Kitabı oxu: «Предновогодние вечера в пекарне «Домовёнок»», səhifə 2
К нашему с Митей возвращению, ёлку успевают вернуть на её законное место и убрать осколки разбитых игрушек. Застаём Любу с художником у новогоднего деревца, на котором поблёскивает пара уцелевших игрушек.
– Видишь, а ты переживала, – говорит Константин Любе, пряча под её чепчик выпавшую прядь чёрных волос. Хозяйка пекарни аккуратно отстраняется от его руки.
Легонько придерживая за плечо, усаживаю Митю за маленький столик около кухни. Митя дрожит и стучит зубами. Люба спешит к нему с махровым пледом в руках и чашкой горячего чая.
– Кажется, ты что-то хотел сказать? – шепчу я Мите.
– Простите, тётя Люба. Я… я… случайно, – неуверенно бубнит Митя, не поднимая глаз и вытягивает из нагрудного кармана вязанного медвежонка.
Парень старается, но ему приходится не просто. Его отец ушёл из семьи, когда ему исполнилось восемь. Лет через 12—13 упорхнула из семейного гнезда и старшая сестра. Парень остался жить с мамой, стараясь быть самостоятельным настолько, насколько мог в свои 30 лет, и не доставлять хлопот.
Его сестра Соня, после того, как закончила тот же педагогический университет, что и Алиса, только несколькими годами ранее, улетела в Африку учить ребятишек русскому и английскому языку. Насколько я знаю, она один раз только прилетала оттуда домой, и уже несколько лет не появляется здесь. Но всё это время Митя получает от сестры письма, а Люба помогает ему на них отвечать. Митя говорит, что «Соне некогда, ей нужно спасать Мир». Называет Суперсоней и часто о ней вспоминает.
Первый раз я участвовал в поиске Мити буквально в день нашего переезда в квартиру родителей Алисы. Весь двор был тогда подключён к поискам сбежавшего из своего дома подростка. Что произошло, не знаю. Мы с Алисой нашли его в подвале многоэтажки через дорогу. И ей удалось с ним договориться. А я тогда и познакомился с Митей. Было ещё потом несколько инцидентов. И словно недавно, так же зимой в одной рубашке он сбежал из пекарни, когда услышал, что Алисы больше нет. Я тогда ринулся за ним, тоже без куртки. Мы чудом не попали по колеса машин. Он опрометью бежал через оживлённую автомобильную дорогу, а я не думая нёсся за ним. И догнал его. Догнал, но не знал, что сказать. Поэтому просто обнял. Он зарыдал на моём плече. И впервые я дал волю своим эмоциям тоже.
Сегодня пробежка вдоль дороги за тридцатилетним и весьма шустрым молодым человеком меня взволновали и успокоили одновременно. Благо, в этот раз всё было намного безопаснее. Мне пришлось постараться подобрать правильные слова, чтобы убедить Митю вернуться, проявляя при этом максимальную мягкость и доброжелательность, всем своим голосом и видом показывая, что я на его стороне, потому что с Митей по-другому нельзя. Можно сделать хуже, значительно хуже, просто повысив тон голоса. И тогда без посторонней помощи уже не обойтись.
Взмахом руки я прощаюсь с Любой и Константином, выхожу обратно в морозную свежесть на встречу разговору с дочерью. Ничего страшного не произошло. И у меня должно получится найти с ней общий язык. Ведь я ЗА неё. Всегда. И она должна это знать. А я должен не забывать об этом.
МИТЯ
Как же стыдно! Зачем извиняться, если разбитые игрушки уже не вернуть? Не понимаю. Там был и облезлый медвежонок, и розовый попугай с потёртой краской, золотистый лев, и грибочек, и кукуруза, и девочка Редиска. Девочка Редиска… Ох ты, блин! Тётя Люба рассказывала же, как играла с ней, как с куколкой, когда была маленькой. Что же я натворил…
– Митя, я не сержусь, – говорит тётя Люба. Говорит тихо. Слишком тихо.
