земледельцы (lavradores), владевшие небольшими участками земли, рабами и скотом и доставлявшие свой тростник на ближайшую мельницу (engenho)¹². Изобилие природных ресурсов сформировало иную форму капитализма, менее развитую, чем на Канарских островах, Эспаньоле и Сан-Томе, где землю с водой предоставлялась в первую очередь торговцам, способным профинансировать работу мельницы, и, таким образом, вытеснявшим мелких европейских землевладельцев.

Спрос на рабский труд в Бразилии был постоянным. К середине XVII века объемы продукции достигли невероятно высокого уровня в 30 тысяч тонн сахара ежегодно, при этом изготовление каждой тонны требовало труда нескольких рабов. Лишь немногие из них были американскими индейцами; большинство из них были выходцами из Африки, и за целый век миллион африканцев было взято в плен и перевезено на бразильский «сахарный рубеж»¹³.

Нидерланды в погоне за европейской сахарной монополией

Пока французские и британские корсары терзали испанские владения в Карибском море в своей войне против доминирования Габсбургов над Европой, сахар стал невероятно важным товаром. Этому конфликту предстояло изменить облик атлантического мира и сделать его ареной, привлекавшей торговцев со всей Европы. Соперники вели яростную борьбу, ведомые уверенностью в том, что уничтожение колоний противника не менее важно, чем развитие собственных. Их манил грандиозный трофей – почти недостижимая сахарная монополия, к которой Голландской республике удалось лишь приблизиться.

Антверпен, крупнейший город Нидерландов, был центром европейской торговли сахаром на протяжении большей части XVI века. Кроме того, он героически возглавил протестантское восстание против испанского короля Филиппа II, поднятое в 1568 году. Роль Антверпена как столицы восстания серьезно подорвала положение города на европейском сахарном рынке, особенно после того как в 1585 году он был захвачен испанскими войсками. Оттуда торговцы сахаром и сахаровары перебрались в другие, не столь беспокойные места – например, в Кёльн и Гамбург. Кроме того, Антверпен почувствовал угрозу, исходящую от Амстердама, успевшего превратиться в ключевой рынок европейской торговли зерном и обладавшего технологически превосходящим флотом.

Даже в самые жестокие годы голландской Восьмидесятилетней войны (1568–1648) против испанских правителей торговля с Пиренейским полуостровом продолжалась. Голландские корабли доставляли в Лиссабон зерно и возвращались домой с солью и сахаром на борту. В 1620-х годах население португальской столицы составляло 165 000 человек, и прокормить такое количество людей только за счет прибрежной территории не представлялось возможным. Сети торговцев, организованные во множестве европейских городов, таких как Лиссабон, Антверпен, Амстердам, Кёльн и Гамбург, обходили эмбарго, и морская торговля сахаром процветала несмотря на то, что наемники разоряли европейские деревни в войнах против дома Габсбургов.

Когда в начале XVII века война между Голландской республикой и Испанией зашла в тупик, Антверпен было решено оставить под испанским правлением. Выход города к морю блокировали корабли Голландской республики, и это означало, что он больше не может быть центром европейской торговли сахаром. К моменту подписания голландцами договора о перемирии с Испанией в 1609 году, Амстердам уже обрабатывал половину сахарного экспорта Бразилии¹⁴. Но голландцы хотели большего: в 1621 году, когда их Двенадцатилетнее перемирие с Испанией закончилось, они основали Голландскую Вест-Индскую компанию, сделавшую своей целью богатые сахарные земли Бразилии в дополнение к испанским флотилиям, возившим серебро из Потоси. После оккупации Баии в 1624–1625 годах Голландская Вест-Индская компания в 1630 году перебралась в Ресифи, где закрепилась уже более прочно, и когда в 1637 году она захватила прибрежную территорию Ресифи – Пернамбуку – казалось, что поставки сахара ей гарантированы; кроме того, компания обрела контроль над Элминой, центральным португальским перевалочным пунктом в Западной Африке, тем самым обеспечив постоянный приток африканских рабов. Одновременно с этим Голландская Ост-Индская компания установила свой «сахарный рубеж» на Тайване, и ее директора, известные как Семнадцать джентльменов, сообщили в Батавию о том, что готовы экспортировать в Нидерланды любое количество сахара¹⁵.

Эти завоевательные успехи внесли важный вклад в сахарную торговлю Амстердама, но ключевую роль сыграла городская община евреев-сефардов, состоявшая в тесном контакте с криптоиудейскими общинами в Баии и Антверпене. Возможно, это не совпадение, что спустя два года после того, как Голландская Вест-Индская компания покорила Ресифи, евреям стало доступно получение гражданства Амстердама, что еще больше подтолкнуло их к торговле сахаром и, в частности, вложению денег в сахарорафинадные заводы. К середине XVII века голландские рафинадные заводы, три четверти из которых находилось в Амстердаме, обеспечивали европейских клиентов половиной потребляемого ими сахара¹⁶. Фабрики высотой в шесть, а то и семь этажей, оснащенные высокими трубами, начали появляться вдоль амстердамских каналов, несмотря на крайне высокий риск пожаров из-за огромного количества сжигаемого в них топлива. На многих заводах случались возгорания, уничтожавшие и сами здания, и еще более ценный запас хранившегося в них сахара¹⁷.

Когда Голландская Вест-Индская компания подчинила себе часть португальской Бразилии, она, должно быть, даже не понимала, что находится на пути становления рабовладельцем: на самом деле понятие рабства в то время было чуждо голландцам. Несмотря на то что порабощение по-прежнему практиковалось в бассейне Средиземноморья и рабство как институт все еще существовало в Испании и Португалии, у северо-западных народах Европы оно исчезло еще в Средних веках. В то время, когда Голландская республика начала строить свою огромную морскую империю, рабство было понятием, прямо противоположным той свободе, за которую голландцы сражались с таким трудом. Вильгельм Оранский, отец голландской нации, призывая к отделению Нидерландов, обвинял испанских повелителей, помимо прочего, в том, что они были рабовладельцами и убили двадцать миллионов американских индейцев. Это объясняет, почему в свои ранние годы Голландская Вест-Индская компания не была тем печально известным рабовладельцем, которым ей предстояло стать впоследствии, и по-прежнему придерживалась убеждения в том, что христиане не должны заниматься работорговлей¹⁸.

В XVII–XVIII веках Амстердам был центром сахароварения в Европе. Представленный на этом рисунке 1812 года интерьер сахарного завода «Гранат» (De Granaatappel) был типичным для подобных рафинадных заводов, которых в городе насчитывалось около сотни. Многие из них располагались вдоль каналов

Но без рабского труда остановились бы сахарные заводы в Бразилии. Голландская Вест-Индская компания отвергла все моральные колебания, связанные с рабовладением, и сама стала крупным работорговцем¹⁹. Голландцы оказались беспощадными рабовладельцами, не сдерживаемыми никакими законами, которые бы защищали рабов. В отличие от испанцев и португальцев, их не сковывала ни правовая система Пиренейского полуострова в отношении рабов, ни католические законы, предписывающие их крещение. И хотя испанские и португальские плантации тоже часто игнорировали средневековые и католические правила, для голландцев и, в данном случае, для британцев никаких постановлений просто не существовало; они не знали границ, относились к порабощенным людям как к товару и отказывали им в праве считаться личностями, наделенными человеческой душой.

Голландцы значительно увеличили производство сахара, выйдя на пик в 6600 тонн ежегодно в Пернамбуку в правление Иоганна Морица, управляющего голландскими владениями в Бразилии с 1637 по 1644 год²⁰. Впрочем, их верховенству в мировой сахарной торговле, завоеванному с таким трудом, не суждено было продлиться долго. В 1645 году в голландской Бразилии произошло крупное восстание португальских плантаторов, отягощенных большими долгами, и поставки сахара в Амстердам сократились до жалких тысячи тонн²¹. Тем временем тайваньский «сахарный рубеж» обернулся разочарованием. Голландской Вест-Индской компании не удавалось извлечь из этого острова более 2100 тонн сахара в год – объем намного меньший, чем тот, что в середине XVII века могла поставить Бразилия²². Теперь компания занялась увеличением производства сахара на Яве и на Маврикии. Впрочем, Маврикий не мог похвастаться большими объемами производства, да и Ява никоим образом не компенсировала потери голландцев в Бразилии.

Шансы Голландской республики на монополизацию сахарной торговли в Европе сократились в середине XVII века – к этому времени ее эпоха как мировой экономической и морской державы закончилась. В Атлантике все большую конкуренцию ей составляли французы и британцы. В 1626 году британские корсары отобрали у Испании карибский остров Сен-Кристофер с благословления кардинала Ришельё, первого министра Людовика XIII. Девять лет спустя то же самое произошло с Мартиникой и несколькими меньшими островами. В год между теми, когда голландцы завоевали Баию, а французы захватили Сан-Кристофер, Генри Пауэлл ступил на все еще густо поросший лесом Барбадос и привез с собой целый ассортимент сельскохозяйственных культур, в том числе табак, индиго и сахарный тростник²³.

Вначале голландцы и британцы сотрудничали в Карибском регионе, что привело к поразительно быстрому превращению Барбадоса в сахарный остров. Для голландцев Барбадос открывал новые возможности – особенно после того, как крупные восстания в 1640-х годах сделали их положение в Бразилии еще более шатким. Им пришлось искать новых поставщиков для своих рафинадных заводов в Амстердаме, а также новых покупателей для пленных рабов из Африки. В конце концов, в то время Голландская Вест-Индская компания захватила 20 % работорговли в Атлантике²⁴. Сокращающийся экспорт из Бразилии побудил плантаторов на Барбадосе отказаться от индиго и табака в пользу сахара. Так Джеймс Дракс и несколько его товарищей, тоже барбадосских плантаторов, обратили внимание на Пернамбуку, где хотели добыть немного тростника и получить у голландцев совет, как построить маленькую сахарную мельницу²⁵. В течение следующих нескольких лет Барбадос превратился в настоящий сахарный остров, оснащенный улучшенными мельницы с валками с железными выступами или с железным покрытием, а также варочными отделениями с рядами котлов и стойками конусов, полных сахара, выделяющего мелассу²⁶.

Англо-голландское партнерство распалось, как только Оливер Кромвель обрел полную власть над Англией. Он смотрел на свою страну и Голландскую республику как на братские протестантские нации, объединенные в общей борьбе против католичества. Кромвель обратился к Голландии с предложением по разделу территорий, в рамках которого англичанам доставались все земли к западу от Испании, а голландцам – испанские и португальские владения в Азии и Африке. Голландцы с удивлением и недовольством восприняли тот факт, что их английские собратья в своем великом плане отвели им такую скромную роль. Получив от голландцев категорический отказ, Англия в 1651 году издала Навигационный акт, призванный запретить наиболее конкурентоспособным голландским кораблям вход в английские гавани и в порты английских колоний, что, в свою очередь, привело к первой Англо-голландской войне 1652–1654 годов. Эта война не только истощила ресурсы обеих сторон, но и предоставила португальцам прекрасную возможность вновь захватить занятую голландцами Бразилию. После отчаянных прошений, поданных делегацией из Ресифи, столицы голландских владений в Бразилии, голландские Генеральные штаты отправили в Пернамбуку спешно собранный флот. Флот пришел слишком поздно – все, что ему оставалось сделать – эвакуировать голландских жителей на переполненных кораблях.

Все же ни потеря Бразилии, ни английский Навигационный акт не сумели значительно ослабить позиции Амстердама в европейской торговле сахаром. Все эти войны, призванные монополизировать производство сахара и сахарные рынки, просто нарушили, но не изменили кардинально межгосударственные продуктовые цепи. По сути, Амстердамская сахарная торговля полагалась не на морские завоевания, а на прочную торговую сеть евреев-сефардов, распространившуюся по всему Карибскому региону до Азорских островов и Лондона²⁷. Более того, поскольку в Лондоне в тот момент располагалось лишь несколько рафинадных заводов, Амстердам мог поглощать значительные объемы сахара из Вест-Индии либо через лондонских торговцев, либо через карибские контрабандные пути, которые уклонялись от Навигационного акта. Важным участником этой незаконной торговли был даже сам Кристофер Кодрингтон, заместитель губернатора Барбадоса. Он использовал не только свои собственные пять кораблей, но также корабли флота, находящиеся под его командованием, чтобы торговать с Кюрасао и другой голландской колонией, Синт-Эстатиус, занимавшей центральное место в торговле сахаром в регионе²⁸.

Примерно к 1660 году флот из сотни кораблей незаконно доставлял сахар в Амстердам, а сахарная промышленность по-прежнему была крупнейшей отраслью экономики города²⁹. Почти десять тысяч тонн сахара приходило из Лондона, и еще 3500 тонн – из Бразилии, а также, разными дорогами, с французских и английских карибских островов; кроме того, некоторое количество сахара прибывало из Азии на борту кораблей, принадлежавших Голландской Ост-Индской компании. И хотя к 1713 году Амстердаму было суждено утратить свою роль центра очистки сахара, поступавшего из Вест-Индии, со временем эти потери компенсировал огромный приток неочищенного сахара, поставляемого с французских Антильских островов, в особенности с Сан-Доминго. Эти грузы либо покупались во Франции законным путем, либо приобретались в Карибском регионе незаконно³⁰. Действия буржуазных диаспор, занятых в контрабанде и торговле, во многом подорвали политику торговых ограничений.

Англия и Франция: сахарные революции

Война, которую вели против Габсбургов французы, англичане и голландцы, а также присутствие голландев в Бразилии и их последовавшее за этим изгнание открыли в сахарном производстве новую главу, ознаменованную трудом африканских рабов на Карибских островах.

Из острова, на котором английские поселенцы и заключенные выращивали разнообразные культуры, Барбадос превратился в центр сахарного производства, зависящий от труда африканских рабов. В 1660-х годах он стал вторым после Бразилии экспортером сахара в Атлантике, но, достигши своего предела, оказался слишком мал, чтобы подстроиться под стремительно возраставшую власть поселившихся там британских плантаторов, которые, в итоге, начали заселять другие Карибские острова.

То, что через пару десятилетий Барбадос не был экологически истощен и заброшен, произошло лишь потому, что плантаторы сумели преодолеть естественные ограничения острова – и тем самым сделать из него модель для всего карибского региона³¹. Когда на острове начали истощаться леса, плантаторы стали импортировать из Новой Англии древесину, служившую для строительства, а из Англии – уголь для обогрева жилищ. В качестве топлива для производства сахара им послужила высушенная на солнце багасса, широко доступная в относительно сухом климате острова. Не менее важным было и внедрение мощных мельниц: к 1670 году примерно четыреста пар крыльев вращали дробящие катки мельниц Барбадоса, позволяя по большей части обходиться без широкого разведения скота, для которого на острове было слишком мало места³². Мельницам предстояло пережить Промышленную революцию, в ходе которой дробилки сахарного тростника на паровой тяге распространились по всему свету. Даже накануне Первой мировой войны 219 сахарных участков на Барбадосе приводили мельницы в движение с помощью ветра³³.

Помимо этого, барбадосские плантаторы также сталкивались с суровыми экологическими трудностями. Чтобы предотвратить сокращение урожая, вызванное стремительной деградацией почвы и эрозией, они внедрили так называемое «рытье ям под тростник» (англ.Cane holing), суть которого заключалась в посадке тростника квадратами, при этом разделенные на команды рабы двигались по полю в определенном ритме, что позволяло использовать навоз наилучшим образом. Эта практика распространилась по всей Вест-Индии и быстро стала стандартной на карибских сахарных плантациях³⁴. Севооборот с другими продовольственными культурами (такими как ямс) позволял земле восстановиться после истощающей культивации сахарного тростника, хотя этого все еще было недостаточно, чтобы задержать деградацию почвы. Барбадосские плантаторы шли на отчаянные меры, чтобы поддержать производство; они даже прибегли к импорту компоста с Суринама, который ненадолго оказался в числе английских владений³⁵.

На Барбадосе сошлись воедино пять веков сахарного производства. Трехвалковые мельницы пришли из португальской Бразилии, а использование множества котлов для сбережения топлива, скорее всего, первыми начали голландцы, встревоженные быстрым уничтожением лесов в Пернамбуку, при этом они, в свою очередь, могли узнать об этой технике от китайских сахароваров в их азиатских владениях³⁶. Такие полевые практики, как севооборот и удобрение навозом, широко использовались уже в средневековом Египте и Китае. Сжигание багассы не применяли в Бразилии, где леса по-прежнему росли изобильно, но, видимо, его за много столетий до этого практиковали в Египте³⁷.

Барбадосские плантаторы также внесли свои собственные инновации, позволившие выжать максимум из этого крошечного острова и рабов. Их полное объединение мельницы и поля, а также жесткое разделение работников распределение обязанностей по времени стало важным поворотным моментом в культивации сахара. Их методы кардинально отличались от того, как Генри Дракс и другие плантаторы организовывали производство табака. Табак выращивался на маленьких участках земли, возделываемых белыми работниками, заключение договора с которыми обходилось вдвое дешевле, чем покупка африканских рабов. Произошедшее впоследствии восстание недовольных работников, которым нехватка места на острове больше не позволяла стать фермерами, сделало этот источник труда менее привлекательным. В итоге изобилие поставок африканских рабов склонило чашу весов в сторону отказа от белых работников на плантациях³⁸. В отличие от Бразилии, белые фермеры, выращивающие сахарный тростник, не стали частью барбадосской сахарной экономики.

