Kitabı oxu: «Психотерапия и экзистенциализм. Избранные работы по логотерапии»

II. Экзистенциальная динамика и невротический эскапизм

³⁷

Психоаналитики все чаще сообщают, что сталкиваются с новым типом невроза, который характеризуется главным образом потерей интереса и отсутствием инициативы. Они жалуются, что в таких случаях обычный психоанализ неэффективен. Снова и снова к психиатру обращаются пациенты, которые сомневаются в том, что жизнь имеет какой-либо смысл. Такое состояние я назвал «экзистенциальным вакуумом». Что касается частоты этого явления, обратимся к социологическому опросу, проведенному среди моих студентов в Венском университете. Целых 40 % тех, кто слушал лекции на немецком языке (немцев, швейцарцев и австрийцев), заявили, что им знакомо чувство некой крайней абсурдности. При этом уже не 40, а 81 % американских студентов, посещавших занятия на английском, заявляли о тех же ощущениях. Исходя из процентных показателей, мы можем сделать вывод не о том, что экзистенциальный вакуум – это преимущественно болезнь американцев, а, скорее, о том, что он, по-видимому, сопутствует индустриализации.

Очевидно, экзистенциальный вакуум возникает у человека из-за двойной утраты: потери базовой инстинктивной способности защитить себя, которая есть у животных, и более поздней утраты тех традиций, которые управляли нашей жизнью в прежние времена. Сегодня инстинкты не диктуют человеку действия, а традиции не направляют его поступки; скоро он и сам не будет знать, чего действительно хочет, а станет руководствоваться требованиями к нему других людей, полностью уступив конформизму.

Готова ли психотерапия справиться с нынешним запросом? Прежде всего я считаю опасным подталкивать человека к поиску смысла через стереотипные интерпретации, такие как «не что иное, как защитные механизмы» или «вторичные рационализации». Я думаю, что поиски человеком смысла жизни и даже сомнения в нем, то есть его духовные устремления, да и разочарования, нужно принимать целиком и полностью. Не следует подавлять или отметать их в ходе анализа³⁸. Поэтому я не могу разделить мнение Фрейда, высказанное им в письме к принцессе Бонапарт³⁹: «В тот момент, когда человек ставит под сомнение смысл и ценность жизни, он становится больным»⁴⁰. Я же склонен считать, что такой человек только доказывает, что он действительно человек. Помню, в средней школе учитель естествознания однажды объяснял нам, что жизнь в конечном счете есть не что иное, как процесс окисления. Тут я вскочил и пылко воскликнул: «Если так, то какой в жизни смысл?» Вполне возможно, что этим вопросом я впервые актуализировал свою духовную самость.

Стремление найти смысл жизни – это не просто «вторичная рационализация» инстинктивных влечений, а первичная мотивационная направляющая человека. В логотерапии мы противопоставляем волю к смыслу принципу удовольствия и принципу воли к власти. На самом деле удовольствие – не цель человеческих стремлений, а, скорее, побочный продукт их воплощения, тогда как власть – не итог, а то, что ему способствует. Таким образом, поборники принципа удовольствия ошибочно принимают за цель побочный эффект, а сторонники воли к власти – средство на пути к желаемому.

Психотерапия пытается приблизить пациента к пониманию, чего он действительно хочет в глубине своего «я». Однако логотерапия, делая что-то осознанным, не ограничивается инстинктивным бессознательным, а сосредоточивается также на духовных исканиях: выявляет стремление к смыслу жизни и проясняет смысл существования. Другими словами, мы должны усиливать самопонимание наших пациентов не только на cубчеловеческом, но и на человеческом уровне. Пришло время дополнить глубинную психологию тем, что можно именовать вершинной психологией.

В логотерапии пациент, действительно сталкиваясь со смыслами и целями, призван исполнить их. Здесь возникает вопрос: не подавлен ли, не ошеломлен ли пациент такой конфронтацией? Однако в век экзистенциального вакуума гораздо опаснее то, что человеку значительно недостает нагрузки. Патологию вызывает не только стресс, но и отсутствие стресса, которое заканчивается опустошенностью. Потеря смысла приводит к тому, что напряжение исчезает вовсе, и это, как и его переизбыток, угрожает психическому здоровью. Напряжение – не то, чего следует постоянно избегать. Человеку нужен не столько гомеостаз любой ценой, сколько разумное напряжение, которое вызывается требовательным характером (Aufforderungs-charakter)⁴¹ бытия, присущего смыслу. Ориентация на смысл упорядочивает жизнь подобно тому, как магнит притягивает железные стружки. Так создается поле напряжения между тем, что человек собой представляет, и тем, что он должен делать. В этом поле действует экзистенциальная динамика, как я ее называю. Она скорее тянет человека, чем толкает; вместо того чтобы быть детерминированным смыслом, человек сам решает, будет ли его жизнь структурирована в соответствии с требовательным характером смысла его бытия.