Нет, она мне не простит. Вот если бы порвали моего медведя, я бы очень, очень сильно расстроился. Хотя медведя еще можно зашить. А эти игрушки не склеить. Правильно папа говорил, что у меня руки не из того места растут. Хотя из того же, что и у остальных вообще-то, только, наверное, как-то ни так, как у всех. Но как же хочется, чтобы было, как у всех! Поэтому, наверное, папа и ушёл, потому что я не как все. А Соня говорила, что не из-за этого. Эх, если бы она была здесь, она бы что-нибудь придумала. Она всегда что-нибудь придумывает. Как жаль, что она далеко. Мама говорит, что мне не стоит так часто о ней думать и говорить. А я не понимаю, почему?
А ещё все смотрят на меня, и это ужасно. Что они хотят разглядеть? Нужно поскорее взяться за работу. Убираю медвежонка Лиса в карман и бегу за тряпкой. Никто мои обязанности не отменял. Протирать столы и витрины, мыть полы и окна, задвигать стулья, складывать салфетки в салфетницу и мыть посуду. И не забывать о правилах: не глазеть на посетителей, не подходить к столику, пока за ним кто-то сидит, не брать чужие вещи и при любых сложностях обращаться к тёте Любе. Я, и правда, стараюсь, но иногда происходят неприятности. Я даже не знаю, случайно или специально потянул ёлку за ветку. Вот Сонину любимую кружку с пальмами разбил не случайно, а со злости. Потом, конечно, пожалел об этом. До сих пор жалею и до сих пор не рассказал ей об этом.
Считаю салфетки в салфетнице. Должно быть 10. Раз, два, три… Рядом сидит художник дядя Костя. Что-то рисует. Он всегда рисует. Один раз даже меня с Лисом нарисовал. Красиво. Мама даже рамку купила для этого рисунка и поставила на кухне на стол. Теперь мы смотрим на маму, пока она накрывает на стол вчетвером – я и мой медвежонок Лис, и ещё один я в голубой рубашке, и ещё один медвежонок Лис, только нарисованные. А дядя Костя всегда смотрит на тётю Любу. Прям глазеет. Ему можно. Ещё он глазеет в свой альбом или на того, кого рисует.
– Знаешь, Митюш, у меня есть идея, – подходит ко мне тётя Люба. – Сможешь помочь мне заново нарядить ёлку? Только как – нибудь необычно, чтобы не как у всех.
Тётя Люба такая добрая. Хоть и не всегда любезная… Мне так не хотелось её обижать.
– Не как у всех? Но разве она тогда будет кому-нибудь нравиться?
– Ещё как, – улыбается тётя Люба, и мне становиться тепло.
В пекарню заходит невысокая молодая женщина в вязанной шапке и распущенными рыжими волосами. Её оранжевые кудри потемнели и намокли от снега. Красивая женщина. И немного странная. С тех пор как её живот начал расти, она приходит сюда и чего-то хочет. А чего хочет, не знает. Как можно не знать, чего хочешь? Я вот хочу, чтобы ёлочные игрушки не разбивались, чтобы мама почаще улыбалась и чтобы Суперсоня приехала на Новый год, а ещё горячего молока с мёдом. Медовое молоко – это самый вкусный напиток во всём мире. Кола тоже вкусная. Но мама не разрешает её пить часто. Надо будет спросить у Сони, пьёт ли она колу, пока мама не видит? И пьёт ли на ночь медовое молоко? Она всегда смеялась над моими молочными усами. Мама не смеётся, а больше никто не видит, как я пью молоко. Из-за этого я даже чуть его не разлюбил. Ведь зачем нужны молочные усы, если над ними никто не смеётся?
Беременная девушка Анна стоит у витрины с пирожными и гладит свою куртку на круглом животе. Стараюсь на неё не глазеть, хоть и очень хочется.
– Ань, ты чего? Не можешь определиться? – спрашивает тётя Люба.
– Ага, – Чего-то хочу, а чего хочу – не пойму.
Ну вот опять.
– Сладенького?
– Пожалуй, – соглашается Анна.
– Возьми морковный торт, не прогадаешь. Смотри, какой красивый, с ёлочкой, – говорит тётя Люба. – Я чуток рецепт изменила, так что он теперь еще вкуснее стал. А это снеговичок – красный бархат, только крема побольше. А слоечку с вишней пробовала? Сочная и не приторная, с лёгкой кислинкой.
Беременная Анна кивает и покупает беляши с мясом. Говорю же, странная.
– Надеюсь, и я когда-нибудь научусь их готовить, – говорит. – Ну хотя, три кусочка морковного торта тоже возьму.