Остров вернулся к старой средиземноморской модели, в рамках которой экологические ограничения уже вынужденно привели к подчинению труда капиталу. Но теперь это произошло с полным превращением продукта в товар, приводящим к обезличиванию рабочих. По словам Барри Хигмана, это была «сахарная революция» и, прежде всего, революция в социальных отношениях³⁹. В то время как ввоз рабов увеличился в 1660-х годах более чем вдвое, значительная часть белых поселенцев, для которых больше не оставалось работы на Барбадосе, перебрались на другие карибские острова и в Северную Америку. Прочное разделение по расовому признаку пролегло между владельцами плантаций и их белыми начальниками с одной стороны и их рабочими с другой: капитал был белым, труд – черным. Голландцы, поставляющие африканских рабов, а также английские плантаторы, покидающие Барбадос, и евреи-сефарды, изгнанные из Бразилии, привели барбадосскую сахарную революцию и в другие части карибского региона. Сперва она распространилась на голландский Суринам, который с 1652 по 1667 год принадлежал англичанам, а потом на Ямайку, отвоеванную у испанцев в 1655 году и впоследствии ставшую важнейшим плантаторским островом Британии⁴⁰. Другие заметные барбадосские плантаторы, в том числе и вышеупомянутый Кристофер Кодрингтон, уехали на Антигуа.

Тем временем евреи и голландцы, бежавшие из Бразилии, основали новые колонии вдоль побережья Гвианы. Этот процесс начался уже тогда, когда сотни евреев-сефардов, вновь обратившихся к своей изначальной религии – им позволили сделать это в голландском Пернамбуку, – покинули Бразилию в страхе за свое будущее, после того, как управляющий голландскими владениями в Бразилии Иоганн Мориц был отозван в Европу в 1644 году. Вторая группа евреев-сефардов уехала десять лет спустя, после ухода из Бразилии Голландской Вест-Индской компании. Некоторые из них отправились в Голландскую республику, а некоторые – в голландские колонии на побережье Гвианы и на Карибы – в особенности на Барбадос и Французские Антильские острова. К ним присоединились еврейские эмигранты, бежавшие с Пиренейского полуострова от новой волны гонений, а также евреи из Гамбурга и Ливорно⁴¹.

В конце концов голландская Бразилия и волна миграции, последовавшая за ее падением, стали причиной революции на Французских Антильских островах, изначально, как и Барбадос, производивших табак, какао и индиго. Один из французских сахароделов, живущих в Пернамбуку, был назначен на должность управляющего Французскими Антильскими островами, получив задание устроить сахарную плантацию на острове Сен-Кристофер. В 1646 году на плантации уже шла работа: на ней трудилась сотня рабов и двести ремесленников, а также множество наемных и других работников⁴². Восемь лет спустя голландские корабли, набитые эвакуированными из Пернамбуку, прибыли на Мартинику, но вмешательство иезуитов, живущих на острове, отбросило их еще дальше – на французские Антильские острова. Иезуитам не понравилось присутствие знаменитых сахароделов, поскольку те были евреями и протестантами, и они вынудили управляющего изгнать новоприбывших на более гостеприимную Гваделупу⁴³.

Изначально Французские Антильские острова, как, преимущественно, и Барбадос, были населены работниками, которых принуждали к труду силой – по-французски их называлиengagé. Им приходилось на протяжении нескольких лет работать на плантатора, выращивавшего табак или индиго, прежде чем получить право на свой собственный участок. Это было частью французской политики, призванной укрепить уязвимые поселения при помощи колонистов. Вместе с переходом острова на выращивание сахара и притоком африканских рабов, которых поставляли голландцы, эти engagé были вытеснены из системы производства и утратили доступ к земле на Французских Антильских островах. Вскоре производство сахара на Гваделупе стало настолько обильным, что Жан-Батист Кольбер, министр финансов при правительстве Людовика XIV, известный как отец французского меркантилизма, получил донесение о надвигающейся нехватке кораблей для перевозки сахара во Францию. Скорее всего, решить эту проблему удалось при помощи контрабандистов. Но по-настоящему производство резко возросших объемов сахара сократились в тот момент, когда на Французских Антильских островах перестало хватать кораблей для перевозки рабов, необходимых для того, чтобы удовлетворить растущие аппетиты плантаторов⁴⁴.

По мере того как производство в Карибском регионе стремительно возрастало, бразильская сахарная промышленность начинала впадать в стагнацию, которая растянулась на целый век. До сих пор «сахарные рубежи» останавливались или даже погибали из-за экологических ограничений, перемены климата или военных вторжений, но ни один из этих факторов не имел отношения к Бразилии. Ее плантаторы просто не смогли воспользоваться преимуществом плодородной земли, изобильной водной энергии и многочисленных тягловых животных, а также миллиона африканских рабов, доставленных в Бразилию с 1700 по 1760 год – примерно столько же оказалось на Французских Антильских островах и в Британской Вест-Индии⁴⁵. Большая часть рабов на самом деле отправлялась на золотые и алмазные копи. Кроме того, бразильские плантаторы не сумели извлечь выгоду ни из растущих цен на сахар, ни из позиции нейтралитета, сохраняемого в частых войнах, в которые были вовлечены англичане, французы и испанцы. Бразильские сахарные поместья потеряли большую часть своих рынков во Франции, Британии и Нидерландах: этим странам, и в особенности Британии, были интересны золото и алмазы, а не сахар, который они производили в своих карибских колониях⁴⁶.

К концу XVIII столетия, когда спрос на бразильский сахар наконец восстановился, лишь 5 % мельниц Пернамбуку приводились в движение водой и лишь немногие валки были окованы железом, тем самым обрабатывающая способность и дробящая сила на предприятиях были серьезно подорваны⁴⁷. Леса истощились, но вместо того чтобы прибегнуть к сжиганию багассы, бразильские плантаторы решили двигаться вглубь страны, уничтожая еще больше лесов независимо от качества древесины. Практика сжигания леса на местах, предназначенных для посадки тростника, позволяла сберечь навоз, но заставляла плантаторов использовать еще больше земли, поскольку участки, на которых был применен этот способ, оставались невозделанными в течение следующих нескольких лет, пока пострадавшая от огня почва не восстанавливалась. Это не только привело к масштабному уничтожению лесов, но и оказалось очень неэкономно. Рабам приходилось преодолевать большие расстояния, отделяющие их от полей сахарного тростника, в то время как сахарным поместьям нужно было конкурировать за рабочую силу с золотыми и алмазными копями, а за скудную древесину, идущую на растопку – с кожевенным производством. Доходность снизилась, и многие мельницы пришлось закрыть в 1780-х годах⁴⁸. К тому времени Бразилия как экспортер уже уступала Сан-Доминго и Ямайке.

Рабы

Вследствие войн против гегемонии Габсбургов, рабство, принесенное испанцами и португальцами на американский континент, распространилось на голландские, английские и французские колонии. Для испанцев и португальцев рабовладение было древним институтом, за время существования которого церковь успела смягчить наиболее неприятные последствия, вытекающие из обезличивания людей, превращенных в собственность. На американском континенте Католическая церковь продолжала противостоять обезличиванию рабов в условиях плантационного капитализма, требуя от католических монархов облегчить процесс крещения порабощенных подданных. С другой стороны, рабовладельцы-протестанты не подпадали под обязательство заботиться о душах своих рабов, и это, на фоне глубоко религиозной Европы того времени, дает нам ужасающую картину исключительно бесчеловечного характера новой капиталистической системы рабства.

Главным пунктом назначения для порабощенных африканцев были сахарные плантации, куда отправляли по меньшей мере половину, а, возможно, и две трети из приблизительно 12,5 миллионов людей, плененных в Африке и перевезенных через Атлантический океан⁴⁹. Из-за стремительно возраставшего спроса на сахар в Европе корабли работорговцев не могли справиться со спросом на рабов, и это особенно ярко проявилось в дни расцвета сахарного производства на Сан-Доминго в конце XVIII века, когда в погоне за товаром корабли французских рабовладельцев достигали восточного побережья Африки⁵⁰.

Во второй половине XVIII века по средним годовым показателям более шестисот тысяч порабощенных людей трудились на карибских и бразильских сахарных плантациях или выполняли подсобные работы, например, пасли скот, который вращал жернова мельницы, перевозили сахар в порты и присматривали за полями, на которых выращивалось продовольствие (лишь 30–40 % земли стандартного сахарного поместья в Вест-Индии могло быть отдано под сахарный тростник, на остальных участках растили продовольственные культуры и пасли скот)⁵¹. Рабам также приходилось строить и поддерживать инфраструктуру поместья, в том числе проводить ирригационные или дренажные работы. По возможности это делалось не в сам сезон жатвы, представлявший собой «узкое окно» в календаре работ на плантации, когда одновременно приходилось справляться с трудоемкой ручной рубкой тростника и транспортировкой, помолом и кипячением сока, поскольку на доиндустриальных плантациях было довольно мало возможностей избежать необходимости в рабочей силе в сезон помола.

Жестоко разлученные со своими семьями, в отрыве от своих общин и от своей земли, порабощенные вели «современную жизнь», как указал Сирил Джеймс, знаменитый тринидадский историк. О современности он говорил в том смысле, что родственные связи этих людей были уничтожены, большая часть их еды и одежды импортировалась, а детальное разделение труда и управление временем объединяли их даже сильнее, чем европейский пролетариат в то время⁵². Должно быть, плененные африканцы считали свою участь жестоким исходом проигранной ими войны или последствием набега на их родную деревню или город. Порабощенным женщинам приходилось куда хуже, чем мужчинам. Вопреки возможным ожиданиям современных читателей, тяжелую работу в поле выполняли в большинстве своем именно женщины, в то время как бондарями, каменщиками и плотниками, а также сахароварами, как правило, были мужчины. Работа была каторжной, дни, проведенные в полях, изнурительными, а жар в варочных отделениях – невыносимым. Женщины, родившие ребенка, возвращались в поле уже через две недели после родов и часто несли дитя с собой на спине⁵³.

В Атлантике сахарные плантаторы не только выжимали максимум труда из своих рабов, но и заставляли их выращивать свою собственную еду. Этим приходилось заниматься по вечерам или в воскресенье, хотя вне сезона помола еду выращивали и субботние вечера. Колониальные власти признали, что получающейся еды никак не могло хватать для полноценного пропитания. Когда Иоганн Мориц своими глазами увидел, что сахарная монокультура в Пернамбуку представляет для рабов угрозу недоедания и даже голода, он велел владельцам сахарных поместий высадить по двести кустов кассавы в расчете на раба, что, впрочем, не принесло значительных результатов⁵⁴. На Французских Антильских островах Кольбер пытался улучшить условия питания, включив в свой «Черный кодекс» (1685) статью о полной ответственности хозяев за содержание своих рабов. Но это, опять же, почти не оказало положительного эффекта. По словам Жана-Батиста Лаба, монаха-доминиканца, в сезон помола у рабов едва хватало времени, чтобы поесть, не говоря уже о том, чтобы сажать растения⁵⁵. Он знал это, поскольку был не только священником, но и сахарным плантатором, инженером и экспертом в вопросах, связанных с Карибскими островами в XVII веке. Отвратительные условия труда на карибских сахарных островах не были тайной для Европы и даже вызывали некоторую озабоченность. В следственном отчете об условиях жизни рабов, направленном в 1737 году в британский парламент, делался вывод о том, что их питание оставляло желать лучшего и было причиной сократившейся доходности в сахарных колониях⁵⁶.

Плохие стандарты питания, а точнее говоря, самое что ни на есть недоедание, увеличили восприимчивость рабов к ряду заболеваний, включая бери-бери, представляющее особую опасность для рабынь в период беременности. Смертность резко возрастала каждый год в августе – этот месяц был известен как «месяц голода», поскольку урожаев с участков, на которых выращивались продовольственные культуры, в это время было совершенно недостаточно. Зубы эксгумированных скелетов свидетельствуют об этом периоде голода и следующей за ним голодной смерти, вызванной рационом из зерновых и мелассы с очень небольшим количеством мяса⁵⁷. Рабам приходилось есть крыс, ящериц и змей, истребляемых по приказу плантаторов. Отец Лаба, содрогавшийся от омерзения при мысли о поедании этих животных, пишет о том, как устанавливал в тростниковых полях ловушки, предотвращая появление этих вездесущих вредителей, которые плодились с угрожающей скоростью и нападали на рубщиков тростника. А чтобы рабы не вздумали ловить животных и продавать их, он давал денежное вознаграждение за каждую крысу, которую специально назначенные работники находили в ловушках. Между прочим, воспоминания Жана-Батиста Лаба – лишь одно из многих свидетельств того, что среди рабов существовала монетарная экономика⁵⁸.

Рабам часто удавалось создать свою экономику производства продуктов питания, чтобы справиться с недоеданием, на которое их обрекали плантаторы. Возможно, маниока и плантаны (райские бананы) были единственной едой, которой рабов кормили плантаторы, как отмечал Джон Габриэль Стедман, шотландский офицер голландского происхождения, посетивший Суринам в 1770-х годах⁵⁹. Впрочем, африканским рабам удавалось выращивать ямс, сорго, прос, рис и арахис. Они превращали маленькие дворы вокруг своих хижин в огороды, держали домашнюю птицу, а иногда даже коз и свиней. Если им улыбалась удача – как тем рабам, что трудились в поместьях неподалеку от побережья Барбадоса, – они могли поймать несколько крабов или наловить рыбы⁶⁰. Как именно африканские рабы провезли в Америку семена и злаки, остается для нас тайной; возможно, они пронесли семена, включая рис, на борт тайком, в волосах, или сумели собрать растительный материал, от которого избавлялись рабовладельцы, отплывавшие на своих кораблях из карибских портов⁶¹. В любом случае, благодаря знакомству с овощами и фруктами, рабы по крайней мере получали какие-то витамины, – которые, кстати, часто отсутствовали в рационе плантаторов, поскольку те даже не догадывались об их необходимости⁶². Постепенно возникла креольская кухня, основанная на овощах и растительном масле, и ее блюда проникли даже в дома плантаторов; кроме того, без опыта рабов европейцы, возможно, даже не смогли бы выжить в своих сахарных колониях.

И хотя времени, отпущенного на то, чтобы рабы могли позаботиться о своем пропитании, совершенно не хватало, они умудрялись успешно выращивать и впоследствии даже продавать еду. В течение XVIII века американские плантаторы часто признавали имущественные права рабов на возделываемые ими придомовые участки, и даже позволяли завещать их друзьям или родственникам. В любое время, свободное от работы в своих собственных дворах, они могли выполнять дополнительную работу на плантациях, скажем, собирать дрова или плести веревки. Они также могли заработать денег, научившись плести корзины или изготавливать гончарные изделия⁶³. Так на карибских островах зародилась городская рыночная экономика, позволяющая женщинам, сбежавшим с плантации, зарабатывать на жизнь, и при этом не попасть обратно в руки хозяев⁶⁴.

Если рабам, родившимся в Вест-Индии, выживать было трудно, то среди новоприбывших африканцев смертность была поистине катастрофической. По словам преподобного Роберта Робертсона, который в начале XIX века пребывал на острове Невис, примерно две пятых от общего числа порабощенных африканцев умерли в течение первого года работ на плантации. Многие прибывали на остров, уже находясь в ужасном состоянии. Например, Стедман собственными глазами видел, что у рабов, привезенных на побережье Суринама, кожа буквально свисала с костей⁶⁵. Искалеченные еще до прибытия, в условиях жизни на плантации многие рабы кончали с собой. Англичанин Ричард Лигон, изгнанный роялист, живший на Барбадосе в середине XVII века, казалось, приходил в смущение от того, что рабов совершенно не волновала их собственная жизнь. Он вспоминал, что многие совершили самоубийство, чтобы избавить себя от ужасной судьбы и вернуть свои души в землю предков⁶⁶. Вот что писал ямайский плантатор Уильям Бекфорд в конце XVIII века: «Одни отваживаются, невзирая на страх, броситься в кипящий котел, другие прибивают себя к дверям и деревьям, иные ныряют в стремительные речные потоки, а некоторые оканчивают свое безвыходное существование при помощи ножа»⁶⁷. Стедман, современник Бекфорда, сообщает о столь же ужасающих событиях в Суринаме, где рабы прыгали к кипящие котлы с сахаром, чтобы освободиться от жестоких хозяев, испытывая мрачное удовольствие от осознания того, что их мучители понесут финансовые убытки⁶⁸.