Человек не может обойтись как без гравитации (по крайней мере, в обычных условиях), так и без силы притяжения, исходящей от смысла к его бытию. Человеку необходим вызов и зов смысла для его реализации. Изучая влияние экзистенциальной динамики в рамках логотерапевтической концепции ориентации на смысл, Котчен обнаружил значительную положительную корреляцию между ориентацией на смысл и психическим здоровьем⁴². Позднее Дэвис, Маккорт и Соломон показали: галлюцинации, возникающие во время сенсорной депривации, исчезают не с возвращением чувственных ощущений, а только когда восстанавливается осмысленный контакт с внешним миром⁴³. В исследовании Перл Шредер у клиентов, склонных брать на себя высокую ответственность, психотерапия приводила к более выраженному улучшению, чем у людей со слабым чувством ответственности⁴⁴.

Сильная смысловая ориентация может также продлевать, а то и спасать жизнь. Что касается первого, напомню, что Гёте работал над второй частью «Фауста» семь лет. Наконец в январе 1832 года он запечатал рукопись в конверт и через два месяца умер. Осмелюсь предположить, что в эти семь лет он находился на пределе или даже за пределом физических возможностей. Ему удалось отсрочить приход смерти, и он оставался жив, пока не закончил свой труд и не исполнил смысл. Говоря о спасительном эффекте смысловой ориентации, я имею в виду собственный клинический и метаклинический опыт, полученный в живой лаборатории концентрационных лагерей⁴⁵.

Подчеркивая благотворное и решающее влияние смысловой ориентации на сохранение или восстановление психического здоровья, я не собираюсь принижать значение таких ценных психиатрических методов, как электрошоковая терапия (ЭШТ), применение лекарственных средств и даже лоботомия. В 1952 году, еще до бума на препарат «Милтаун», я разработал первый в континентальной Европе транквилизатор. В моей клинической практике встречались диагностические случаи, когда требовалась лоботомия; иногда я сам проводил операцию, и впоследствии у меня не было причин сожалеть об этом. При тяжелой эндогенной депрессии мы не должны лишать пациента облегчения, которое может дать ЭШТ. Я считаю заблуждением, что в таких случаях нельзя освобождать от чувства вины только потому, что за ним стоит подлинная вина. В некотором смысле каждый из нас виноват в течение своей жизни – это экзистенциальное чувство вины присуще человеческому состоянию. Пациент же, страдающий эндогенной депрессией, переживает ее патологически искаженным образом. Мы не должны делать вывод, что экзистенциальная вина стала причиной его состояния. Наоборот, это из-за эндогенной депрессии человек испытывает анормальное ощущение вины. Если во время отлива риф выступает из воды, это не значит, что он и вызвал отлив. Точно так же чувство вины, возникающее при эндогенной депрессии – эмоциональном отливе, нельзя считать причиной заболевания. Более того, в депрессивном состоянии конфронтация больного со своей экзистенциальной виной вполне может усилить склонность к самообвинению до такой степени, что спровоцирует суицид.

Иначе обстоит дело с невротической депрессией. Здесь важно устранить типичный невротический эскапизм. Он относится не только к вине, но и к двум другим составляющим того, что я называю трагической триадой человеческого существования, а именно к боли и смерти. Человек должен принять свою конечность в трех ее аспектах: признать, что 1) он может терпеть неудачу, 2) он страдает и 3) он умрет. Итак, разобравшись с виной, обратимся к боли и смерти.

Принцип логотерапии заключается в том, что смысл можно найти не только в действиях или ценностных переживаниях, но и в страдании. Вот почему жизнь всегда остается наполненной смыслом и сохраняет его до самого последнего момента. Даже когда человек сталкивается с неизбежным, например с неизлечимой болезнью, ему всегда даруется шанс осуществить смысл, самый глубокий из возможных. Важно, какую позицию он занимает в тяжелых обстоятельствах. Жизнь становится смыслонаполненной благодаря 1) тому, что мы даем миру в созидательном, творческом плане, 2) тому, что мы берем от него с точки зрения нашего переживания, и 3) позиции, которую мы занимаем по отношению к миру, – речь о нашем отношении к страданию.

Позвольте мне проиллюстрировать примером, что я имею в виду:

Однажды ко мне обратился пожилой доктор с тяжелой депрессией. Два года назад умерла его жена, которую он любил больше всего на свете, и доктор до сих пор сильно горевал. Как я мог ему помочь? Что мне было ему сказать? Конечно, я воздержался от советов, а вместо этого поставил перед ним вопрос: «Что было бы, доктор, если бы вы умерли первыми и вашей жене случилось бы вас пережить?» «О, для нее это было бы ужасно, – сказал он, – она бы так страдала!» На это я ответил: «Посмотрите сами, доктор: она избежала этих мучений, и именно вы избавили ее от них. Но вот ваша плата за это: вы живы и оплакиваете ее». Не проронив ни слова, он пожал мне руку и спокойно вышел из кабинета. Страдание перестает быть таковым, когда обретает смысл – например, смысл жертвы, как в описанном случае.