– Как самочувствие? – спрашивает тётя Люба и складывает пирожные в контейнер.
– Всё хорошо. Только спина болит, долго ходить и стоять не могу, – отвечает Анна. – В остальном всё отлично. Но вот Кирочка…
– Не очень-то рада предстоящему пополнению? – подсказывает тётя Люба.
Смешная эта девочка Кира. Похожа на маму и на фарфоровую куклу. Светлые оранжевые волосы, как у её мамы Анны и белая-белая кожа с веснушками. Веснушки – это красиво. У моей сестры Сони есть веснушки. И волосы у Сони тоже оранжевые. Только темные и прямые. Мама говорит, что я похож на бабушку, а Соня на папу. Но, по-моему, Суперсоня совсем на него не похожа. А рыжая девочка Кира – пока не понятно, на кого похожа. Она ещё маленькая. Хорошо, если она будет похожа на Соню. Потому что Соня добрая. И смешно шутит. Не знаю, почему мама всегда делала замечания Соне, когда она шутила. Было же весело.
– Чего им, меня мало? – спросила меня девочка Кира недавно, пока её папа что-то покупал у тёти Любы. – Не пойму я этих взрослых. Жили же хорошо втроём, – говорила она. – Мама говорила, что собака в доме – лишние хлопоты. А лялька что? Не хлопоты что ли?
Я не знал тогда, что ей ответить. И сейчас не знаю. А ещё не знаю, чем мне теперь ёлку украсить. Ёлку жалко. Она теперь, как голая.
– Эта маленькая бунтарка уверенна, что сестрёнка – это её наказание за то, что она не доедает кашу в садике. – говорит беременная Анна и закатывает глаза. Смешно, когда закатывают глаза. А я опять глазею…
– Не волнуйся. Ей просто нужно время, а ещё твоё внимание, – улыбается тётя Люба и отдаёт беременной Анне пакет.
Наверное, лучше кашу доедать.
Беременная Анна уходит.
И нам пора домой. Выношу в зал ведро с водой и швабру.
– Напишем письмо? – спрашивает тётя Люба. – Я сегодня допоздна, нужно сделать заготовки для заморозки.
Смотрю на мокрый пол. Мотаю головой. Нет. Не сегодня. Сегодня слишком стыдно.
26 Декабря
ЛЮБА
Митя потихоньку приходит в себя после вчерашнего происшествия с ёлкой. Я так и не поняла, что произошло. Наверное, это просто случайность. Но Мите очень стыдно. Весь день он меня словно избегает, да и работает усерднее обычного. Ни на минуту еще не присел отдохнуть за весь день. Дважды уже предлагала ему написать Сонечке письмо, как договаривались. А он ни в какую.
Интересно, как она там. На прошлое письмо почему-то не ответила… Конечно, Митя говорил, что Соня звонила маме. Но их с Митей переписка – что-то особенное. У Сонечки теперь другая жизнь. По-моему, она нашла своё место. Какой-то блеск в глазах я заметила тогда, когда она первый и единственный раз прилетала из Африки домой. Вроде, у неё даже отношения там завязались. Надеюсь, у неё всё хорошо. Девочке тоже приходилось нелегко. Она многого не получала и многое отдавала. Их мама редко заглядывает в пекарню, а о дочери вовсе не хочет говорить. Видимо, никак не может простить её отъезд. Митя не выходил из комнаты три дня, когда Соня уехала. Мать говорила, что он тогда ничего не ел и не пил, кроме молока с мёдом.
В пекарню забегают две молодые девушки в коротеньких шубках.
– Это у вас тут можно нарисоваться? – спрашивает одна из них хихикая. Чувствую, как сам по себе искривляется мой рот. Художник Костя приветствует девушек и приглашает их за свой столик, помогая снять верхнюю одежду. Сама любезность! Девушки заказывают латте с корицей и садятся напротив Костика.
Через пару минут в дверях показывается силуэт в длинном светлом пуховике. Катюша.
– Привет, дорогуша. Напомнить тебе о вреде курения? – подбочениваюсь я, вспоминая вчерашний разговор с Олегом.
– А вы, как обычно, уже в курсе. Не нужно, папа вчера напомнил, – отвечает Катя, подходя к прилавку и вынимая из ушей наушники.
– Сильно попало? – меняю тон на сочувствующий.
– На удивление, нет. Мы неплохо поговорили. И вроде, даже в чём-то поняли друг друга. А потом ещё и ёлку нарядили. О записках с заданиями-то вы тоже уже знаете? – Катя приподнимает брови, я киваю. – А сегодня пришлось письмо Деду Морозу писать. Это конечно, вообще кринж. Но что-то в этом есть, должна признать. – Девушка нахмурилась. – Но пока не понятно, отпустит ли он меня праздновать Новый год с друзьями.
– О, у тебя были планы на праздник?
– Почему были? Всё ещё есть. Я все равно пойду, даже если он запретит, – отвечает Катя.
– Что же там такого особенного будет, что ты готова из-за этого совсем испортить отношения с отцом? – интересуюсь я.
– Ну хотя бы парень, который мне нравится. И не дома же сидеть, как обычно.
– У нас тут в кафе вечеринка намечается после 12 для своих. Думаю, будет весело. Приходи вместе со своим парнем, – приглашаю я, стараясь сохранять любезность.
– Вы думаете, он предпочтёт нормальной движухе с одноклассниками старпёрскую вечеринку?
– А ты не офигела ли, девочка? Кто тут старпёр? – не скрываю возмущения я, раскидывая руки в стороны.
– Ну не вы, я вообще говорю. Не настолько я ему дорога, чтобы из-за меня портить себе праздник.
В смысле портить? Ох знала бы ты, девочка, как мы отжигали, когда были молоды. Да и сейчас уж не в лото играем.
– Да и не парень он мне. Мы всего лишь друзья, – уточняет Катя.
– Всего лишь… – прячу выпавшую прядь волос под чепчик. – С каких пор друзья – это «всего лишь»?
– Любовь Михайловна, мне пока рано задумываться о «долго и счастливо». – Катя изображает пальцами кавычки, закатив глаза. – Поэтому я стараюсь не завышать свои ожидания. А по поводу Нового года всё уже решено. Но, спасибо за приглашение.
Ох, благо о нормах приличия мы еще не забыли!
– Так какое дело у вас ко мне было? – спрашивает девушка.
Улыбаюсь и прячусь под прилавком.
– Я тут ночью разбирала гардероб и наткнулась на одно платье, – объясняю Кате. – Сноха один раз его всего надела на Новый год, когда они приезжали к нам на праздник. И благополучно о нём забыла. У неё этих платьев… – встаю, расправляя воздушное кружевное платье небесно-голубого цвета. – И походу, вспомнила только утром, когда я показала его ей по видеосвязи. Короче, Светка уже одобрила передачу платья девушке, достойной его красоты.
– Да, красивое, – улыбается Катя, разглядывая кружева.
– Думаю, оно очень тебе подойдёт. К тому же с розовыми волосами будет просто бомбезно…
– Ой, нет! Я такое не надену, – тут же возражает девушка.
– Почему? – удивляюсь я.
– Потому что короткое. Я буду, как корова в тюле! Мои ляжки прятать надо, а не показывать. Ещё и плечи открыты.
Вот что она до своих ляжек то докопалась?
– Да и яркое больно. Попугай попугаем! – продолжает та.
– Кого попугаем?
Катя хлопает глазами.
– Ой, разбубнилась! – говорю, я – Определись хотя бы, корова или попугай. А пока определяешься, топай в кухню примерять!
Не-е-ет, я так просто не отстану.
– Не буду, тётя Люб. Мне точно не подойдёт.
– Ты думаешь, я рычагов давления на тебя не найду? – приподнимаю брови, пристально глядя Кате в глаза.
В голове тут же проносятся возможные варианты развития событий, итог которых один и тот же – Катя примеряет платье. Именно здесь в кафе, под присмотром, потому что дома она этого так и не сделает. Например, можно выхватить из её рук телефон и спрятать в карман своего фартука. Она тут же заноет что-нибудь о своих и моих правах и честности. Или проскочить мимо неё к входной двери и закрыть кафе на ключ, а потом шантажировать Катю тем, что всем присутствующим придётся торчать здесь, пока она не примерит платье. Представляется и картина, где я заношу над голубыми кружевами стакан кофе и грожусь пустить наряд на тряпки, раз он никому не нужен.
Словно читая всё это в моих глазах и не в силах продолжать спор, Катя вздыхает, берёт платье и покорно направляется в кухню.