Но всепроникающая нищета, садизм надзирателей, постоянный голод и необычайно долгие рабочие дни встречали сопротивление. Рабы боролись с практикой хозяев давать им имена по названию плантации: друг друга они называли своими африканскими именами. Кроме того, они сохраняли и поддерживали свои погребальные обычаи, свое пение, свои танцы, свою медицину, готовили свою еду, традицию отнятия ребенка от груди и свои религиозные верования. Межафриканский синкретизм возник на фоне общего опыта отрыва от Африки, сопротивления расизму и капиталистической эксплуатации⁶⁹. Женщины оберегали автономию над своими телами, прибегая к абортивным средствам, лишь бы их дети не рождались в рабстве; случалось такое и после того, как женщин насиловали надсмотрщики⁷⁰.

Сопротивление не ограничивалось психической, культурной и телесной сферой рабов – оно часто вырастало до поджогов сухого тростника. Несмотря на то что сгоревший тростник тоже можно было молоть, это требовалось делать без промедления, что не всегда удавалось плантаторам. Впрочем, такие поджоги немного облегчали жизнь рубщикам тростника, поскольку уничтожали или по крайней мере прогоняли крыс⁷¹. Если представлялась возможность, рабы могли устроить саботаж на мельнице, лишь для того, чтобы урвать минутку отдыха после изнурительной работы по восемнадцать с лишним часов в день, которой им приходилось заниматься во время жатвы. Если рабов брали на службу в дом, они могли отомстить за плохое обращение, отравив родственников хозяина⁷². Но чаще всего они поднимали восстания и сбегали, как делали рабы еще в начале XVI века на ранних плантациях на Сан-Томе и Эспаньоле⁷³. Сопротивление существовало всегда, и ему предстояло достичь своего апогея во время крупных восстаний рабов в Сан-Доминго (1791) и на Ямайке (1832), оба из которых сыграли в отмене рабства очень важную роль.

Уровень организованного сопротивления варьировался в зависимости от отношений между рабами. Различия в этническом происхождении и языке новоприбывших рабов уменьшали риск восстания, но тот момент, когда им удавалось преодолеть разногласия и начать организованное сопротивление, всегда наступал довольно скоро. На Барбадосе еще в 1675 году был раскрыт крупный заговор. Восстание планировали на протяжении трех лет, и плантаторы узнали о нем лишь благодаря предательству одной из рабынь⁷⁴. С того времени рабовладельцы на Барбадосе всегда были настороже, ожидая бунтов. Они превратили свои дома к крепости, сформировали ополчение и ввели письменные пропуска, которые их рабы должны были всегда иметь при себе, когда отлучались с плантации. На самом деле проверить неукоснительное соблюдение этого правила было невозможно, и рабы, пытавшиеся сбежать в столицу Барбадоса, Бриджтаун, часто подделывали пропуска⁷⁵. Во французских колониях действовала статья «Черного кодекса», запрещавшая любой контакт между рабами, служившими разным господам, призванная предотвратить мятежные заговоры или хотя бы помешать им, но она была столь же неэффективной. Из-за жизни в постоянном страхе мятежа плантаторов пугал даже бой барабанов, на котором играли рабы. Плантаторы опасались, что, ударяя в барабан, они обмениваются друг с другом тайными сигналами, а потому запрещали им играть⁷⁶.

В Бразилии, Гвианах и на Ямайке, где сбежать было проще, чем на маленьком и интенсивно возделываемом острове Барбадос, количество маронов (сбежавших рабов) исчислялось тысячами. На Ямайке военные экспедиции, отправленные для возвращения рабов, обернулись для англичан катастрофой. Причиной тому был не только непроходимый ландшафт. Мароны оказались хорошими тактиками, ведь многих из них продали в рабство, захватив в плен на родине в ходе войны. У англичан не оставалось иного выбора, кроме как признать независимость некоторых из самых мощных общин маронов, которые взамен обещали поддерживать систему плантаций, захватывая в плен и возвращая других беглых рабов. В 1760 году Тэки, принц из народа фанти, жившего на территориях, где сейчас находится Гана, и Апонго, вождь из Дагомеи, сумели организовать восстание, охватившее весь остров, и если бы общины маронов не пришли на помощь британским войскам, оно могло бы положить конец британской власти на Ямайке⁷⁷.

Для колониальных властей Голландской Гвианы сопротивление рабов было не менее волнительным испытанием. Рассказ Джона Стедмана об экспедициях его полка в Суринам и битвах с маронами свидетельствует о сложности и упорстве их общин, которые колониальные войска не смогли уничтожить и лишь заставили уйти глубже в лес. Напротив, беглые рабы могли ожидать самых страшных наказаний – например, им могли отрубить ногу – наказание, пережить которое удавалось не многим⁷⁸. В Сан-Доминго тысячи маронов жили в горах, представляя собой реальную угрозу плантаторам, из-за риска объединения рабов и местного населения для борьбы с общим врагом. Раздражение местных жителей стало особенно заметным после того, как в 1763 году sang mêlés, полукровки, рожденные от порабощенных африканцев и их господ, часть которых стала преуспевающими плантаторами индиго, лишились права не только на работу в государственных службах, но и права заниматься профессиями, требовавшими обучения, причем это ограничение распространялось и на получение образования во Франции⁷⁹.

Жестокие наказания использовались повсеместно и продолжались до самого конца плантационного рабства. Чтобы добиться покорности, новоприбывшие смотрители плантаций были вынуждены принимать участие в пытках рабов за малейшие нарушения. Вскоре они забывали о своей человечности и погружались в страшную реальность плантаций⁸⁰. Одним из них был шотландец Захария Маколей, которого в возрасте шестнадцати лет отправили на ямайскую плантацию. В своей автобиографии Маколей вспоминает, как прошлой обычные для того времени путь от ужаса и жалости к находящимся в рабстве до того, что стал «бессердечным и безразличным, способным говорить о них с легкомыслием, в достаточной степени свидетельствующей о безнравственности»⁸¹. Тем временем в Англии его зять Томас Бабингтон сумел направить его на истинный путь через движение за отмену рабства. Захария послужил этому делу с отличием, сперва как губернатор Сьерра-Леоне в 1790-х годах, а впоследствии как ведущий борец за отмену рабства в Англии, а также основатель и редактор издания «Ежемесячный обозреватель борьбы против рабства» (Anti-Slavery Monthly Reporter).

Сопротивление рабов и возникшее в Британии движение за отмену рабства, значение которых неуклонно возрастало, ясно показали рабовладельцам, что торговля людьми представляет для них политическую проблему. В то же время их доходы сокращались, поскольку на рабовладельческих рынках поднимались цены, подстегиваемые растущим спросом на сахар и высокой смертностью на плантациях. Кроме того, плантаторы поняли, что в британских колониях Северной Америки численность рабов продолжала увеличиваться, хотя новых поставок пленных из Африки уже не было. Это стало важным аргументом борцов за отмену рабства, утверждающим, что запрет работорговли вынудит хозяев обращаться со своими рабами более гуманно, чтобы сохранять конкурентоспособность на протяжении долгого времени. Плантаторы почувствовали, что ветер меняется, и у них больше не остается выбора, кроме как снизить смертность и повысить рождаемость рабов. На Барбадосе плантаторы в 1786 году издали манифест, в котором в общих чертах описали меры для улучшения положения рабов и призвали рабынь рожать больше детей⁸². В действительности в последней четверти XVIII века Барбадос был единственным карибским островом, где численность рабов практически стабилизировалась без внешних поставок.

Важно отметить, что сахарные плантации были намного более смертоносны, чем табачные и хлопковые поместья – к концу XVIII века ежегодная смертность на сахарных плантациях варьировалась от 4 до 6 %⁸³. Недоедание в сочетании с изнурительными условиями труда приводило к тому, что смертность среди младенцев была экстремальной даже для эпохи, привычной к тому, что большинство детей не доживали до пяти лет. Многие новорожденные умирали от судорог, вызванных нехваткой кальция и магния, приводящей к спазму челюсти, из-за которого ребенок не мог пить грудное молоко⁸⁴. Тем временем столбняк убивал десятки людей из-за использования большого количества навоза на полях и из-за близости жилищ рабов к загонам для скота. Кроме того, работники таскали навоз на поля в больших корзинах, держа их на голове⁸⁵, а рубщики тростника страдали от укусов крыс и змей. На уровень смертности также влияла неподходящая одежда, плохое качество жилья, отсутствие обуви, сильные ожоги и несчастные случаи во время помола тростника на мельницах: истощенные рабы засыпали, закидывая в мельницу тростник, и получали ужасные травмы, когда их руки или рукава попадали в валки. Как правило, рядом находился смотритель с топором, отрубавший руку, чтобы раба не затянуло в мельницу целиком.

Непосредственную опасность для рабов представлял и общий уровень невероятного насилия, царившего во всем Карибском регионе. Практически каждая европейская война переходила на эту часть света, поскольку маленькие острова были легкой добычей, а большие не получалось оборонять от рейдов. Например, в ходе вторжения французов на Ямайку в 1694 году было уничтожено более пятидесяти сахарных мельниц и захвачено две тысячи рабов. Годы войны за испанское наследство (1701–1714) стали необычайно тревожным для плантаторов и имели ужасающие последствия для их рабов, которых никто не защищал, пока англичане бомбили Гваделупу, а французы высаживались на Ямайке, грабили Сент-Китс и разоряли Невис и Монтсеррат. В ходе каждой войны пираты, действовавшие с разрешения своих сюзеренов, захватывали множество кораблей. Например, за один месяц в 1704 году из 108 кораблей, отчаливших из Барбадоса и с Подветренных островов, сорок три были захвачены французами⁸⁶.

Семилетняя война (1756–1763) и Англо-французская война (1778–1783) в очередной раз потревожили морские пути: когда корабли сбивались с курса, сахар гнил в портах у берега, а людям не поступала еда. В 1780-х годах череда разрушительных ураганов нанесла страшный вред жителям всего региона и унесла жизни десятков тысяч рабов⁸⁷. На эти десятилетия пришелся пик жертв с 1688 по 1813 год почти непрерывной войны. Карибский регион был рубежом колониального капитализма – адом, полным пуль, кнутов, голода и болезней, принесшим большей части тех, кто невольно в него попал, лишь страдания и безвестную гибель, но сказочно обогатившим горстку счастливчиков.

Плантаторы

Неудивительно, что сумевшие выжить и озолотиться плантаторы предпочитали наслаждаться своим богатством в более благополучной обстановке. Например, влиятельные плантаторы с Барбадоса перевезли свои семьи и капиталы в Новую Англию и, в частности, в Южную Каролину, где половина белых поселенцев происходила из Вест-Индии⁸⁸. Ведя праздную жизнь аристократов, многие из них сделали рабство обычным делом в своем новом доме.

В то время как североамериканские колонии предоставляли английским сообществам, прибывающим из-за границы, пространство для развития, Вест-Индия сохраняла культурную и экономическую зависимость от Британии. Ни одна из голландских, французских или британских карибских общин не была достаточно большой, чтобы проспонсировать создание центра высшего образования. Еще в XVII веке семьи успешных плантаторов посылали своих сыновей учиться в Англию, в Кембридж или Оксфорд, или, в Гарвард, расположенный в Массачусетсе и открывший свои двери в 1636 году. Эти плантаторы с университетским образованием занимали высшие административные должности.

Кристофер Кодрингтон, о котором мы уже говорили, был одним из них. Его дед, родившийся в семье английских магнатов, стал преуспевающим барбадосским плантатором. Его отец был командующим войсками на Подветренных островах, и Кристофер пошел по его стопам, став там губернатором. Он родился в 1668 году на Барбадосе, учился в Оксфорде, бегло говорил по-французски и сражался на стороне голландского штатгальтера и английского короля Вильгельма III во Фландрии против армии Людовика XIV, французского «Короля-солнце», прежде чем с неохотой вернуться в Вест-Индию и принять предложенный ему пост. Он надеялся при первой же возможности вернуться в Англию со славой и еще большим богатством, чем то, что он уже унаследовал, но этому не суждено было случиться, и он умер на Барбадосе в 1710 году в 41 год. Его похоронили в Часовне всех душ в Оксфордском университете, которому он завещал великолепную библиотеку⁸⁹.

Хотя Кодрингтон и сокрушался о своей долгосрочной служебной командировке в Вест-Индию, жил он там как принц. Плантатор-доминиканец Жан-Батист Лаба писал, что Кодрингтон передвигался по стране со свитой из восьми слуг, трубачами и рабами, которые торопливо следовали за его кортежем⁹⁰. Как в недоумении вспоминал Даниэль Дефо, для богатых плантаторов, отправляющихся на светский раут, это была стандартная практика⁹¹. Богатство белого населения Вест-Индии намного превосходило достаток североамериканских колонистов и в экономическом плане сделало Вест-Индию гораздо более важным регионом для Британии, чем Чесапик. Даже после банковского кризиса 1772 года, Войны за независимость США и катастроф, подобных ураганам 1780-х годов, белые жители Вест-Индии оставались гораздо богаче, чем жители любого британского поселения на американском континенте⁹².

Бриджтаун, второй по величине город в англоязычной Америке, оставался центром, откуда плантаторы пускались в свои рискованные авантюры, призванные основать новые сахарные плантации в Карибском регионе. Заметной фигурой среди них был Гедни Кларк-старший, прибывший из Салема в Массачусетсе и обосновавшийся в Бриджтауне к 1730-м годам. В 1742 году он посетил Лондон, где вступил в партнерские отношения с Генри Ласселлсом, известным спонсором сахарного дела, имевшим родных и имущество на Барбадосе. В 1762 году Гедни Кларк-младший женился на девушке из рода Ласселлсов и впоследствии сменил отца в качестве партнера в фирме Генри Ласселлса⁹³. Фирма продолжала поддерживать торговые связи с Новой Англией, а в 1751 году Гедни Кларк-старший даже принимал в своем барбадосском имении Джорджа Вашингтона и его брата, тоже принадлежавших к процветающей рабовладельческой семье из Виргинии⁹⁴.

Гедни Кларк-старший делал крупные вложения в Бербис и Демерару, голландские колонии на побережье Гвианы, ставшие новыми и жестокими сахарными игроками, к XVIII веку насчитывающими более 450 плантаций. Он и его сын вошли в число самых известных британских и американских инвесторов, вложив от £80 000 до £100 000 в одиннадцать плантаций. На протяжении столетий торговцы и предприниматели преодолевали границы стран в поиске новых возможностей для вложения средств и производства сахара, но с середины XVII века им все чаще приходилось приспосабливаться к меркантилистской экономической политике и основывать на ней свои действия. Гедни Кларк-старший полагал, что решил эту проблему, когда в 1775 году отправил сына в Амстердам учить голландский язык и получать голландское гражданство. Гедни Кларк-младший в конце концов устроился в Мидделбурге. Этот голландский «опорный пункт», принес им с отцом немалую выгоду, поскольку теперь они могли поставлять африканских рабов в Голландскую Гвиану и получать у голландцев ссуды под низкий процент. Впрочем, был здесь и недостаток: сахар, профинансированный деньгами голландцев, приходилось по фиксированной цене посылать на консигнацию держателям закладной – в Голландскую республику. Другой проблемой было то, что британская таможня рассматривала сахар из Демерары как иностранный продукт, облагаемый более высокими пошлинами. Поэтому такие плантаторы, как Кларки, продавали некоторое количество сахара из Демерары под видом барбадосского, таким образом обходя британские пошлины на иностранные продукты, а также контрабандой доставляли часть своего сахара, профинансированного голландскими деньгами, на Барбадос за счет своих голландских консигнаторов⁹⁵. Больше проблем плантаторам приносили разорительные восстания рабов, которые бушевали в Бербисе в 1763 и 1765 годах. Неспособность голландцев справиться с мятежами в своей колонии заставила Кларков посылать туда войска за свой счет. Явно разочарованные торговыми отношениями с Голландией, они в 1765 году начали инвестировать в Тобаго, очередной центр сахарного производства. Четыре года спустя, после смерти отца, Гедни Кларк-младший продал большую часть из своих одиннадцати плантаций в двух голландских колониях⁹⁶.

В то время как Кларки инвестировали в свои сахарные плантации, шли на риск и терпели убытки, их родственники Ласселлсы продолжали получать прибыль, поскольку торговцы и владельцы сахарорафинадных заводов, имеющие базы в Англии, зарабатывали на сахарной продуктовой цепи больше всех⁹⁷. Ласселлсы были особенно преуспевающей династией среди всех барбадосских плантаторов. Первый представитель их семьи прибыл на Барбадос в 1648 году, а две последних плантации на острове, принадлежавшие Ласселлсам, были проданы только в 1975 году. Генри Ласселлс (1690–1753), проживший часть жизни на Барбадосе, был дальновидным дельцом, широко предоставлявшим ссуды и займы плантаторам и работорговцам Вест-Индии. Он также был одним из двадцати четырех директоров Британской Ост-Индской компании⁹⁸. Его сын, Эдвин Ласселлс (1713–1795), получивший образование в Кембридже, стал первым бароном Хэрвуд и построил великолепный Хэрвуд-хаус в графстве Уэст-Йоркшир. Если изначально семья Ласселсов не инвестировала в прямое управление плантациями, то Эдвин и его братья решили отказаться от этого принципа, когда цена на плантации сильно спала вслед за банковским кризисом, поразившим Лондон и Амстердам в 1772–1773 годах. Они быстро приобрели у должников, не выполнивших обязательств, поместья, в том числе и плантации Гедни Кларка-младшего, которому пришлось умолять своих родственников-Ласселлсов оказать ему поддержку ради выживания его семьи⁹⁹.