Конечно, это не терапия в прямом смысле. Во-первых, отчаяние не болезнь, и, во-вторых, я не мог изменить участь доктора, вернув ему жену. Но, по крайней мере, мне удалось изменить его отношение к неумолимой судьбе. Теперь он хотя бы видел смысл в своих страданиях. Логотерапия настаивает на том, что люди руководствуются не поисками удовольствия или бегством от боли, а тем, чтобы найти смысл в жизни. Таким образом, мы убеждаемся, что человек готов страдать, если убежден, что его страдания имеют смысл.

Как учит логотерапия, свобода человека не в том, чтобы отменять обстоятельства, а в том, как относиться к ним. Следовательно, позиция по отношению к страданию означает проявление свободы. Поступая так, человек, по сути, преодолевает мир и свое затруднительное положение. Позвольте мне привести в пример собственный опыт – первые дни пребывания в концлагере Освенцим. Шансы выжить там были не более одного к двадцати. Казалось, даже рукопись книги, которую я спрятал в пальто, мне никак не спасти. Это была первая версия моей книги «Доктор и душа: введение в логотерапию»⁴⁶, которую позже, в 1955 году, опубликовало в переводе на английский нью-йоркское издательство Альфреда Кнопфа. В концлагере мне пришлось сдать одежду вместе с рукописью. Таким образом, я должен был преодолеть потерю своего духовного ребенка и столкнуться с вопросом: не делает ли эта утрата бессмысленной мою жизнь? Вскоре я получил ответ на свой вопрос. В обмен на мои вещи мне дали лохмотья заключенного, которого уже отправили в газовую камеру; в кармане я нашел страницу, вырванную из молитвенника на иврите. В нем содержалась главная иудейская молитва «Шма Исраэль»⁴⁷, призывающая: «Возлюби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всеми силами твоим». Я истолковал эту находку как побуждение сказать жизни «да», несмотря на все уготованные испытания, будь то страдания или даже смерть. Я решил, что существование, смысл которого сводится только к возможности опубликовать рукопись, в итоге ничего не стоит. Так в этой единственной странице, заменившей мою многостраничную рукопись, я увидел символическое воззвание отныне жить своими мыслями, а не просто излагать их на бумаге.

Далее я хочу вспомнить еще один случай:

Мать двоих мальчиков попала в мою клинику после попытки суицида. Один из ее сыновей из-за детского церебрального паралича передвигался только в инвалидном кресле, а другой совсем недавно умер – ему было всего одиннадцать лет. Мой коллега, доктор Коцоурек, пригласил эту женщину присоединиться к терапевтической группе. Он проводил групповой сеанс психодрамы, и я вошел в комнату как раз в тот момент, когда эта женщина рассказывала свою историю. Не в силах пережить потерю сына, она бунтовала против судьбы и попыталась покончить жизнь самоубийством вместе с другим сыном. Но именно этот болезненный мальчик удержал ее от суицида. Для него жизнь оставалась значимой. Почему же его мать не видела в ней смысла? И как мы могли помочь его найти?

Я спросил другую женщину из группы, сколько ей лет. Она ответила, что ей тридцать, но я возразил: «Нет, сейчас вам не тридцать, а восемьдесят и вы лежите на смертном одре. Вы вспоминаете свою жизнь – жизнь, в которой были финансовый успех и высокое положение, но детей у вас нет». Затем я предложил ей представить, что бы она чувствовала в такой ситуации. «Что вы думаете об этом? Что скажете себе?» Позвольте мне процитировать ее ответ с кассеты, на которой записан сеанс: «О, я вышла замуж за миллионера. У меня была легкая жизнь, я купалась в роскоши. Да, я хорошо пожила! Я флиртовала с мужчинами. Дразнила их! Но теперь мне восемьдесят, и детей у меня нет. Теперь, в старости, я оглядываюсь назад и не могу понять, для чего все это было. На самом деле должна сказать: моя жизнь сложилась неудачно!»