Тем временем в кафе входит её отец с конвертом в руках.
– Что там у тебя? – интересуюсь я тихо.
– Письмо Деду Морозу, – отвечает Олег. – А где Катя?
Я тоже улыбаюсь и подношу указательный палец к губам, кивнув в сторону кухни.
– Как думаешь, прочитать? – еле слышно спрашивает Олег.
– Совсем офигел? – в недоумении шепчу я. – Это же Деду Морозу! Тебе не говорили, что читать чужие письма нельзя?
– Что, даже если письмо вымышленному персонажу и написал его твой ребенок?
– Да хоть лешему. А твой ребенок – личность, имеющая право на личные границы, – продолжаю я шёпотом настаивать на своём.
– Ох, уж эти личные границы! Ещё недавно и не слышали о них. Всё друг о друге знали, и ничего! В гости ходили без приглашения и двери не закрывали. А теперь все чужие и сами по себе. А я, значит, и узнать не могу, какой подарок дочь хочет на Новый год!
– Ну во всём свои плюсы и минусы. Но если конверт запечатан, и адресат не ты, то письмо не читай. Отправь старику и дело с концом, – подытоживаю я.
– Какому ещё старику?
– Да Деду Морозу! – отвечаю я, прибавив громкость. – Сам – то написал?
– Написал, – Олег демонстрирует еще один конверт. – За компанию.
– Да, ладно! Дай почитать! Даже не представляю, что люди после 40 пишут Деду Морозу.
– Люба, личные границы-ы-ы, – протягивает Олег, убирая оба конверта во внутренний карман куртки.
– Знаешь, – снова понизив голос, говорю я. – Мите письма помогают справляться с чувствами и не умирать в своей же голове, – смотрю на Митю. Тот пересчитывает салфетки на дальнем столике. – Ответь Кате, – перевожу взгляд на Олега. – Пусть Дед Мороз напишет то, о чём тебе трудно сказать.
Из кухни выходит Катя в ярком кружевном платье. Светлые розовые волосы спадают на открытые плечи. Щёки залились лёгким румянцем. Заметно, что ей неловко. Пара посетителей за столиками поворачиваются в нашу сторону. Митя подходит к ёлке, стараясь на Катю не смотреть. Получается плохо.
– Тётя Люба заставила померить, – говорит девушка.
Олег расплывается в улыбке, сверкая глазами.
– Какая ты красивая, дочь. Тебе очень идёт!
– Катюша, просто восхитительно! – доносится до нас голос художника.
– Правда? – смущается Катя.
– Конечно. Разве ты не видишь? – подтверждаю я.
Ну прям, другой человек. Вся дерзость и ворчливость спрятались за кружевами.
Катя пожимает плечами.
– Ну правда, шикарно! Вот тебе и наряд на Новый год. Не забывай, что двери старпёрской вечеринки для тебя всегда открыты! Туфли на каблуке есть? – спрашиваю я, отвлекаясь на столик у окна. Художник уже снова увлечён рисованием этих двух пигалиц. Не пойму, чего он там улыбается?! Платье Катюшкино понравилось или одна из этих расфуфыренных цып?
– Чёрные школьные. Ну… или, может, кеды белые. Не подойдёт?
– Пфф. – смотрю на Олега. – Как думаешь, Олеж. Кеды подойдут?
– Одевайся, Котёнок, поехали за туфлями, – тут же отвечает он.
Катя на мгновение замирает, и я вместе с ней. Не помню, чтобы Олег её так называл. Он называл Алису – Лисёнком.
Катя разворачивается и не спеша возвращается на кухню. А Олег переводит взгляд на картину за прилавком и улыбается с грустью в глазах. В обрамлении тонкой деревянной рамки, написанная масляными красками, на него смотрит его жена Алиса в красном платье и с повязанном на голове красным платком. Она стоит босиком у входной двери этого кафе и держит в руках туфли. Подол платья прилипает к ногам от влажности, на руках сияют капли воды, окна за её спиной размыты от дождя. В помещении темно, но хрупкая девушка словно освещает пространство вокруг себя. А в углу надпись: «Наш лучик света. Теперь ты светишь нам с небес».