Еще одним представителем этого поколения плантаторов был Уильям Бекфорд, ставший одним из самых могущественных людей в Британии своего времени. В юности Уильям изучал медицину в Лейдене и Париже, а в возрасте двадцати семи лет отправился на Ямайку, чтобы присматривать за собственностью семьи; вскоре он приумножил собственность, забрав плантации должников, нарушивших обязательства по выплате долга. Свою блестящую карьеру он окончил на посту мэра Лондона; он также дружил с премьер-министром Уильямом Питтом-старшим. Два его брата Бекфорда уже сочетались браком с девушками из аристократических семей, и так же предстояло поступить его единственному сыну и наследнику, названному Уильямом в честь отца¹⁰⁰.

Не столь заметным, но все же укоренившимся было колониальное лобби примерно семидесяти членов парламента, которые либо владели плантациями, либо делали значительные вклады в рабовладельческую коммерцию, либо выдавали займы в Вест-Индии. Самая большая доля их капиталовложений приходилась на Ямайку, за которой следовали Барбадос, Сент-Кристофер и Антигуа. Несмотря на незначительное меньшинство, они имели очень значительное влияние в парламенте благодаря своему необычайно профессиональному лоббирующему аппарату¹⁰¹.

Романы «Мэнсфилд-парк» (1814) Джейн Остин и «Джейн Эйр» (1847) Шарлотты Бронте дают нам представление о том, как прочно британский правящий класс был вовлечен в экономику Вест-Индии и насколько глубоко – вплоть до доступа к королевской семье – вест-индские плантаторы проникли в британский правящий класс. Генри Ласселлс, шестой граф Хэрвуд, женился на принцессе Марии, дочери короля Георга V. Фильм 2019 года, связанный с популярным сериаломBBC «Аббатство Даунтон» (2010–2015), частично снимался в замке Хэрвуд, правда, зрителям ни единым словом не намекают на то, что каждый камешек в этом замке был оплачен рабским трудом¹⁰².

С XIII века на протяжении почти пяти столетий сахарного капитализма его движущей силой оставалось сочетание невероятной доходности торговли сахаром, работы искусных сахароделов, капитала для строительства мельниц, а также безжалостной эксплуатацией труда и инициативой правительств, стремящихся к увеличению прибыли. Капитал и мастерство сахароделов прошли через Восточную, Юго-Восточную и Южную Азию, охватили Средиземноморье, пересекли Атлантический океан и из Бразилии дошли до Вест-Индии и Французских Антильских островов. Но пока французское и английское правительства перестраивались на торговлю сахаром как новый национальный проект и законодательно регулировали тарифы, они не вовлекались в его производство и маркетинг, в отличие от крестоносцев, мамлюков и португальских и испанских властей, как мы видели в главах выше. Атлантическая экономика процветала благодаря круговороту людей, финансов и знаний, обходя международные торговые запреты самых могущественных европейских государств. Широкое распространение получила контрабанда, зачастую незаменимая для выживания, добычи еды и других необходимых товаров¹⁰³. Такие семьи, как Кларки, были вовлечены в работорговлю в Каролине, а также вели дела в Салеме, Мидделбурге и Лондоне. Под бой военных барабанов Кристофер Кодрингтон и Жан-Батист Лаба наслаждались обедом и весело болтали по-французски. Плантаторы вовлекались в национальные интересы, а самые крупные из них полагали, что это политика должна служить их обогащению, а не наоборот.

Выгода Европы от сахара

Крупные европейские порты процветали благодаря торговым связям с Атлантикой. Например, Бристоль, второй город Англии, к 1790 году получал 40 % своих богатств от деятельности, связанной с рабами – и по большей части с сахаром¹⁰⁴. Подобно впечатляющим зданиям XVIII века в Бордо и Нанте, бристольская Площадь королевы – Квин-сквер – или Родни-стрит в Ливерпуле все еще служат свидетельством богатства, обретенного благодаря этой торговле. В Нидерландах десятки домов, растянувшихся вдоль роскошных амстердамских каналов, были построены на деньги, заработанные эксплуатацией рабов на плантациях или путем обработки сахара, кофе и табака. Список дополняют Лондон, Глазго и нидерландский Мидделбург, а также города, которые не сразу ассоциируются с богатством, нажитым на рабах, такие как Гамбург или бельгийский Остенде, где торговцы возводили великолепные особняки, таким образом демонстрируя свое состояние, нажитое благодаря торговле, в основе которой лежал рабский труд. И, конечно же, торговцы и плантаторы владели не только роскошными домами в городах, но и претенциозными дворцами в сельской местности¹⁰⁵.

Атлантическая торговля, основанная на рабском труде, была важна не только для богатых торговцев портовых городов. Например, к началу XIX века вест-индская сахарная экономика эксплуатировала более трехсот тысяч рабов, и еще десятки тысяч трудились на британских сахарорафинадных заводах, а также портовыми грузчиками и брокерами. Если говорить о ее месте в британском государстве, то сахарная отрасль уступала только шерстяной промышленности страны¹⁰⁶. В частности, владельцы сахарорафинадных заводов забирали себе значительную долю добавленной стоимости, тем самым извлекая выгоду из своего положения привратников британского рынка, практически закрытого для импорта сахара из других европейских стран¹⁰⁷. Отец классической экономики, Адам Смит, полагал, что эта гигантская отрасль была выгодной только из-за своей монополии и, следовательно, за счет потребителей; его аргумент был подтвержден некоторыми историками два столетия спустя. Когда в 1773 году колониальный спекулятивный пузырь лопнул, высокий уровень протекционизма в отношении вест-индского сахара, равно как и гигантские военные затраты, призванные поддержать положение Британии на американском континенте, как кажется, опровергли утверждение о том, что колонии повесили мельничный жернов на шею Британии¹⁰⁸.

На самом деле стремительно растущая и в подавляющем большинстве своем основанная на рабском труде атлантическая коммерция внесла огромный вклад в жизнеспособность британской экономики. Она помогла покрыть резко возросший государственный долг страны, вызванный ее глобальными завоеваниями, причем иностранные вклады, сделанные прежде всего голландскими коммерсантами, в 1780-х годах составляли менее 10 %¹⁰⁹. Что касается британского экспорта, то ориентация на Атлантику оказалась жизненно важна для страны после того, как Франция, страна с втрое большим населением и превосходящая Англию в военном плане, закрыла для нее европейский рынок. В то время как самая крупная промышленная отрасль Британии – шерстяная – лишилась покупателей на другом берегу Ла-Манша, она же обрела новых в Вест-Индии и среди быстро растущего британского населения в Северной Америке. В 1776 году, когда Соединенные Штаты провозгласили свою независимость, экспорт в Африку и на американский континент составлял более трети всего экспорта Британии, а импорт из этих частей света – более половины всего импорта страны. В то же время зависимость Британии от атлантического импорта, основанного на рабском труде, распространялась не только на табак, сахар, хлопок и индиго из ее собственных колоний, но и на растущий импорт золота из Бразилии¹¹⁰.

Более того, атлантическая торговля, основанная на рабском труде, предлагала высокую прибыль от инвестиций. В одной из своих работ Барбара Солоу приходит к выводу, что в Вест-Индии эта прибыль была минимум в четыре, а максимум в семь раз выше, чем в самой Британии¹¹¹. В Голландской республике, с ее обилием капитала, атлантическая торговля сулила намного более высокую прибыль, чем торговля внутри страны, где процентные ставки составляли примерно 2,5 %. Точно так же во Франции торговля, связанная с длинными расстояниями, как кажется, была более привлекательной для инвестиций, чем экономическая активность внутри страны¹¹². По сравнению с Португалией и Испанией в Голландской республике и Франции атлантическая экономика была намного теснее связана с самыми динамичными частями экономики метрополии, такими как судостроение, обработка товаров, поступавших из тропиков, а также банковская и страховая отрасль¹¹³.

Британия, Северная Америка и Вест-Индия образовали уникальный «экономический треугольник», в котором Британия производила промышленные товары и услуги, Северная Америка предоставляла древесину, продукты питания и другие основные товары, а Вест-Индия выращивала продукты, характерные для тропиков¹¹⁴. В абсолютных величинах международная торговля Франции значительно превосходила торговлю Британии, и накануне Великой французской революции экспорт с Французских Антильских островов в 2,5 раза превышал экспорт из Вест-Индии. По сути, доля антильской торговли во внутреннем валовом продукте (ВВП) Франции в 1780-х годах могла составить впечатляющие 9 %¹¹⁵. Но все же синергический эффект атлантической экономики был для Франции не столь велик, как для Англии.

Сахар был самым важным из всех тропических товаров, достигавших Европы, и на его примере мы можем увидеть, как работала атлантическая синергия. Британская сахарная отрасль, по всей вероятности, составляла 3 % ВВП страны в 1794–1795 годах, а во Франции этот показатель достигал сопоставимых 3,5 % накануне Великой французской революции¹¹⁶. Впрочем, во Франции сахарная отрасль не смогла раскрыть свой потенциал полностью. Французские города конкурировали друг с другом за налоговые привилегии от французского правительства себе в убыток. Бессистемная и локализованная фискальная политика Старого режима во Франции привела к упадку некогда знаменитой сахарной промышленности Нанта, а когда Сан-Доминго стал крупнейшим экспортером сахара в мире, сахарорафинадные заводы во Франции в лучшем случае находились в стагнации¹¹⁷.

Значительная доля сахара из Сан-Доминго отправлялась на сахарорафинадные заводы в Амстердам. Это можно объяснить очевидным преимуществом торговой политики Голландской республики в лице превосходных кораблей и обилия капитала, доступного под низкий процент¹¹⁸. В уязвимости французской сахарорафинадной отрасли, находящейся на грани краха, голландские Генеральные штаты увидели возможность восстановить выдающееся положение своей республики в европейской торговле сахаром и в 1771 году сократили налог на импорт иностранного сахара на 80 %. В какой-то мере это было сделано за счет голландских плантаторов в Суринаме и Голландской Гвиане. Однако, несмотря на огромные вложение голландцев в их сахарные и кофейные плантации в Суринаме и соседнем Бербисе, а также в Эссекибо и Демераре, поставки начали простаивать, в то время как на Сан-Доминго плантаторам удавалось производить сахар – равно как и кофе – в невероятных количествах и по более низкой цене. Импорт сахара в Амстердам из Суринама и Голландской Гвианы в 1770-х годах составлял около десяти тысяч тонн, в то время как импорт из Франции за это десятилетие на своем пике достигал примерно тридцати шести тысяч тонн¹¹⁹.

Это подтолкнуло Голландскую республику принять мудрое решение и резко снизить пошлины на ввоз иностранного сахара, при этом продолжая политику беспошлинного экспорта рафинированного сахара в пределах своих границ. На протяжении 1770-х годов амстердамские сахарорафинадные заводы приняли на работу четыре тысячи человек и переработали пятьдесят тысяч тонн сахара¹²⁰. Дордрехт, голландский город, имеющий прямую связь с Германией по речному маршруту, должно быть, нанял на свои семнадцать сахарорафинадных заводов сотни новых работников. Большую часть этих заводов основали немцы-лютеране в первой половине XVIII века¹²¹. В общей сложности экспорт сахара, произведенного трудом рабов, приносил Голландской республике десять миллионов гульденов ежегодно, и стремительно возраставшие объемы сахара текли к покупателям в глубь Германии – в основном через Рейн. Когда Адам Смит в своем «Исследовании природы и причин богатства народов» писал, что Голландская республика была богатейшей нацией в мире, а ее атлантическая торговля, основанная на рабском труде, составляла 5 % ВВП страны¹²².

Действительно, в то время как Британия в полном объеме пожинала плоды от синергии торговли сахаром, на европейском континенте рынок был поделен не только между Францией и Голландской республикой, но и другими странами. После 1770-х годов импорту сахара в Голландскую республику предстояло прийти в упадок, а вот ввоз сахара в Гамбург очень быстро возрос¹²³. Благодаря соглашению о торговле, заключенному между Францией и Гамбургом в 1769 году, город превратился в новые ворота для экспорта французского сахара, поставляемого на рынки Центральной Европы и России. Когда же в 1795 году французы оккупировали Голландскую республику, Гамбург завладел почти всей ее сахарной промышленностью, и к началу XIX века ежегодный импорт в город достиг отметки почти в пятьдесят тысяч тонн¹²⁴.

Сан-Доминго, Британская Индия и запрет на работорговлю

Движущей силой производства сахара в Атлантике конца XVIII века являлось возросшее потребление кофе, чая, лимонадов, конфет и выпечки, распространившихся, словно чернильное пятно, по северо-западной Европе, а также в Новой Англии и в городах Османской империи¹²⁵. Благодаря непрестанному похищению африканцев и распространению плантаций на новые плодородные земли производителям Карибского региона удавалось удовлетворить этот спрос. Расширение производства в Сан-Доминго и на Ямайке с лихвой компенсировало стагнацию сахарного производства в Бразилии и на меньших карибских островах. Уже сам по себе Сан-Доминго, отличавшийся удивительным плодородием, ежегодно производил почти восемьдесят тысяч тонн сахара – примерно треть объема, потребляемого в то время Европой¹²⁶.

Массовый приток порабощенных африканцев на плантации сталкивался с сопротивлением, встречавшим все более активную моральную поддержку со стороны свободных горожан колоний (т. е. свободных людей с небелым цветом кожи, порой – бывших рабов), которые из газет и других источников узнавали о том, что в Англии и в Северной Америке растет неприятие рабства. Одна из самых ранних, а возможно, и первая известная нам петиция с требованием отмены рабства получила распространение в квакерской колонии Пенсильвания в 1688 году. Вовлечение квакеров в борьбу против рабства, по иронии судьбы, началось на Барбадосе. Здесь держал свой магазин наиболее знаменитый из начавших эту борьбу квакеров – Бенджамин Лей, в то время также владевший рабами. Ему лично довелось наблюдать за жестоким отношением к рабам и скудностью их питания, и вскоре он сам стал пылким сторонником отмены рабства, а поселившись в Пенсильвании в 1731 году, начал свой одинокий крестовый поход против рабовладения. Остаток своих дней после смерти жены он провел как отшельник-вегетарианец в пещере, переделанной под жилище, где он также возделывал свой огород¹²⁷.

Идея бойкотировать товары, произведенные при помощи рабского труда, и отвергнуть их как греховную роскошь, не давала покоя квакерам. В своем «Прошении о бедных» (Plea for the Poor), написанном в 1764 году и опубликованном не ранее 1793-го, Джон Вулмен писал о связи рабства и общества потребления: простая и грубая одежда делает людей свободными, и ношение такой одежды само по себе становится знаком протеста против рабства¹²⁸. Несмотря на то что, в отличие от Вулмена и Лея, большинство собратьев-квакеров еще не были готовы к полному отказу от произведенных рабами товаров, они рассматривали альтернативы, а некоторые даже начали приобретать землю под производство кленового сиропа, не требующее использования рабского труда. Как отметил один из квакеров в своей газетной статье, производство кленового сиропа позволило бы стране сэкономить много денег¹²⁹. Бенджамин Раш, основатель американской психиатрии и один из пятидесяти шести человек, подписавших Декларацию независимости США, уверял, что миллионы акров земли можно засадить кленовыми деревьями и отдать эти участки мелким фермерам, которые будут делать надрезы на деревьях и собирать из них сок. Он написал об этом в открытом письме, адресованном в 1793 году Томасу Джефферсону, Первому государственному секретарю США. Раш изначально знак, к кому обратиться, ведь из отцов-основателей именно Джефферсон выступал за создание децентрализованного государства, опирающегося на мелких фермеров¹³⁰.

Письмо Раша к Джефферсону сопровождал постскриптум, содержавший отчет Генри Ботэма, имевшего плантации на Суматре, – он уже был упомянут в первой главе, – о производстве китайского сахара неподалеку от Батавии, яванской столицы. Опыт Ботэма был для Раша еще одним аргументом в пользу отказа от сахара из Вест-Индии¹³¹. За двадцать лет до этого, в 1773 году, в одном из своих сочинений Раш привел цитату из путевых заметок также упомянутого нами французского ботаника Пьера Пуавра, утверждавшего, что китайские рабочие «могли бы произвести вдвое больше сахара, чем добывается сейчас трудом несчастных негров»¹³²; к слову, английский перевод этих заметок распространился почти сразу после их появления. В том же сочинении Раш осудил рабство, влекущее за собой «всевозможное нарушение Закона и Евангелия», хотя в то время сам он все еще держал при себе раба и придерживался специфического мнения о том, что черная кожа африканцев была результатом болезни¹³³.

Сводки аргументов, подобные тем, что встречаются в письме Раша, быстро расходились по Атлантике благодаря торговым связям квакеров в Филадельфии и Лондоне, помогая превратить движение за отмену рабства в одно из самых заметных народных движений в Британии в 1780-х годах. В 1783 году Квакеры начали слать в парламент петиции за отмену рабства, расширив свое локальное движение до всемирного, основанного на работе с фактами и смитовской экономике. К тому времени Адам Смит уже высказался против аграрного рабства, назвав его отсталым; это утверждение он также распространил и на черное рабство, но сделал уже не столь убедительно¹³⁴.