Затем я попросил мать обездвиженного мальчика представить себя в такой же ситуации. Снова обратимся к записи: «Я хотела иметь детей, и это желание исполнилось. Один сын умер, другого же, инвалида, отправили бы в интернат, если бы я сняла с себя заботу о нем. Пусть он болен и беспомощен, но это мой мальчик. И поэтому я старалась сделать его жизнь по возможности полной, я воспитала сына хорошим человеком, – тут она расплакалась, но потом продолжила: – Что касается меня, я могу спокойно оглянуться на свою жизнь: я уверена, что моя жизнь была наполнена смыслом, который я изо всех сил старалась осуществить. Я сделала все возможное – да, все возможное – для сына. Моя жизнь не была неудачной!» Анализируя прожитое как бы со смертного одра, она вдруг смогла увидеть во всем смысл – смысл, в котором отразились даже ее страдания. Она поняла: даже короткая жизнь, как у ее умершего мальчика, бывает настолько богатой и наполненной радостью и любовью, что становится гораздо более значимой, чем жизнь длиной в восемьдесят лет.

Через правильный и праведный путь страдания человек выходит за пределы успеха и неудачи, которыми принято измерять все в современном деловом мире. Бизнесмен как бы передвигается между этими полюсами. Однако Homo patients⁴⁸ возвышается над этим измерением; он движется между полюсами смысла и отчаяния, лежащими на линии, перпендикулярной полюсам успеха и неудачи. Что я имею в виду? Можно наслаждаться жизнью, полной удовольствий и власти, и все же оказаться в плену ощущения ее окончательной бессмысленности.

Просто вспомните первую пациентку, чью воображаемую оценку жизни я привел выше. В то же время возможно обратное, когда в безнадежной ситуации человек все-таки находит в себе силы осуществить смысл. Лишенный богатства и здоровья, он тем не менее желает и способен страдать – ради дела, которому предан, ради любимого человека или Бога. Вспомните вторую пациентку, которую я цитировал. Правда, материалистам такое достижение покажется глупой помехой. Оно понятно только в рамках схемы, представленной выше.

Через свою свободу человек способен не только отстраниться от мира, но и от себя самого. Другими словами, человек может занять определенную позицию по отношению к самому себе: как существо, наделенное духом, он волен выбирать, как относиться к своему психологическому состоянию. Эту специфически человеческую способность к самоотстранению хорошо иллюстрирует такая история. Во время Первой мировой войны еврейский военный врач в австрийской армии сидел рядом с полковником, когда началась ожесточенная стрельба. Полковник решил поддразнить доктора и сказал: «Еще одно доказательство того, что арийская раса превосходит семитскую! Тебе страшно, правда?» «Конечно, страшно, – ответил тот. – Но кто кого превосходит? Если бы вы, мой дорогой полковник, боялись так же, как я, вы бы уже давно сбежали». Страх и тревога как таковые не в счет. Важны не сами факты, а наше отношение к ним. Это касается и аспектов нашей внутренней жизни.

Специфическая человеческая способность к самодистанцированию мобилизуется также с помощью специальной логотерапевтической техники, которую я назвал «парадоксальной интенцией». Замечательных результатов в ее применении добился Ханс Герц, клинический директор больницы Коннектикут-Вэлли⁴⁹. Здесь уместно сослаться на профессора Твиди, который в своей книге о логотерапии пишет, что она «в отличие от многих других видов психотерапии, называемых экзистенциальными, имеет четко выраженную терапевтическую процедуру»⁵⁰.

Сегодня реализовать свободу иногда мешает то, что я называю калечащим пандетерминизмом – данное понятие широко распространено в психологии⁵¹. Врачебный пандетерминизм играет на руку фатализму пациента, что только усиливает невроз⁵². Так, бытует мнение, что религиозная жизнь человека полностью обусловлена его ранним детским опытом и на его представление о Боге влияет образ отца. Чтобы получить более точную информацию об этой взаимосвязи, я поручил персоналу Венской поликлиники протестировать пациентов, приходивших на прием в течение дня. Опрос показал, что у двадцати трех пациентов образ отца был положительным, у тринадцати – отрицательным. Но только шестнадцать человек с позитивным образом отца и двое с негативным связывали свои религиозные воззрения с фигурой родителя. У половины опрошенных религиозные убеждения не зависели от образа отца. Следовательно, на 50 % респондентов повлияло воспитание в семье, а другие 50 % развивались самостоятельно и воспитали себя сами. Скудная религиозная жизнь не всегда обусловлена негативным образом отца (как было у семи человек). И даже опыт жизни с наихудшим отцом не обязательно препятствует здоровым отношениям с Богом (как у одиннадцати опрошенных).

Я готов ответить теологам, которые могут возразить, что при неблагоприятных условиях воспитания немыслимо укрепиться в вере без вмешательства высшей силы: на того, кто готов верить, снисходит Божья благодать. Но не будем забывать, что мои исследования относятся к области психологии, а вернее, антропологии, то есть человеческому уровню. Благодать же присутствует в надчеловеческом измерении и поэтому проявляется в плоскости психики только как проекция. Другими словами, то, что на естественном уровне выглядит как решение самого человека, на сверхъестественном вполне можно трактовать как направляющую помощь Бога. Логотерапия как светская практика и теория, конечно, не выходит за рамки медицинской науки. