Kitabı oxu: «Воспоминания молодого тысячелетнего человека. Мария»

Небо над Ганимедом

Юпитер висел над куполом «Гелиос-Прайм» так, будто намеревался однажды просто взять и упасть. Он занимал полнеба — исполинский, полосатый, вечно бурлящий. Его Большое Красное Пятно, исполинская буря, бушующая дольше, чем существует человечество, медленно вращалось, как зрачок исполинского глаза, который смотрит прямо на тебя и не мигает. По ночам, когда купол переключал освещение, над планетой вспыхивали полярные сияния, и тогда гигант казался живым существом, которое дышит.

Солнце отсюда было не светилом, а воспоминанием о светиле — крошечной звёздочкой, на которую можно было смотреть без ущерба для глаз. Но даже она умела быть величественной: её свет, отражаясь от облаков Юпитера, заливал ледяные равнины Ганимеда серебряным сиянием, и в это мгновение пустынная поверхность спутника выглядела как драгоценная тарелка, поднесённая богам.

А вокруг по орбитам, как стая рыб вокруг кита, скользили собратья: Ио — жёлто-сернистый, изрыгающий вулканы, от которого здесь, на Ганимеде, иногда улавливали, будто вздохи, его беспокойство; Европа — белоснежная и загадочная, прячущая под коркой льда тёмный океан; Каллисто — древний, кратерный, молчаливый старик системы. И сам Ганимед — самый большой спутник Солнечной системы, больше Меркурия, — со своими бороздами, разломами и вечным льдом.

Здесь, на краю обжитого мира, человечество построило для себя всё: и золото, и грязь, и мечты, и разочарования.

Трущобы

Нижние ярусы мегаполиса назывались «Гондурой» — никто уже не помнил, откуда пошло название, но оно прилипло, как жвачка к подошве. Это был лабиринт из старых грузовых модулей, списанных транспортных коридоров и самодельных пристроек, которые лепились друг к другу, как грибы на трухлявом пне.

Здесь пахло горячим металлом, палёным проводом, дешёвым синтетическим супом и иногда — неожиданно — мятой, потому что где-то на третьем уровне бабка Зина, бывший бортинженер, умудрялась вырастить живую мяту в старом кислородном баллоне. Свет был приглушённый, аварийный, желтоватый. Гул вентиляции здесь был не просто фоном — он был голосом Гондуры: он сопел, свистел и иногда покашливал, будто простуженный старик.

Здесь жила смена за сменой: переработчики льда, механики внешних обшивок, сборщики газа — те, кто обслуживал титанические станции на орбите Юпитера, но никогда не видел их изнутри иначе, как через рабочие шлюзы.

Артёму было семнадцать, и он был одним из них. Тощий, вечно пропахший машинным маслом, с пальцами, покрытыми тончайшими мозолями от пайки, он жил в модуле 14-В вместе с бабушкой, которая собирала старые ламповые приёмники и утверждала, что «в них музыка теплее, чем в любых новинках корпорации».

И не в последнюю очередь именно поэтому Артём не подписал — как делали все в Гондуре — стандартный нейроинтерфейсный контракт «Гелиос-корп». «Каждый подписавший» получал базовый набор связей: язык, нормы, предписанные эмоциональные реакции, лояльность. Зато навсегда — корпоративные караулы не вырезали контракты. Жизнь человека, подписавшего, принадлежала корпорации и её протоколам.

Артём видел, как это выглядит: ровные улыбки, ровные мысли, ровные глаза. Он не хотел «ровных». Он хотел — своих.