Протесты против потребления «рабского сахара» стали поистине народным движением. Статья Уильяма Фокса, написанная в 1791 году, также осуждала потребление сахара, «замаранного человеческой кровью»; она вышла в двадцати пяти изданиях общим тиражом в пятьдесят тысяч копий, а с учетом распространения нелегальных версий статьи это число, возможно, достигало примерно 250 000. Послание было простым и ясным: «Если мы покупаем товар, мы участвуем в преступлении»¹³⁵.

Фраза «замаранный человеческой кровью» рождала неприятный зрительный образ с почти что каннибальскими коннотациями, а в случае сахарной отрасли она, должно быть, оказывала особо мощный эффект¹³⁶. Как писал кубинец Фернандо Ортис в своей знаменитой книге о табаке и сахаре как взаимных контрапунктах: «Сахар приходит в этот мир, не имея собственного имени»¹³⁷. Более того, у сахара, в отличие от табака, никогда не было индивидуальных качеств – например, особого аромата, имеющего уникальную связь с тем местом, где он был произведен. Как правило, до эпохи индустриализации разные виды сахара оценивались по степени очистки и размеру кристаллов. В то время как европейские бакалейные лавки в годы движения за отмену рабства рекламировали свои товары, упоминая источник их происхождения, скажем, дижонская горчица, кастильское мыло или ямайский ром, сахар они просто заворачивали в бумагу разного цвета, чтобы обозначить соответствующую степень очистки¹³⁸.

Настойчивое требование Фокса, обращенное к покупателям, также содержало прямое воззвание к женщинам, глубоко тронувшее их сердца. Как возвещал в 1790-х годах Уильям Уилберфорс, самый заметный в Британии борец с работорговлей, той роли, которую сыграли женщины в движении за отмену рабства, предстояло в дальнейшем придать импульс и женской эмансипации¹³⁹. Отказ от сахара отражался на всей стране и, по-видимому, даже на королевском доме, если верить карикатуре, на которой английский король, королева и их дочери, собравшись за столом, храбро потягивают горький чай без сахара. Впрочем, кроме полного отказала от сахара были доступны и иные альтернативы. Фокс, как и Раш до него, в американской версии своего знаменитого сочинения ссылался на наблюдения Ботэма, который, выступая в британском парламенте, говорил о том, что сахар, выращенный китайскими помольщиками на Яве, можно получить по более низкой цене, чем сахар из Вест-Индии¹⁴⁰.

Но реальная – и грозная – альтернатива «рабскому сахару» возникла в Индии. С 1772 года Британия захватила власть над Бенгалией, где англичане обнаружили некогда процветавшую сахарную экономику, разрушенную войной и голодом. Британская Ост-Индская компания быстро снизила пошлины на сахар и направила в Бенгалию своих представителей, чтобы те заплатили местным торговцам за сахар вперед. Последние, в свою очередь, имели в деревнях посредников, которые должны были покупать сахарный тростник, произраставший в полях, незадолго до жатвы¹⁴¹. Спустя несколько лет Бенгалия отгружала в Англию примерно десять тысяч тонн сахара. Несмотря на то что эта цифра была очень невелика по сравнению со 157 000 тонн, приходящими из Вест-Индии к началу XIX века, это было по крайней мере неплохое начало, послужившее фундаментом для дальнейшего роста поставок, поскольку закупаемый Британией сахар представлял собой лишь крохотную долю из оцениваемого в пятьсот тысяч тонн объема неочищенного сахара, ежегодно производимого в Индии в то время¹⁴².

Тем не менее, по словам предпринимателей-энтузиастов того времени, сахарный потенциал Индии использовался возмутительно неэффективно. Среди прочих об этом свидетельствует и Джон Принсеп – человек скромного происхождения, сколотивший в Индии баснословное состояние; он занимался добычей меди и чеканкой монет, производством индиго и чинца, а также морскими перевозками. В своих сочинениях он активно выступал за начало торговли с Индией, делая особый акцент на огромном потенциале производства сахара в Бенгалии¹⁴³. Другие тоже видели возможность изготавливать сахар на этом необъятном, густонаселенном и по большей части плодородном субконтиненте при помощи новейших западных методов и инновационного оборудования. Например, в докладной записке, направленной совету директоров Британской Ост-Индской компании, Уильям Фицморис, представившийся управляющим сахарных поместий на Ямайке, писал о том, как слабо показала себя Бенгалия в экспорте сахара. Главной причиной этого он видел безнадежно устаревшие мельницы-дробильни, которые производили сок настолько грязный, что он впадал в состояние преждевременного брожения еще до того, как начинался процесс кипячения¹⁴⁴. Внедрение практик изготовления сахара, принятых в Вест-Индии, могло невероятно увеличить объемы сахарного производства в Индии, заключал Фицморис.

Британская Ост-Индская компания начала поддерживать эксперименты с оборудованием из Вест-Индии и отправила в Калькутту выдающегося ботаника Уильяма Роксбурга, чтобы он исследовал иностранные, особенно китайские, разновидности сахарного тростника. И все же, несмотря на превосходный индийский климат и прекрасно подходившую почву, эксперименты с применением оборудования из Вест-Индии ни к чему не привели. До 1820-х годов европейская технология изготовления сахара не могла развиться настолько, чтобы превзойти традиционные способы, которыми пользовались индийские сахароделы. У британских плантаторов в Индии не было ни поместий, ни рабов, а тростник им приходилось покупать у местных землепашцев. Оказалось, что они не могут выдержать конкуренции с городскими сахарорафинадными заводами – мастерскими по изготовлению кхандсари, имевшими густую сеть посредников, покупавших у деревенских жителей растущий в полях тростник. Местная администрация Британской Ост-Индской компании, расположенная в Калькутте, подумывала о том, чтобы тоже отправить своих посредников на местные тростниковые поля и приобрести сырье для британских сахарных мельниц, но генерал-губернатор Чарльз Корнуоллис, занимавший свой пост с 1786 по 1794 год, отказался от этого решения. Сахар не представлялся ему стратегическим интересом Британии – в отличие от опиума, который отправляли в Китай в уплату за чай для британских домовладений¹⁴⁵.

Пока в Британии и Пенсильвании шли жаркие споры о том, как и чем заменить «рабский сахар», во Франции законность рабства подвергалась сомнению лишь маленькой и преданной своему делу группой литераторов, гордившихся тем, что они стоят в авангарде эпохи Просвещения. Самым примечательным примером созданной ими литературы стала «Философская и политическая история учреждений и торговли европейцев в обеих Индиях» (1777); вышедшая под редакцией Гийом-Томаса Рейналя, она содержала гневную критику рабства, высказанную ведущим философом Просвещения, радикалом Дени Дидро. Эта работа была широко распространена, выдержала десятки переизданий и была переведена на английский и голландский языки, но так и не привела к появлению мощного движения за отмену рабства во Франции, а в Голландской республике вообще не вызвала никакого эффекта. Сам факт того, что аболиционистское движение во Франции не получило столь же широкой народной поддержки, как в Англии, возможно, объясняет, почему оно приняло более радикальную форму, требующую немедленной, а не постепенной отмены рабства. Звездный час этого движения пришелся на дни Великой Французской революции: в 1791 году французские аболиционисты подали в революционное Национальное собрание петицию, требующую сейчас же отменить рабство, и в 1793 году республика приняла этот новый закон, запретив рабство во всех французских владениях.

Тем временем британский парламент двигался к запрету работорговли более осторожными и скромными шагами. Примерно к 1790 году даже те дельцы, чьи интересы были связаны с вест-индскими плантациями, признали, что продолжать торговлю людьми невозможно и что улучшение условий жизни рабов не терпит отлагательств. В 1792 году Палата общин проголосовала за отмену британской работорговли в течение пяти лет – что, по сути, по-прежнему позволяло осуществить последнее массовое пленение африканцев, призванное увеличить порабощенное население Вест-Индии. И все же Томас Бабингтон с ликованием писал своему тестю Захарии Маколею, действующему губернатору Сьерра-Леоне: «Мы с Гисборном просидели в галереи Палаты до шести утра. Постепенная отмена рабства принята большинством голосов, 238 против 85. Должно быть, количество петиций, поступающих день ото дня, производит впечатление на умы парламентариев»¹⁴⁶.

Пока в парламенте спорили об этом законе, на Карибах шло полномасштабное восстание крупнейшей группы рабов. Бунтовали и рабы, и свободные чернокожие жители Сан-Доминго, и весть об этом, словно ударная волна, расходилась по всей Вест-Индии, поражая плантаторов. Местные французы, которым удалось сбежать, разносили ужасные новости о том, что их гордая столица, Порт-о-Пренс, вместе с ее прекрасными домами, театром и остальными признаками европейской цивилизации, сгорели в пламени пожара¹⁴⁷. Из солидарности их тепло принимали британцы, жившие в Вест-Индии – по крайней мере до того, как в 1793 году Англия и Франция объявили друг другу войну. Акт о запрете работорговли, несмотря на значительное большинство, полученное в Палате общин, а также на блестящую речь премьер-министра Уильяма Питта-младшего, не прошел в Палате лордов, которая сперва отложила рассмотрение билля, а в 1793 году отклонила его. К этому времени казалось, что революцию в Сан-Доминго уже никак не остановить, и Британская Вест-Индия стала главным бенефициаром краха своего самого могучего соперника. Ямайка немедленно увеличила ввоз рабов¹⁴⁸.

Питт-младший делал все для того, чтобы сокрушить французскую революцию на Карибах; он был даже готов воспользоваться Британским флотом, чтобы сделать регион вспомогательным фронтом в войне с революционной Францией. Его правительство отправило в Сан-Доминго огромный экспедиционный корпус, но Туссен-Лувертюр сумел удержать свои позиции, получив из Парижа моральную поддержку революционного Национального собрания Франции. С 1793 по 1796 год правительство Питта послало на Карибские острова в общей сложности шестьдесят тысяч солдат, треть из которых направлялась в Сан-Доминго. Примерно две трети этой армии погибло, по большей части от желтой лихорадки¹⁴⁹.

В то время как тысячи британских солдат умерли, а британское правительство впустую потратило примерно двадцать миллионов фунтов на свои карибские военные кампании, у вест-индских плантаторов – многие из которых спокойно сидели в своих британских особняках – все было просто прекрасно. Эта пассивность не придала им популярности в глазах британской публики¹⁵⁰. В 1794 году в английских газетах можно было прочесть тревожные сообщения такого рода: «…до тех пор, пока из Англии не прибудет подкрепление, следует ожидать, что британцы будут обязаны эвакуировать население из всех своих новообретенных владений в Сан-Доминго, поскольку среди солдат и моряков на Ямайке смертность, вызванная желтой лихорадкой, столь велика, что уже не осталось достаточного количества бойцов, способных исполнять на упомянутом острове свой воинский долг»¹⁵¹.

Пока британские солдаты в огромном количестве погибали на другой стороне Атлантического океана, а сахарный бизнес продолжал процветать, вопрос об отмене рабства вообще исчез с политической повестки дня. С 1793 по 1806 год Британии с небольшими перерывали удавалось экспортировать в числе своей имперской продукции сахар с Мартиники и Гваделупы, а также с Сан-Доминго, к тому времени уже резко сократившему объемы своего производства. Кроме того, англичане захватили Голландскую Гвиану, Тринидад и Тобаго. Импорт сахара в Британию достиг пика накануне заключения Амьенского мирного договора в 1802 году. Британия практически завладела сахарной монополией на европейском рынке. Даже после того, как некоторые острова были возвращены Франции по условиям мирного соглашения, Британия продолжала контролировать большую часть карибской торговли сахаром, а британские плантаторы и торговцы были уверены, что огромные объемы получаемого ими сахара будет легко продать не только на родине, но и в континентальной Европе. Но для этого им требовались новые поставки африканских рабов, и потому они совершенно не были заинтересованы в запрете работорговли¹⁵².

Тем не менее, в 1806 году Континентальная блокада, предпринятая Наполеоном, закрыла и сахару, и другим британским товарам путь на европейский континент. Кроме того, рынок пополнился новыми серьезными производителями сахара, среди которых были Куба, Пуэрто-Рико и Луизиана. В эти годы наполеоновских войн корабли Америки, занявшей позицию нейтралитета, не боялись нападений Франции и ее союзников, таким образом сохраняя возможность доставлять грузы по более низким ценам, чем британские суда. Это также ослабило позиции Британии на глобальном европейском сахарном рынке. Помимо падения цен на сахар и отсутствия доступа к рынкам Европы, была и еще одна причина, по которой британские плантаторы больше не противились запрету на работорговлю: они считали, что, распространившись на всю Атлантику, этот запрет повредит только что зародившимся Кубинским плантациям намного больше, чем британским владениям. Вполне возможно, британские плантаторы просто считали, что у них уже достаточно рабов – и потому с работорговлей можно проститься¹⁵³.

Тем временем для поставок сахара из Ост-Индии, исчислявшихся уже не жалкими сотнями тонн, а примерно десятью тысячами, переизбыток карибской продукции на британском рынке ничего хорошего не сулил. Его импорт рухнул и полностью восстановился только после отмены рабства в Британской империи в 1834 году¹⁵⁴. Вест-Индия по-прежнему оставалась наиболее важным и выгодным заокеанским владением Британии, а ее плантаторы имели все такую же прочную поддержку в парламенте и могли сохранять дискриминационные пошлины на ввоз сахара из Ост-Индии. Они получали поддержку от владельцев британских сахарорафинадных заводов, также заинтересованных в немилосердных пошлинах на традиционный ост-индский сахар – кхандсари – который можно было напрямую продавать в розницу без дальнейшей рафинации. Между тем в 1813 году дополнительная пошлина в 25 % была наложена Британией на весь импорт сахара – кроме того, который поступал из Вест-Индии, что защищало рабовладельцев, которым приходилось приспосабливаться к условиям запрета на работорговлю. Очевидно, что эта мера была призвана подорвать позиции более дешевого сахара из Индии. Пошлины были могущественным оружием в руках тех, кто защищал вест-индский сахар в парламенте¹⁵⁵.

Но для индийского сахарного экспорта были и хорошие новости: он по-прежнему находил растущие рынки, в том числе и в континентальной Европе. Поскольку индийский сахар лишь с очень большим трудом преодолевал британскую таможню в течение двух десятилетий с 1813 года, британские торговцы начали отправлять его по морю в Гамбург, тем самым заменив им Францию в качестве главного поставщика Германии. 70 % сахара, выгружаемого в этом немецком «сахарном хабе», поступало из Британии, а половина этого объема происходила из Индии, наряду с возраставшими поставками из Бразилии и с Кубы.

Гамбург не только сохранил свое положение одного из крупнейших мировых центров рафинации сахара – производящие его знатные семьи города, такие как Шрёдеры, в скором времени заложили фундамент для новой банковской сети, охватившей весь мир. Они закрепились в нескольких европейских городах, а их фирмы открылись на американском континенте и даже в Батавии и Сингапуре. Лондонская отрасль этой семейной фирмы сыграла важную роль в кубинской торговле сахаром и в строительстве железных дорог на острове. В первой половине XIX века все большая доля сахара, поступавшего в Гамбург, приходила с Кубы, сперва через Соединенные Штаты, а потом, с 1820-х годов, непосредственно с острова. Кроме того, Гамбург получал все больше сахара из Бразилии¹⁵⁶.

Так возникла совершенно новая торговая конфигурация, в которой Французские Антильские острова и Британская Вест-Индия быстро утратили свое положение ведущих поставщиков сахара на европейский рынок. Новые «сахарные пояса», обеспечивающие североатлантический рынок, появились на испанских Карибских островах, в Индии и Луизиане. И последнее, но не менее важное: у тростникового сахара появился новый серьезный конкурент – сахарная свекла. Сахарный мир готовился войти в абсолютно новую эпоху индустриализации, и его вдохновлял новый дух, – дух промышленной и колониальной сахарной буржуазии.

4. Наука и пар

К концу XVIII века сахар, привозимый с американского континента, достиг низших городских классов Европы. Торговцы доставляли его в глубь России и Центральной Азии, где он соперничал с сахаром, ввозимым из Китая и Индии. Возможностей продавать сахар было много: рынки по всему свету поддерживали и обеспечивали растущий спрос, идущий от пекарей в Филадельфии до шербетных домов Багдада и кофеен Вены. Стремительно возраставшее потребление сахара остановило упадок бразильского сахарного производства и, несмотря на поражающие издержки на наземную транспортировку, отодвинуло его рубежи далеко в глубь континента – к тем землям, где в наши дни проходит граница Бразилии и Боливии¹.

До сих пор экспансия была единственным эффективным ответом на сокращение урожаев и истощение почв, приводя к возникновению таких сахарных рубежей, как Гвиана, Ямайка и Сан-Доминго. Другие способы решения проблемы начали появляться в конце XVIII века, когда были культивированы новые разновидности сахарного тростника с повышенной урожайностью, а вслед за ними появилась паровая тяга, устранившая тенденцию к снижению урожайности в расчете на работника. Впечатляющий рост количества производимого сахара – на 40 % в расчете на работника с 1770 по 1840 год – совпал с общим экономическим подъемом Британской империи, самой экономически продвинутой державы того времени².