Алиса любила каблуки и яркую одежду. А когда пришлось обрить её светло русые, когда-то густые волосы, полюбила и яркие платки. Во время лечения её милые округлые черты лица приобрели строгость. Она, и правда, всегда была лучиком света. Много смеялась и много плакала. Не от грусти и сожаления. Просто её сентиментальности не было предела. А слёзы из светлых серых глаз текли и от смеха. Она прожила в этом дворе всю свою жизнь с небольшим перерывом на обучение в институте столицы. И за те два года успела закрыть пару сессий по специальности – инженер, понять, что это не её, без памяти влюбиться и чуть не выйти замуж, разочароваться в мужчинах, вернуться домой, поступить в Педагогический Университет на кафедру логопедии и устроиться ко мне в пекарню на подработку. Спустя два года Алиса влюбилась снова. Они встретились на вечеринке по случаю дня рождения их общего знакомого – сокурсника Алисы. И насколько мне известно, Олег обратил на неё внимание только в тот момент, когда она сняла платье, чтобы поплавать в озере. А она на него – когда тот уронил всё жаренное мясо из решётки для барбекю на землю. Помню, как она говорила, что парень, конечно, симпатичный, но скучноват и у них ничего не выйдет. Так что Олегу пришлось ещё побегать, чтобы добиться свидания с этой яркой и энергичной девушкой. В итоге, она согласилась «от нечего делать». Спустя несколько лет, когда им было нечего делать, они играли в монополию, готовили вместе какое-нибудь не испробованное азиатское блюдо или шли в парк кататься на велосипедах. И всё это у них было ещё четыре года назад…
Олег делает глубокий вдох.
– Я готова, – выбегает из кухни Катя. – До свидания, тёть Люб.
Костик всё рисует этих двоих, а они – болтают и тихонько хихикают, попивая кофе. Расхихикались, тоже мне. Обе блондинки с надутыми губами. И когда они уже свалят?
Из динамиков доносятся новогодние мотивы, путая праздничные ноты с гулом голосов. Свет приглушён. Марина из фитнес-клуба смотрит в окно. Сегодня она одна. Павел, ожидая свой заказ у прилавка, смотрит на неё. Хорошо, что он пришёл, а то я уже начала переживать, что он упустит такую возможность.
– Ты подойдешь к ней уже или так и будешь слюни пускать? – возмущенно интересуюсь я, протягивая Павлику кофе с сырной вафлей.
Молодой мужчина отрывает взгляд от девушки и поджимает губы. Мне он не отвечает, забирает свой заказ, садится за столик у двери и приступает к работе за ноутбуком. Но, по всей видимости, в этой внегласной борьбе за его внимание, электронные таблицы проигрывают этой очаровательной девушке с пушистыми наушниками на шее, не имея ни единого шанса на победу. А Марина его не замечает. То и дело, Павлик переводит взгляд на неё. И каждый раз видя это, я не могу сдержать вздох разочарования, который, наверное, слышат все в зале. Как же меня раздражают нерешительные мужчины. Но… Павлик мне нравится, несмотря на свою потерянность. Такой умный парень и совершенно не приспособленный к жизни. Удивительно, как в нём сочетаются безупречная память на числа с рассеянностью. Он постоянно что-то забывает в кафе – телефон, ключи, шапку. По утрам я постоянно вижу, как его машина сначала выезжает со двора, а через пять минут возвращается обратно и еще минуты через три снова выезжает со двора. При этом он легко считает в уме, помогает мне с отчетностью за кусочек Медового торта, категорически отказываясь от денег за свою помощь, и постоянно работает сверх нормы.
Продолжаю заниматься своими делами – обслуживанием посетителей и наведением порядка в витринах.
Что-то заставляет меня отвлечься от покупательницы. Кажется, чей-то тревожный стук сердца раздаётся в моей груди. Смотрю на художника, тот смотрит на меня, прервав рисование. Через мгновение мы переводим взгляд на Павла, который подходит к столику Марины. Ещё один вздох вырывается из моей груди. Закрываю глаза, чтобы успокоить нервы. Хочется убавить громкость музыки и посторонних голосов, чтобы услышать, что скажет Павел. Прям перед столиком Марины Павлик врезается в Митю. Едрит твою налево! Если эта авария пошатнёт решительность Павлика, придушу своими же руками обоих!
ПАВЕЛ
Резкий толчок в плечо. Блин.