В течение XVIII века эксперименты в химии, физике и ботанике положили начало преображению тропического сельского хозяйства, ориентированного на торговлю, и до неузнаваемости изменили сахарный мир. Первый ботанический сад в тропиках был разбит в Батавии (Ява) в 1757 году, а вскоре за ним последовали еще несколько разбросанных в области экватора садов, что повлекло за собой многочисленные перевозки злаков по всему земному шару. Первая паровая технология, служившая для измельчения сахарного тростника, была испытана на Ямайке в 1767 году; в тот момент испытание не имело успеха, но, наряду с десятками других изобретений, эта технология заложила основу для полной индустриализации процесса помола сахарного тростника. В то время как хлопчатобумажное ткачество, как известно, сыграло ключевую роль в начале Промышленной революции, сахарные дробилки оказались в числе первых машин, приводимых в движение паровой тягой в тропиках³. В начале XIX века сотни этих машин были доставлены в сахарные поместья по всему свету.

Годы правления Наполеона, с их войнами и революциями, были временем не только разрушения, но и созидания: в частности, они породили многочисленные диаспоры плантаторов, преодолевавших стремительно менявшиеся границы между британскими, французскими, испанскими, голландскими и американскими владениями. Плантаторы перенесли свое искусство на Яву и Суматру, в Пинанг, Индию и на Филиппины. Например, один плантатор из Сан-Доминго в 1804 году добрался до самой Батавии, где предложил свои услуги по возрождению угасших сахарных поместий неподалеку от города; другие же переезжали из Вест-Индии в Британскую Индию. Промышленникам Франции и Британии наряду с колониальной буржуазией суждено было преобразить плантационные анклавы Старого режима, сделав из них сельскохозяйственные промышленные зоны, господствующие над обширными сахарными рубежами благодаря железным дорогам и внушительным фабрикам с механизмами на паровой тяге. Колониальная буржуазия управляла этим переходом от мельниц, приводимых в движение водой или тягловой силой, к фабрикам со стальными остовами, рифлеными крышами и машинами, работавшими только на паровой силе. Эти события полностью изменили сущность сахара: из сельскохозяйственного и ремесленного продукта он превратился в агропромышленный оптовый товар, изготавливаемый из двух разных и соперничающих растительных культур.

Сахарная индустриализация была частью более широкого процесса преображения общества, в котором на первый план вышли споры о правах человека и о прогрессе человечества. Центральной их темой была свобода, обсуждаемая как среди тех, кто восставал против своих покорителей, так и среди тех, кто отказывался быть вовлеченным в торговлю людьми и ее жестокие злодеяния. Идеи прогресса и свободы придали буржуазным ценностям новый облик, возвещающий о развитии и свободе как способах избавить человечество от изнурительного ручного труда и, в конце концов, от самого рабства⁴. Самые прогрессивные и образованные представители колониальной сахарной буржуазии, безусловно, прекрасно осознавали вопиющее противоречие между современностью и рабством и готовились к постепенной отмене последнего. Они начали вкладывать средства в механизацию, рассматривали альтернативные источники труда и обратили внимание на производство сахара в Азии. Впрочем, большинство плантаторов, по всей вероятности, укрепились в расизме, отвергавшем возможность прогресса для большей части человечества. Как это ни трагично, рабству и принуждению к труду не суждено было исчезнуть в эпоху промышленного капитализма и глобального распространения промышленного производства сахара – на самом деле они даже возросли.

Наука и тропическое сельское хозяйство

Семилетняя война (1756–1763) стала первым конфликтом, охватившим четыре континента и отметившим начало периода, в который Британия упрочила свои позиции мирового гегемона. Она превратила Индию, крупнейшего в мире производителя сахара, в свое важнейшее колониальное владение. В то же время для Франции и Испании эта глобальная война окончилась унизительным поражением. Франция, самая населенная страна Европы, и Испания, все еще обладавшая необъятными колониями на американском континенте, поняли, что если им не удастся увеличить доход от своих заокеанских владений, то превосходство Британии на море вскоре переведет их в ранг второразрядных колонистов. Война заставила эти страны по-новому взглянуть на экономики их уменьшившихся империй, и теперь в их стремлении к увеличению прибыли от колоний главную роль играло тропическое сельское хозяйство.

Такой переход был инициативой физиократов. Изначально они были группой французских экономистов, настаивавших на том, что сельское хозяйство представляло собой источник всякого богатства, и утверждавших, что сельскохозяйственные продукты должны иметь высокую цену. Они осуждали дорогостоящие колониальные войны, которые, по их мнению, были следствием неверной протекционистской политики и меркантилистской доктрины, гласившей, что экономический ущерб, нанесенный одному народу, приносит прибыль другому. Среди физиократов встречались такие влиятельные колониальные администраторы, как Пьер-Поль Мерсье де Ла Ривьер, интендант Мартиники, снявший намного больше ограничений на торговлю с Новой Англией, чем ему позволял Париж⁵.

Испанская корона примерно так же отказалась от запретов на торговые отношения с другими странами, прежде наложенных на ее колониальные владения и их жителей. Теперь испанские власти признавали, что местные торговые инициативы заслуживают их полной поддержки. Более того, англичане ненамеренно оказали Испании большую услугу, когда в 1762 году захватили Гавану, позволив Кубе торговать с Англией и городами Чесапикского залива (на восточном побережье будущих США). За одиннадцать месяцев британской оккупации испанские креолы, жившие на острове, поняли, что власть Испанской империи не оставит им никаких шансов воспользоваться своей благоприятной близостью к колониям поселенцев Северной Америки. В 1776 году, когда порт Гаваны с благословления Испанской короны начал принимать корабли под иностранными флагами, оказалось, что время для этого подобрано как никогда благоприятное: именно в этом году тринадцать американских колоний провозгласили свою независимость от Британии – и Соединенные Штаты Америки стали важнейшим торговым партнером Гаваны. Присоединение Испании к Франции и к американцам, восставшим против Британии, несомненно, содействовало коммерческим контактам Кубы и США. Богатство, накопленное в ходе этой торговли, потекло в ныне оживленное плантационное сельское хозяйство Кубы⁶.

Сахарное производство, сыгравшее свою роль в ослаблении имперских меркантилистских привычек и тем самым позволившее сделать международные торговые контакты более интенсивными, в оставшейся части XVIII века пережило больше инноваций, чем за два предыдущих столетия. Нельзя сказать, что этому времени не предшествовал никакой прогресс – многие меры, предпринятые для того, чтобы минимизировать экологический ущерб от производства сахара на Барбадосе, доказывают обратное⁷. По-настоящему новым было представление о том, что знание не обязательно должно быть получено путем непосредственного впечатления о том или ином процессе или предмете; публикации, посвященные лучшим методам научных исследований – и даже их применению – нашли своих увлеченных читателей. Например, работа Уильяма Белгроува «Трактат о земледелии и насаждении растений» (1755) перепечатывалась целых семь раз⁸. Рос профессионализм – помимо прочего, и потому, что многие из богатейших сахарных плантаторов в Вест-Индии и на Французских Антильских островах учились в европейских или американских институтах, а некоторые из них стали учеными-любителями⁹.

Движущей силой инноваций были растущие цены, которые плантаторам приходилось платить за африканских рабов, а также сокращение чистой прибыли, увеличивающийся спрос на сахар в Европе и, конечно, надвигающийся запрет на работорговлю. Сочетание этих факторов изменило расчеты плантаторов, начавших в какой-то мере проявлять озабоченность здоровьем своих рабов¹⁰. Конечно же, результаты многих медицинских исследований, проведенных врачами на плантациях, были искажены предрассудками белых людей – например, в высокой смертности детей на плантациях исследователи обвиняли их матерей-рабынь¹¹. Особенно авторитетным стал труд Джеймса Грейнджера «Очерк о вест-индских болезнях», опубликованный сразу после Семилетней войны. В нем звучала настоятельная просьба к плантаторам организовать еженедельную проверку пальцев и ступней рабов, не допуская распространения паразитов. Грейнджер исследовал способы лечения от различных видов глистов и возмущался тем фактом, что рабам приходилось ходить босиком, особенно если у них на ступнях или лодыжках были язвы¹².

Значительного прогресса в лечении болезней на плантациях Вест-Индии удалось достичь в 1760-х годах путем внедрения практики вариоляции, позволяющей бороться с оспой. Примерно на рубеже XVIII–XIX столетий вакцинация от этой болезни, проводимая по методу Дженнера, должно быть, началась на Кубе и была частью глобальной миссии по вакцинации, которая осуществлялась по велению испанского короля и затронула другие части испанской колониальной империи – материковую Латинскую Америку и Филиппины. По всей вероятности, это привело к значительному снижению смертности – в дни прежних эпидемий от оспы умирало примерно 10–20 % новоприбывших рабов из Западной Африки¹³.

Ряд инноваций в инфраструктуре и управлении, а также крупные вложения средств тоже резко увеличили производство сахара. Плантаторы в Сан-Доминго осуществляли ирригационные работы, а голландцы строили дамбы и дренажные системы в Голландской Гвиане (включавшей в себя территорию современного Суринама и некоторые другие), что позволяло им эксплуатировать плодородные болота, использовать водяные мельницы и перевозить сахар по воде. Чтобы сберечь рабочую силу, плантаторы по всему Карибскому региону стремились упорядочить логистику в своих поместьях: они улучшали и перемещали мельницы, рыли каналы и строили элементарные рельсовые пути, облегчающие транспортировку. Новые поместья они строили ближе к морю, что позволяло легче и быстрее сгружать сахар на корабли, при этом сберегая драгоценную рабочую силу и тягловых животных.

От мельниц на тягловой силе плантаторы перешли к водяным. В Суринаме этот переход был профинансирован метрополией. Для снабжения этих мельниц водой на некоторых плантациях в Карибском регионе строились акведуки. Антигуа и Гваделупа в значительной степени перешли на ветряные мельницы, имевшие бóльшую производительность в час, чем мельницы, приводимые в движение водой или тягловой силой; это позволило плантаторам отказаться от ночных смен, таким образом уменьшив вред здоровью рабов¹⁴.

Тем не менее жизнь рабов оставалась трудной, особенно потому, что механизация в поле застопорилась. Жатва сахарного тростника была изнурительным трудом, а плуг на тростниковых полях рабовладельческих плантаций встречался довольно редко. Более того, плантаторы часто не были заинтересованы в том, чтобы беречь рабочую силу в сезон жатвы. На некоторых островах холмы были настолько крутыми, что пахота вызывала эрозию металла; на Тринидаде почва была слишком влажной, а в Гвиане дренажные системы польдера просто не позволяли обрабатывать землю плугом¹⁵.

На рисунке, созданном в 1823 году на Антигуа, изображены рабы, сажающие стебли сахарного тростника на подготовленном поле. Крепость на фоне подчеркивает жестокую сущность карибской сахарной экономики

Инновации и улучшения практически не помогали ослабить суровую эксплуатацию рабочей силы. Как следствие, детей среди рабов рождалось мало, и хотя в большей части Вест-Индии уровень смертности снизился с 6 % в XVIII веке до 3 % с 1800 по 1830 год, этого все еще не хватало для того, чтобы численность населения рабов росла. Возможно, ввоз продовольствия все-таки ослабил эффект «голодного месяца» августа, в течение которого участки, отданные рабам под выращивание пригодных в пищу культур, не приносили достаточный урожай, а плантаторы, которые давали рабам больше времени на ухаживание за этими участками, тем самым смогли улучшить условия их питания. Но все же недоедание оставалось серьезной проблемой на карибских плантациях, увеличивающей восприимчивость рабов к болезням. Много жизней унесли эпидемия гриппа и коклюша, распространившиеся в начале XVIII века; не менее смертоносной была и дизентерия¹⁶.

Ботаника

Расцвету колониальной буржуазии и распространению идей физиократов сопутствовала оживленная передача знаний и опыта, происходившая на границах империй и отметившая значительный разрыв с эпохой меркантилизма. Шарль-Теодор Мозард, книгоиздатель в Порт-о-Пренсе, столице Сан-Доминго, входивший в научные общества и сам бывший метеорологом-любителем, в 1788 году, после возвращения французского корабля с Ямайки, нагруженного редкими видами экзотических растений, отмечал: «…прошло то время, когда народы пытались монополизировать те или иные богатства природы»¹⁷. Действительно, ботаника была одним из лучей Просвещения, пронзившим тьму бесконечных европейских войн. Старейший ботанический сад на карибском острове Сент-Винсент, основанный вскоре после семилетней войны хирургом островного гарнизона Джорджем Янгом, существовал вне какой-либо поддержки из Лондона и полагался только на связи на имперском пограничье. Растения, полученные с Гваделупы и из Юго-Восточной Азии, внесли свой вклад в ботаническую сокровищницу, которая к 1773 году могла похвастаться тем, что насчитывала тридцать различных товарных культур¹⁸. Спустя два года такой же сад был разбит на Ямайке, а оттуда разнообразные новые культуры, от манго до корицы, распространились по острову¹⁹. Некоторые из этих растений также появились в Сан-Доминго, как засвидетельствовал Мозар.

Главным деятелем, закрепившим связи между ботаническими садами в британских колониях, был Джозеф Бэнкс, житель Лондона, занимавший высокое положение в обществе, но при этом остававшийся истинным буржуа – баронетом он стал позже. Он получил пэрство за достижения в научной деятельности, которую начал в должности корабельного ботаника во время первого плавания капитана Джеймса Кука в Тихий океан (1768–1771)²⁰. Бэнкс, землевладелец, разделявший идеи физиократов, достиг самого привилегированного положения в Королевском тайном совете и стал президентом Лондонского королевского общества за «усовершенствование естественного знания». Его личное вмешательство позволило облегчить процесс поставок посадочных материала, а сад Кью-Гарденс под его длительным руководством стал центром мировой ботаники.

Плавная миграция различных образцов растений способствовала стремительному распространению на американском континенте нового рода сахарного тростника. После Семилетней войны ботаники обратили внимание на тихоокеанские острова и Индонезийский архипелаг в поисках дикого «благородного» тростника (толстого и дающего большой урожай). Кругосветное путешествие Луи-Антуана де Бугенвиля, совершенное в 1766–1769 годах, имело поразительный успех в плане собранных ботанических знаний. Более того, оно привело к открытию новой разновидности сахарного тростника, названной Отахейте. Де Бугенвиль нашел его на Таити и передал Пьеру Пуавру – интенданту ботанических садов Иль-де-Франс и Иль-Бурбон, сыгравшему ключевую роль в распространении тропических культур во французских колониях.

Пуавр позаботился о том, чтобы распространить тростник «Отахейте» дальше. Его посадили на острове Иль-де-Бурбон (позже – Реюньон), в честь которого ему и было дано его второе название: Бурбон. В начале 1780-х годов он появился на Французских Антильских островах, в 1789 году – в Суринаме, а в 1793 году – на Сент-Винсенте и Кубе²¹. Тем временем капитан Уильям Блай привез таитянский тростник «Отахейте» из Тихого океана в Британскую Вест-Индию, откуда тот в XIX веке распространился по материковой Латинской Америке²². За эту поразительную скорость распространения тростника следовало благодарить его высокую урожайность, на 15–20 % превосходящую креольский аналог, завезенный с Канарских островов еще Колумбом во время его второго плавания. У тростника «Отахейте» было еще одно дополнительное преимущество: багасса, остающаяся после его помола, горела в мельничных печах намного лучше, чем та, которую давал креольский тростник. На Карибах, где сахарные плантации изничтожили почти все леса, это было очень важное качество²³.

Тростники с высокой урожайностью приобрели стратегическое значение, что прекрасно понимала Британская Ост-Индская компания в Индии. Бэнкс занялся поисками тростника, подходящего для Индии. Делал он это не из стремления к отмене рабства, а лишь потому, что на экономических и агрономических основаниях объявил Индию идеальным поставщиком сырья для Британии²⁴. Уильям Роксбург, шотландский хирург, ботаник и специалист по культивации индийского сахарного тростника, проверял пригодность разных типов тростника к индийским условиям в ботаническом саду Калькутты и поддерживал с Бэнксом тесные связи²⁵. Его назначение на должность состоялось в 1793 году. Тот факт, что назначение произошло через два года после революции в Сан-Доминго и спустя год после того, как британский парламент принял Закон о запрете работорговли, в конце концов отклоненный в Палате лордов, не является простой случайностью (см. главу 3).

Научные и экономические общества

Ближе к концу XVIII века за научными исследованиями, проводимыми в европейских колониальных поселениях, следили так же внимательно, как сегодня – за последними событиями в мире технологий. Научные общества стремительно возникали во французских, британских, испанских и голландских колониях. В 1784 году группа из девяти врачей и торговцев, живших в Сан-Доминго, основала Филадельфийский кружок. Это название было выбрано в честь Бенджамина Франклина, чья книга об электричестве была хорошо известна среди карибских плантаторов²⁶. Впрочем, вопрос о том, почему они назвали кружок именно в честь Франклина, все равно остается не очень ясным, поскольку своих рабов он отпустил на волю в 1781 году, после чего выступил с осуждением рабства, приносящего лишь смерть, страдания и вырождение, на которое обречены все рабовладельческие общества²⁷. Тем не менее он принял почетное членство в Филадельфийском кружке. Наряду с быстрым распространением франкмасонства возрастающий интерес к науке четко обозначил появление эмансипированной буржуазии, претендующей на лидерство в общественном прогрессе даже несмотря на то, что ее представители без колебаний выжигали свои имена на коже своих рабов²⁸.

Филадельфийский кружок имел много общего со старейшим научным сообществом в тропиках, Батавским обществом искусств и наук, основанным в 1778 году. Вскоре после своего основания Батавское общество насчитывало уже примерно двести членов; среди его иностранных членов-корреспондентов были и вышеупомянутый Джозеф Бэнкс, и кумир французского Просвещения маркиз де Кондорсе²⁹. Это научное общество явно было очаровано духом Просвещения, как и его идейный вдохновитель Якоб Радермахер, занимавший высокое положение в Британской Ост-Индской компании и, помимо прочего, основавший одну из первых в Азии масонских лож. Впрочем, амбиции Батавского общества были в высшей степени практичны. Одним из наиболее активных представителей Батавского общества был Йоханнес Хойман – лютеранский пастор и земледелец. Судя по всему, дела духовные интересовали его куда меньше, чем развитие коммерческого сельского хозяйства, а Священному Писанию он, видимо, предпочитал трактат о сахарных мельницах в землях вокруг Батавии. В этом плане Хойман был настоящим представителем Батавского общества, которое, несмотря на «искусства и науки» в своем названии, посвятило себя земным амбициям – развитию сельского хозяйства и промышленности. По сути, члены Филадельфийского кружка установили для своего плантаторского общества те же практические приоритеты³⁰.

В Батавии сахар был важной темой дебатов и делом, не терпящим отлагательств, поскольку из-за истощения почвы и нехватки дров местная промышленность находилась на грани краха³¹. Эти связанные с сахаром риски привели к активному вмешательству европейских землевладельцев и Голландской Ост-Индской компании, которые больше не хотели полагаться исключительно на мастерство китайских помольщиков. В промышленность острова они внедрили новый экономящий топливо процесс – так называемый «Ямайский поезд», который, по всей видимости, был изначально завезен с Маврикия. Другое новшество было предложено Годеном Дютейлом, бывшим плантатором Сан-Доминго, прибывшим в Батавию в 1804 году. Он уверял, что изобретенное им устройство для кипячения может работать исключительно на багассе. Если бы это оказалось правдой, то острая проблема нехватки топлива на острове была бы решена³². Однако все кончилось провалом, который, тем не менее, стал значительным шагом в трансформации яванской сахарной промышленности, знаменующим ее отход от китайских знаний и переход к знаниям европейским.

«Общество для поощрения искусств, производителей и коммерции», основанное на Барбадосе в 1781 году, было, по всей вероятности, первой плантаторской ассоциацией, призванной содействовать повышению качества культивации и методов переработки, а также выпускать руководства, служащие для улучшения жилищных условий рабов. Ему, возможно, предшествовало возникновение на Ямайке организации плантаторов. Подогреваемые завистью к стремительному прогрессу расположенных по соседству французских островов, в 1767 году они создали патриотическое общество, призванное улучшить на острове культивацию и торговлю. Управляющие ямайскими плантациями один за другим получали патенты, связанные с улучшением помола и кипячения. В их число входил и проект, ставший прообразом сахарной мельницы на паровой тяге с тремя горизонтально расположенными дробилками, придуманной в 1754 году Джоном Смитом. Позже она послужила основой для другой мельницы на паровой тяге, которую тридцать лет спустя построил и запатентовал Джон Стюарт. Оба они жили на Ямайке³³.

В Гаване коммерсанты и землевладельцы, чье богатство стремительно росло благодаря расширению торговли с недавно отстоявшими независимость Соединенными Штатами, теперь были готовы не только разводить скот и выращивать табак, но и начать возрождение отсталой сахарной отрасли острова. Движущей силой этого возрождения стал интеллектуал Франсиско Аранго-и-Парреньо, родившийся в Гаване в 1765 году в креольской семье, принадлежавшей к буржуазии. Как один из самых уважаемых уроженцев Кубы, он снискал множество почетных и престижных должностей, но, как истинный буржуа, отказался от титула дворянина³⁴. В студенческие годы Аранго-и-Парреньо, должно быть, читал и ценил «Философскую и политическую историю учреждений и торговли европейцев в обеих Индиях» – известную в то время книгу, редактор которой, Гийом Томас Рейналь, советовал испанскому королю развивать сахарные плантации на Кубе, утверждая, что белые сахарные кристаллы могут заменить золото и серебро в качестве главного источника богатства империи³⁵. На пути домой в 1788 году Аранго-и-Парреньо сделал остановку в Британии, чтобы ознакомиться с вопросами организации работорговли. Вернувшись на Кубу, он вместе с другими представителями местной элиты разработал системный подход к развитию внутренней части острова – от научно обоснованных схем по ее освоению обитателями переполненной Гаваны до плана, способного прийти в голову только человеку с манией величия: прорыть канал из Гаваны до самой южной гавани Батабано поперек всего острова. Кроме того, он убедил испанский двор позволить жителям Кубы ввозить рабов на свой страх и риск, таким образом освободив работорговлю от монополии Испанской короны или, как выразился он сам, от «меркантилистских ограничений»³⁶.

Два года спустя, когда в соседней колонии, Сан-Доминго, вспыхнула революция, Аранго-и-Парреньо, в то время бывший в Мадриде, поспешил представить в Государственный совет Испании меморандум, опасаясь, что в страхе перед беспорядками страна вновь наложит ограничения на кубинскую работорговлю. Он уверял, что риск распространения революции на Кубу ничтожен и что на его острове к рабам относятся намного лучше, чем в Сан-Доминго (где положение осложнялось недовольством местных «цветных» свободных жителей). Он настоятельно просил испанское правительство не упустить возможность, которую Кубе дал крах крупнейшего в мире производителя сахара. В конце концов, этот крах мог быть временным³⁷.

В следующем, 1792 году Аранго-и-Парреньо написал знаменитое эссе о том, как Куба, в то время по-прежнему почти полностью покрытая лесами, могла бы развить свой сельскохозяйственный потенциал. Это привело к учреждению в Гаване Консульства по вопросам сельского хозяйства и торговли (Consulado de Agricultura y Comercio), которому предстояло сыграть ключевую роль в восхождении Кубы к статусу сахарного экспортера³⁸. Сахарное производство Кубы питалось не только непомерными амбициями Аранго-и-Парреньо: источником огромной выгоды для нее стал наплыв французских плантаторов, бежавших от революции в Сан-Доминго, – вместе с их наемными работниками и восемнадцатью тысячами рабов³⁹. Французские беженцы научили кубинских плантаторов строить самые современные сахарные мельницы. За десятилетие с момента революции на Гаити экспорт кубинского сахара резко возрос с практически ничтожного количества до более чем тридцати тысяч тонн и удвоился в первой четверти XIX века⁴⁰.

Чтобы обеспечить такой рост производства, Консульство по вопросам сельского хозяйства и торговли в ходе борьбы отобрало часть юрисдикции над кубинскими лесами у верфей флота, нуждающихся в древесине для постройки лучших из испанских кораблей. В то время как военно-морские силы с уважением относились к лесам, видя в них возобновляемый ресурс, сахарные бароны в своей неистовой жажде наживы воспринимали их как неистощимый источник топлива и сырья для бесперебойной работы фабрик; они беспечно рубили высокие кедры, превосходно подходившие для судостроения. В 1815 году, когда частные землевладельцы получили право без разбора валить лес в своих владениях, сахарный рубеж Кубы начал неудержимо расширяться за счет жадного поглощения островных лесов.

Через несколько лет после того, как была выиграна битва за землю, Аранго-и-Парреньо со своими сотоварищами-плантаторами одержали победу и в другом сражении – за право оставить рабство и упрочить его положение. С 1810 по 1814 год представители со всех уголков Испанской империи созывали в Кадисе, последнем бастионе, еще не покорившемся Наполеону, кортесы, или испанский парламент. В парламенте доминировали либералы, а тема рабства, стоящая на повестке дня, крайне пугала кубинских плантаторов, видевших в ней настоящий ящик Пандоры. Аранго-и-Парреньо предупреждал, что «варварский король Гаити» засел в засаде и готов принять под свои знамена всех африканцев в Карибском регионе. Аранго-и-Парреньо считал себя не менее либеральным и прогрессивным, чем представители Кадисских кортесов, но в его представлении собственность в либеральном обществе должна быть неприкосновенна, а рабы, в конце концов, были собственностью⁴¹.

Когда Аранго-и-Парреньо утверждал, что правители Гаити намерены освободить всех рабов в Карибском регионе, он ни в коей мере не преувеличивал. По прошествии года после того, как прозвучало его решительное предупреждение, был раскрыт заговор, возглавляемый свободным плотником и капралом черного ополчения Хосе-Антонио Апонте, к которому присоединились кубинцы африканского происхождения, африканцы-ополченцы и рабы; им помогал высокопоставленный гаитянский армейский офицер. Заговор Апонте был вдохновлен еще и слухом о том, что Кадисские кортесы с благосклонностью отнеслись к новости об освобождении рабов. В любом случае восстание Апонте провалилось, рабство было сохранено, а ввозу рабов на Кубу предстояло продолжаться еще полвека⁴².

Если учесть, с каким неуважением Аранго-и-Парреньо относился и к природе, и к правам человека, примечательно, что он стал близким другом Александра фон Гумбольдта, отца современной экологии, гостившего на Кубе с декабря 1800 года по март 1801-го и вновь ненадолго посетившего ее в 1804 году. Они совершали совместные путешествия в разные части острова, где фон Гумбольдт изучал зарождавшуюся сахарную промышленность, а также институт рабства, которое он осуждал как величайшее из зол, когда-либо причиненных человечеству, и на постепенное исчезновение которого он надеялся⁴³. Фон Гумбольдт утверждал, что испанский закон в отношении рабства давал некоторую надежду, поскольку предоставлял рабам право жениться, искать лучших господ в случае жестокого обращения (pedir papeles), владеть некоторой собственностью и покупать свою свободу (coartación). Более того, существовали правила, предписывающие рабам подобающую одежду и правильное питание. И все же Гумбольдт очень хорошо понимал, что в обстановке безжалостной эксплуатации этими правовыми нормами, часть которых восходила ко временам Кастилии XIII века, а другая часть была введена на Кубе испанским королем в 1789 году, демонстративно пренебрегали⁴⁴. Очевидно, фон Гумбольдт был сторонником постепенной отмены рабства, рассчитывая на то, что прогресс цивилизации и индустриализации постепенно избавят от него людей.

Прибытие паровых машин

В 1794 году, на пути домой из Испании, Аранго-и-Парреньо нанес визит Августину де Бетанкуру, директору испанского Королевского кабинета машин, в то время пребывавшему в Англии. Де Бетанкур, один из самых талантливых инженеров своего времени, совсем недавно разработал дробилку для сахарного тростника, приводимую в движение паром. Аранго-и-Парреньо поручил фирме Рейнольдса построить такую же машину после того, как от нее отказалась компания «Болтон и Уатт», обвинив Бетанкура, ранее посетившего их мастерскую, в плагиате дизайна. Машина прибыла на Кубу в 1797 году и стала первой дробилкой с паровым двигателем, установленной на американском континенте, хотя производительность именно этого экземпляра оставляла желать лучшего⁴⁵.

Сахарные дробилки стояли в авангарде промышленной революции, и им предстояло постепенно улучшиться в плане прочности и эффективности отжима, пока они наконец не приняли свою окончательную форму в 1871 году⁴⁶. В начале XIX столетия эти машины, используемые пока еще только в рамках эксперимента, потребляли все больше и больше угля, добываемого в Британии, более 15 % которого экспортировалось в Вест-Индию⁴⁷. К 1820 году по меньшей мере двести сахарных дробилок с паровым двигателем были доставлены на другой берег Атлантического океана. Половину из них установили в трех британских колониях, ранее принадлежавших Голландии: Бербисе, Эссекибо и Демераре, впоследствии объединенных в Британскую Гвиану, и еще треть – на Ямайке⁴⁸. Куба, откуда фон Гумбольдту еще в 1817 году сообщали о двадцати пяти установленных сахарных дробилках, приводимых в движение паром, тоже была в числе областей, куда эти машины попали первыми. Тридцать лет спустя ими были оснащены больше трети кубинских сахарных мельниц, а к 1860 году их доля возросла до 70 %⁴⁹.

Кроме того, дробилки с паровым двигателем имели стремительный успех в Луизиане. Первый гранулированный сахар с их помощью изготовил Этьен де Боре, уроженец Иллинойса, получивший образование во Франции, где он дослужился до звания капитана дворцовой стражи французского короля. Луизиана в то время все еще оставалась французской колонией, и Боре начал выращивать там сахарный тростник, придя в отчаяние после того, как вредители погубили его плантацию индиго. В 1793 году он приобрел там сахарную мельницу, посадил тростник и нанял специалистов, недавно прибывших из Сан-Доминго вместе с другими мигрантами-плантаторами. Первый эксперимент по изготовлению сахара, произведенный Боре, привлек множество знатных людей из колонии, нетерпеливо ожидавших, когда кипящая сахарная масса начнет превращаться в гранулы. Верный своей прежней профессии, Боре организовал плантацию так, как если бы это был военный лагерь. Луизианские плантаторы последовали «армейскому» дизайну его поместья, когда перешли с индиго на сахар⁵⁰.

После того как в 1822 году Эдмунд Форстолл, известный промышленник и политик в Новом Орлеане, установил в Луизиане первую дробилку для сахарного тростника, вслед за ней в течение шести лет была установлена еще восемьдесят одна машина – и это число впечатляло. К началу 1840-х годов в более чем четырехстах из почти семисот сахарных поместий Луизианы работали дробилки с паровым приводом, многие из которых вышли из кузницы Форстолла. Он сумел произвести эти машины за $6000 – это была все еще большая цена, но некоторые машины на рынке стоили вдвое дороже. Пошлины, наложенные на кубинский сахар в 1832 году, сделали вложения в луизианский сахар весьма выгодными и ускорили распространение сахарных дробилок Форстолла⁵¹. Незаменимой была и банковская система Луизианы, третья в Соединенных Штатах после Нью-Йорка и Массачусетса. Банкир Томас Баринг, друг Форстолла, оставаясь в тени, принимал участие в совместном финансировании Консолидированной ассоциации плантаторов Луизианы – земельного банка сахарных плантаторов, открывшего свои двери в 1827 году⁵².

К 1840-м годам паровые мельницы в больших количествах присутствовали на Кубе, в Луизиане, на Тринидаде и в Британской Гвиане. Они быстро распространились на Сент-Китсе, а на Тобаго и Ямайке почти треть всех мельниц работала на пару. Кроме того, в это время семьдесят восемь дробилок сахарного тростника с паровым приводом действовали в Индии⁵³. Но несмотря на то, что уже в 1830-х годах гул этих машин можно было разносился из сотен мест по всему миру, они практически отсутствовали на Барбадосе, Антигуа и Гваделупе, поскольку сильные ветра на этих островах способствовали крайне эффективной работе ветряных мельниц⁵⁴. Ява, бывшая в авангарде мирового производства сахара в XIX столетии, получила свою первую дробилку уже в 1820 году, но скорее в рамках эксперимента, поскольку еще в 1870-х годах сахарные мельницы острова продолжали работать на водяной энергии⁵⁵. Там, где в изобилии хватало воды и ветра, мало кто чувствовал необходимость покупать дорогостоящую паровую дробилку, которая ненасытно пожирала уголь и требовала пристального внимания искусных техников, а также ремонтных мастерских с комплектом запчастей.

Свекловичный сахар

Когда в конце 1820-х годов кубинская делегация совершала путешествие по Вест-Индии с целью сбора сведений о лучших практиках производства сахара, одна плантация на Демераре особенно их впечатлила. Здесь работала по-настоящему революционная машина: вакуум-аппарат сохранял температуру кипения тростникового сока на отметке чуть ниже 100 °C, что значительно уменьшало вероятность несчастных случаев и позволяло производить более качественный сахар. Это была первая крупная инновация в процессе кипячения со времени внедрения батарей для котлов на рубеже XVII–XVIII столетий. Этот аппарат, изначально созданный для рафинирования, построил Эдвард Чарльз Говард, которого современники признавали «первым британским инженером-химиком». Хозяин вакуум-аппарата на Демераре, Джон Гладстон – отец знаменитого премьер-министра викторианской эпохи – был богатым ливерпульским торговцем и не только вел обширную торговлю с Индией, но и владел несколькими плантациями в Вест-Индии. Новое дорогое устройство позволяло ему отправлять в Европу более чистый сахар, который не только продавался по лучшей цене, но и лучше сохранял форму при перевозке через океан, поскольку содержал меньше растительных волокон и, следовательно, был менее подвержен гниению⁵⁶.