Митя! По-другому быть и не могло… Кроме Марины ничего перед собой не вижу. Волнуюсь, как будто от этого разговора зависит вся моя жизнь.
– Прости, Мить. – извиняюсь я, не отрывая глаз от девушки с пушистыми наушниками на шее. Она видела мою неуклюжесть, но тут же отвела взгляд.
– У тебя нет девочки Редиски? – спрашивает Митя, как только я собираюсь сделать шаг.
– Что? – перевожу взгляд на помощника Любы. Тот смотрит в пол и теребит ухо вязанному медвежонку.
– Я бы у тебя купил, – отвечает он. – Мама говорит, что такие игрушки давно уже не продаются. Но я думаю, раз у тёти Любы была, значит, у кого-то ещё должна быть.
– Ааа, – до меня наконец доходит. – Стеклянная такая с розовой шапочкой, да? У моих родителей была такая помню. Но давно уже нет.
Митя напрягается и словно врастает в пол.
– Но я могу в интернете поискать. – тут же успокаиваю его я. – Думаю, что ты прав, и у кого-нибудь такая точно найдётся и он будет рад её продать.
Лицо Мити тут же светлеет.
– Чуть позже, хорошо?
– Хорошо. Спасибо!
Митя юркает к столу по близости. Делаю глубокий вдох и несколько шагов вперёд. Марина поднимает длинные ресницы. Наращённые, походу. Но ей идёт. Смотрит на меня. Я на неё. Забыл всё, что хотел сказать. Блин.
– Привет, – говорю.
– Привет, – Марина улыбается. А я, оказывается, нет. Натягиваю улыбку в ответ.
– Э-э-э. У тебя есть девочка Редиска? – зачем-то спрашиваю я. – Стеклянное украшение на ёлку, советское. Помнишь, мультик такой был про Чиполлино?
– Я поняла, поняла. – Перебивает Марина и тихонько смеётся. – Есть.
– Серьёзно? – удивляюсь я.
– Да. Дома на ёлке висит.
– Продашь? – спрашиваю я, всё так же стоя. Нервно вожу пальцами по столу. Смотрю Марине в глаза и кажется, не моргаю. Странный получается разговор. Не так я себе его представлял.
– Подарю.
– Классно, спасибо. Я тут часто бываю. Почти каждый день… Живу рядом, – говорю.
– Хорошо. Только я сегодня дома не ночую. Послезавтра принесу. Окей?
– Окей, – разворачиваюсь и делаю два шага прочь. Замечаю на себе гневный взгляд хозяйки кафе. Поворачиваюсь обратно. Марина с растерянным видом смотрит на меня.
– А где ты ночуешь? – вдруг спрашиваю я. Ай, дурак.
Марина, приоткрыв рот хлопает глазами.
– У подруги.
– Ааа, классно. – Выдыхаю я нервным смешком. Кажется, я её пугаю. – Прости, я просто волнуюсь. – решаюсь признаться я. – Меня Павел, зовут.
Наверное, не стоит говорить ей, что я знаю её имя. И что я таращусь на неё с соседних столиков уже почти два месяца. Точно пошлёт тогда, куда подальше. Замечаю, как она расслабляется и слегка расправляет плечи.
– Меня Марина.
– Можно тебе компанию составить?
– Ну… попробуй, – отвечает она неуверенно.
Она рассказывает, что работает в фитнес-клубе через дорогу, что увлекается походами и горными лыжами (ну, это я уже знаю). Говорит, что всю жизнь живёт в этом городе, и много раз думала о переезде, но так и не решилась. Я рассказываю о своей не самой увлекательной профессии финансового консультанта, признаюсь, что моя жизнь не так активна и что большую часть моего времени уходит на работу. Марина рассказывает, что ей нравятся сериалы про врачей, что она любит грызунов, и почему-то не особо кошек. Я говорю, что подкармливаю уличных котов и это значит, что нам будет не просто найти общий язык. Но если встанет выбор, кормить её или котов, то я однозначно выберу её. И это звучит глупо и неуместно. Но Марина смеётся. Наверное, из вежливости. Звонит её телефон, она отвечает. В этот момент я поворачиваю голову в сторону Любовь Михайловны, чувствуя себя, как на экзамене. Но ожидаемого одобрительного кивка от неё не получаю, так как негромкий смех Марины заглушает звонкий хохот двух девушек, сидящих по правую руку от меня за столиком художника. Я не поворачиваюсь в их сторону, и так понятно, что заставляет хозяйку пекарни смотреть сквозь меня, нахмурив брови и скрестив руки на груди. По выражению её лица заметно, что она готова прямо сейчас вытурить хохотушек на улицу. Рядом с прилавком Митя в сиреневой рубашке с воротником-стойкой без единой складочки, украшает ёлку. В ход пошли снежинки из салфеток, два галстука-бабочки, детские ножницы, телефонный кабель, катушки ниток, CD-диски, сушки и чайные пакетики. Довольно креативненько. Парень поворачивается к Любе и обеспокоенно хватается за ухо своего карманного медвежонка. Любовь Михайловна переводит взгляд на него и одобрительно кивает, её серьёзное лицо тут же смягчает улыбка. Митя улыбается в ответ. Улыбаюсь и я, словно участвуя в их безмолвной беседе.
– Мне пора, – говорит Марина. И я вновь начинаю волноваться. – Было приятно познакомиться, Павел. Хорошего вечера.
Она встаёт, подходит к вешалке. Я подлетаю следом и похищаю куртку прям перед её носом.
– Может, увидимся завтра? Может, в это же время? – говорю я, накидывая на её плечи куртку.
– Может, – отвечает Марина и закрывает уши пушистыми наушниками. До двери я провожаю её лишь взглядом.
27 Декабря
МИТЯ
– Во-о-о-н туда мы повесили кормушку для птиц. – Катька пальцем указывает на окно.
Смотрю внимательно во двор через стекло. Там, на ветке берёзы, вижу коробку от сока с блестящей мишурой. Киваю. Убираю пакет с семечками в карман куртки.
– Что за сок был? – спрашиваю.
– Томатный, – отвечает Катька.
– Неаппетитно как-то. Никто не любит томатный сок.
– Папа любит, – говорит Катька. – А свой я ещё не допила. Я апельсиновый люблю.
– Значит, Олег любит томатный сок больше, чем ты апельсиновый?
– Да нет. Хотя-я… – Катька смеётся. – Получается, что так.
– Это странно, – говорю я. Потому что это странно. Странно, в смысле необычно и непонятно, почему. – Значит, ты можешь подарить ему на Новый год томатный сок, раз он его так любит. Ты только потом сделай кормушку из своей коробки от апельсинового сока. Так будет лучше. – говорю я Катьке. – Аппетитнее.
– Хорошо! – всё ещё смеётся Катька и касается моего плеча. Надеюсь, что на самом деле она понимает о чём я, а не просто хохочет.
– Работника моего эксплуатируешь? – спрашивает тётя Люба у Катьки.
– Не эксплуатирую, а помогаю делать добро – отвечает Катька. Её брови подпрыгивают вверх. – Насколько я знаю, Митя – очень ответственный человек. К тому же, всегда здесь. Я, конечно, тоже буду стараться подсыпать птичкам лакомства по утрам, но точно знаю, что спросонья буду забывать. А в течение дня меня и вовсе дома не бывает.
Ответственный… Это да. Я стараюсь.
Катька снова поворачивается ко мне. Смотрю в пол.
– Как его зовут? – спрашивает она и задевает моего медведя за ухо.
Поднимаю руку и достаю Лиса из кармана рубашки.
– Лис.
– Лис? Потому что рыжий? – спрашивает Катька.
– Нет. Рыжий, потому что Соня рыжая.
У меня тоже есть похожий. Только серый, в пижаме и с закрытыми глазами. Защищает меня от ночных кошмаров. Он всегда на чеку. Мне его мама связала, чтобы я не боялась темноты. Так что он всегда сидит у прикроватной тумбочки и притворяется спящим.
– Как его зовут? – спрашиваю я. Это интересно.
– Дрёма. А твой защищает тебя от чего-нибудь?
– От грустинки, – отвечаю я.
Катька молчит. Я смотрю на Лиса и тереблю ему ухо. Это успокаивает. Катька давно со мной не разговаривала.
– Помню, – шепотом говорит Катька, – мама мне говорила, что слёзы появляются от Грустинки, которая иногда в глаза попадает. И пыталась облизнуть мне глаз, чтобы её оттуда убрать. Часто это помогало. От её дурачеств всегда хотелось смеяться.
– Да, Лис тоже помогает.