Впрочем, история вакуум-выпарного аппарата берет начало не в тропиках, а в Европе. Изначально он был тесно связан с процессом рафинирования и появлением свеклосахарной промышленности. Европейским аптекарям, которые на протяжении долгого времени доминировали в розничных продажах сахара, предстояло применить свои познания в химии, чтобы научиться извлекать сахарозу не из тростника, а из других материалов. В конце концов, сахарный тростник – всего лишь один из многих источников, из которых можно изготавливать подсластители; на протяжении долгого времени заметной альтернативой ему были клены и финики, но в мировом масштабе их перспективы как источников сахара были весьма скромны. В 1747 году аптекарь Сигизмунд Маргграф открыл способ извлечения сахара из корнеплодов свеклы. Его ученик и последователь Франц Карл Ашар применил открытие Маргграфа на практике. Прежде Ашар уже обрел некоторую славу изобретателя, запустив метеозонд из Берлинского зоопарка, и, как и его современник Бенджамин Франклин, намеревался постичь феномен молнии и электричества.

Правительство Пруссии, которое пыталось развить собственную рафинадную промышленность в условиях конкуренции с Гамбургом, признало экономическую ценность экспериментов Ашара со свекловичным сахаром, проспонсировало его маленький завод и выделило несколько гектаров земли, засаженных корнеплодами свеклы. В 1799 году Ашар сообщил об успешном производстве свекловичного сахара, и весть об этом быстро проникла в Вену, Лондон, Париж и Санкт-Петербург. Вест-индские сахарные плантаторы были настолько встревожены, что, по слухам, попытались подкупить Ашара и заставить его отказаться от задуманного предприятия, опасаясь, что в случае успеха оно нанесет их делу сокрушительный удар, что в дальнейшем пришлось признать и французам. В 1801 году прусский король позволил Ашару построить в Силезии экспериментальный сахарный завод, а к нему присоединилась другая, гигантская, фабрика, которую построил друг Ашара Мориц фон Коппи четыре года спустя⁵⁷.

Перспективы производства сахара из свеклы подавали такие надежды, что даже когда солдаты Наполеона в 1806 году сожгли фабрики Ашара и фон Коппи, регресс был только временным. В том же году, когда французская армия свирепствовала в Пруссии, император ввел континентальную блокаду, отрезавшую от материковой Европы английские товары, в том числе и сахар из Вест-Индии. Это дало свекловичному сахару уникальную возможность уникальную возможность для прорыва. Правительство Пруссии помогло Ашару перестроить фабрику. Звезда Ашара взошла еще выше, когда он выпустил популярную книгу о том, как получать сахар из корнеплодов свеклы. Заоблачные цены на сахар, вызванные континентальной блокадой, ускорили строительство свеклосахарных заводов по всей Европе. Перестроенная фабрика Ашара открылась в 1811 году, и на его занятия по извлечению сахара стекались ученики со всех уголков Европы⁵⁸. Сведения о потенциально революционных новшествах в те годы двигались даже быстрее, чем армии Наполеона. Как подчеркивал в своей фундаментальной книге Ашар, свекловичный сахар произвел революцию, поскольку имел для Пруссии долгосрочную экономическую выгоду, сделав ее независимой от британских поставок – что было критически важно, поскольку Англия, как владелица Карибских островов, могла устанавливать цены на сахар. Отдельно Ашар отмечал, что свекловичный сахар был прекрасным способом уничтожить работорговлю⁵⁹.

Для Наполеона свекловичный сахар стал делом, не терпящим отлагательств, после того как его экспедиция на Сан-Доминго, призванная восстановить статус колонии как рабовладельческой плантации, потерпела полный крах, и после того, как в 1810 году он был вынужден отдать англичанам Мартинику и Гваделупу. Дело в том, что в то время французские химики еще не успели «перестроиться» на свекольные корнеплоды, пытаясь извлечь жидкий экстракт из яблок и груш. Более того, Наполеон обещал богатство и славу любому, кто сможет вывести производство сахара из винограда, в тот момент еще экспериментальное, на уровень промышленного производства⁶⁰. В официальном докладе, опубликованном в полуправительственном издании Le Moniteur от 22 июня 1810 года, химик Антуан-Огюстен Парментье, прославившийся тем, что убедил соотечественников в съедобности картошки, высказывался против свекловичного сахара и рекомендовал вместо него использовать виноград, который уже выращивался в огромных количествах⁶¹. Тем временем по всей Европе предпринимались отчаянные попытки извлекать сахар из картофеля и даже из грибов. Немцы были более практичны и старались извлекать сахар из кленов, хотя вскоре их постигло разочарование, поскольку немецкие разновидности клена не давали приятного на вкус сиропа. На этом немецкий эксперимент и закончился, поскольку на импортирование подходящих семян клена, а затем на их культивацию ушли бы десятилетия⁶².

Тем временем во Франции начались лихорадочные поиски оптимальных методов производства свекловичного сахара, за которыми пристально наблюдал император. Рассказывают, что, как только Наполеон услышал об успешном эксперименте, который провел в Пасси, близ Парижа, Бенжамен Делессер, он закричал: «Скорей! Все к нему!» – и ринулся в его мастерскую. Увидев сахарные кристаллы, император сорвалорден Почетного легиона со своей собственной униформы и прикрепил его к мундиру изобретателя. И хотя до сих пор так и не решено, кто же первым во Франции смог получить сахар из свеклы, мы точно знаем, что все успешные опыты в этой области привлекали немедленное и самое пристальное внимание императора⁶³. Вот что писала Le Moniteur о производстве во Франции первого рафинированного свекловичного сахара: «Франция будет добывать его на своей собственной земле, и наши рафинадные заводы больше не будут зависеть от алчности наших врагов»⁶⁴.

В 1811 году Наполеон приказал продолжить эксперименты и дал указание засадить сахарной свеклой сто тысяч акров земли. Он отправлял специалистов на фабрики Ашара и фон Коппи и в дальнейшем издал указ о наборе сотни студентов из медицинских, фармацевтических и аптекарских школ в учрежденные им школы, где изучалось свеклосахарное производство. Несмотря на то что первый урожай принес Наполеону всего лишь достойные сожаления 1500 тонн, это с лихвой компенсировалось тем фактом, что Ашар доводил свои работы до внимания префектов на территориях, подвластных Наполеону. К 1812 году сахарные заводы появлялись и работали по всей Европе⁶⁵.

Впрочем, блестящему будущему европейского свекловичного сахара было суждено погибнуть в холодах русской зимы вместе с Великой армией Наполеона. Более того, после падения императора в 1814 году производство больше не было выгодным, а его изготовители еще не обрели достаточного влияния, чтобы убедить правительство установить протекционистские пошлины и защитить новорожденную промышленность. Восстановление морских связей, возвращение Мартиники и Гваделупы под власть Франции и становление Кубы, Луизианы и Индии как крупных экспортеров сахара почти уничтожили свеклосахарную отрасль во Франции и Германии.

Тем не менее некоторым производителям свекловичного сахара удалось выстоять, невзирая на эти трудности. Среди них был Луи Франсуа Ксавье Жозеф Креспель, в 1810 году основавший во Франции свеклосахарный завод – возможно, первый в стране. Десять лет спустя он внедрил паровые двигатели на каждой стадии процесса, закупив в Британии оборудование, включавшее, по всей видимости, и вакуумно-выпарной аппарат Говарда. Во многом благодаря невероятному упорству Креспеля Франция стала крупным производителем свекловичного сахара, а сам он стал богачом и в какой-то момент даже владел восемью свеклосахарными заводами, прежде чем потерял три миллиона франков из-за неурожая сахарной свеклы в 1862–1863 годах. Друзья Креспеля склонили Наполеона III, императора Франции, к тому, чтобы проявить признательность и назначить ему государственную пенсию⁶⁶. Спустя два года после смерти дельца, в 1867 году, в Аррасе был возведен памятник, призванный почтить этого первопроходца французской свеклосахарной промышленности. Креспель послужил не только своей стране, но и Германии, и даже, как мы еще увидим, поспособствовал производству сахарного тростника на Яве.

Французская свеклосахарная промышленность сумела выжить еще и по причине стагнации, постигшей производство тростникового сахара во французских колониях, которым было трудно отыскать достаточное количество работников после британского запрета на работорговлю. Чтобы помочь колониям, французский король в 1822 году ввел устойчивые пошлины, которые защищали не только тростниковый, но и производимый во Франции свекловичный сахар от конкурентов из Бразилии и с Кубы, как отмечал в 1842 году принц Луи-Наполеон, которому позже предстояло стать императором. За время, проведенное в тюрьме, куда он был заключен после своего неудачного переворота, принц написал трактат, посвященный проблеме сахара. Вдохновленный технократической идеологией Клода Анри де Рувруа, графа де Сен-Симона, предвидевшего будущее, в котором производительные классы, такие как промышленники и банкиры, станут предводителями общества, Луи-Наполеон, впоследствии диктатор и император, пылко поддерживал индустриализацию в сферах производства французского сахара и из сахарного тростника, и из сахарной свеклы⁶⁷.

За несколько лет до того, как Луи-Наполеон написал свой трактат, свеклосахарной отрасли пришлось пережить серьезный удар, когда антильские плантаторы убедили правительство обложить налогом французский свекловичный сахар. Это привело к банкротству множества французских заводов и уничтожило бóльшую часть областей, в которых изготавливали сахар, за исключением только северо-западной Франции⁶⁸. И если бы во Франции не развивалось железнодорожное строительство, вся свеклосахарная отрасль могла бы просто исчезнуть. Но железные дороги позволяли перевозить большие грузы на далекие расстояния, и это позволило сосредоточить производство на сократившемся количестве фабрик, расположенных в северо-западной Франции. Благодаря этому объем свекловичного неочищенного сахара рос настолько быстро, что к 1850-м годам он уже составлял половину от всего объема сахара, потребляемого во Франции⁶⁹.

Тем временем главным конкурентом Франции в свеклосахарной промышленности стала Германия, в которой проявили себя такие блестящие промышленники-новаторы, как Эрнст Людвиг Шубарт и Юстус фон Либих. Кроме того, они еще и извлекли огромную пользу из сотрудничества с французскими первооткрывателями, которые щедро делились своими знаниями. Шубарт учился во Франции на аптекаря, получая стипендию от великого герцога Гессенского, что позволило ему в 1837 году опубликовать свою книгу о свеклосахарной промышленности. В 1828 году фон Либих посетил фабрику Креспеля в Аррасе, а позже там побывали и несколько его немецких коллег, готовясь строить собственную фабрику, как это сделали владельцы фабрики в Кведлинбурге. Этот древний город, находящийся в Гарце, принадлежал Саксонии, которая уже показала свою особенную пригодность для возделывания сахара в годы континентальной блокады, устроенной Наполеоном. В 1830-х годах в Саксонии уже насчитывался тридцать один свеклосахарный завод⁷⁰.

Новшества немецких ученых и созданный в Пруссии Германский таможенный союз, обложивший импорт тростникового сахара устойчивыми пошлинами, несомненно, способствовали появлению процветающей свеклосахарной промышленности и нанесли серьезный удар по роли Гамбурга как главного центра, через который шел импорт тростникового сахара. Теперь, когда на импорт тростникового сахара, поставляемого из колоний, были наложены ограничения, свеклосахарная промышленность Германии развивалась даже быстрее, чем французская. Немецкие промышленники безмерно увеличили эффективность своих производственных процессов. Яркое нововведение родилось в 1840-х годах, когда владелец одной из немецких фабрик начал эксперименты с диффузионной технологией, разрезая корнеплоды свеклы и бросая их в горячую воду (возможно, в дальнейшем Эрнст Людвиг Шубарт наблюдал за применением этой технологии во Франции, на фабрике Матьё де Домбаля). После многих лет экспериментов первый успешный производственный цикл прошел в 1865 году, а пятнадцать лет спустя все немецкие фабрики применяли эту диффузионную технологию, делающую извлечение сахарозы из корнеплодов более интенсивным. Производители тростникового сахара наблюдали за этим с завистью и пытались имитировать процесс, но, как мы еще узнаем в седьмой главе, не преуспели в этом. Тем временем свеклосахарной отрасли предстояло стать двигателем инноваций в ботанике и химии. Так, лаборатория в Берлине, построенная Ассоциацией свеклосахарной промышленности и открывшая свои двери в 1867 году, играла фундаментальную роль в развитии немецкой химии. По иронии судьбы, одним из ученых, работавших в ней, был Константин Фальберг, открывший сахарин – искусственный подсластитель, ставший серьезным конкурентом сахара⁷¹.

Производство свекловичного сахара было предметом особого интереса и для других крупных держав континентальной Европы, особенно для России. Царь Александр I неизменно поощрял развитие свеклосахарной отрасли после первых успешных экспериментов, проведенных на русской земле в 1800 году. И несмотря на то, что после 1814 года эта отрасль зачахла почти везде, в России она сохранилась. Протекционизм, дешевый труд крепостных и низкие цены на пшеницу компенсировали недостаток технологических усовершенствований. Впрочем, отмена крепостного права в России в 1861 году уничтожила, по всей видимости, половину из примерно четырехсот русских сахарных заводов. С тех пор знать, главным образом на Украине, начала вкладываться в более продвинутое оборудование, что позволило промышленности обеспечивать не только рынки Российской империи, но и экспортировать сахар в Центральную Азию⁷².

В США филадельфийские квакеры, что неудивительно, тоже стремились заменить «рабский сахар» на свекловичный, но недостаток знаний о возделывании свеклы и получении из нее сахара обрек их предприятие на провал⁷³. Более многообещающей была инициатива, предпринятая Максименом Инаром, бывшим суперинтендантом сахарной школы Наполеона в Страсбурге, уничтоженной коалиционными силами после того, как они нанесли французскому императору поражение на его собственной земле. В США Инар начал новую жизнь, выступая в поддержку свеклосахарной промышленности в штате Массачусетс. Его старания нашли поддержку у Эдварда Чёрча, бывшего консула Франции, который профинансировал путешествие Инара в родную страну за свекловичными семенами⁷⁴. В 1836 году Чёрч опубликовал книгу «Заметки о свекловичном сахаре» (Notices on Beet Sugar), в корой имел смелость заявить, что «внедрению свекольной культуры, а также ее переработке в сахар суждено сотворить достойную увековечения эпоху в процветании Республики, возможно, не уступающую культуре хлопка»⁷⁵. Нортгемптонская сахарная компания, которую основали Чёрч и Инар, получила щедрые капиталы, большая часть которых, по всей вероятности, исходила от американских сторонников отмены рабства, но этих денег не хватило для создания жизнеспособного предприятия⁷⁶.

Следующую попытку предприняли мормоны, последователи Церкви Иисуса Христа святых последних дней. Вдохновленные прогрессом французской свеклосахарной промышленности, они отправили во Францию миссию, чтобы принести эту технологию в долину Солт-Лейк. В 1840-х годах подобное предприятие было логистическим кошмаром. Доставка оборудования через океан была наилегчайшей частью; потом его пришлось переправлять через Миссисипи и в дальнейшем везти уже по суше в Юту, – при этом путь протяженностью всего в шестьдесят четыре километра занял восемь недель. И поскольку мормоны совершенно не понимали, как управляться с вакуумным варочным котлом, вся их затея изначально была обречена на провал⁷⁷. Их неудача ознаменовала окончание свеклосахарного производства в США на последующие тридцать лет, прежде всего потому, что на возделывание свеклы и сбор урожая требовалось слишком много рабочей силы, которой просто не было на этой до сих пор малонаселенной земле⁷⁸.

К этому времени производство сахара уже давно было на пути к тому, чтобы превратиться в промышленный процесс, выполняемый огромными и дорогими машинами – но ему по-прежнему требовались массовые затраты на сельскохозяйственный труд. В отличие от хлопка, ключевого товара в дни промышленной революции, сахарный тростник нельзя было выращивать в одной части мира и перерабатывать в другой. И если приходивший из-за океана хлопок совершил революцию в британской промышленности, то в случае сахара пар и сталь сами пришли на мельницы и перевернули мир тропического сельского хозяйства.

В то время как самые знаменитые интеллектуалы мира, от Бенджамина Франклина до Александра фон Гумбольдта, поддерживали тесную связь с центрами производства тростникового сахара, Наполеон и прусский король лично поощряли эксперименты с сахарной свеклой. Несмотря на непрестанную угрозу, исходившую от мародерствующих армий, свеклосахарные заводы процветали. Когда Наполеона сослали на остров Святой Елены, эти заводы смогли выжить лишь благодаря политике протекционизма, поскольку возделывание сахара в тропиках стремительно перешло от старого капитализма монополий в новую эру общего знания, паровой энергии и перевозки образцов новых растений.

В следующей главе мы увидим, что после того как сотни дробилок оказались на тростниковых полях, фармацевтам и инженерам, сосредоточившим свое внимание на свекле, тоже предстояло продавать свои машины в тропические сахарные колонии. Производителям свекловичного сахара во Франции и Пруссии оставалось лишь с завистью наблюдали за этим – большего они сделать ничего не могли.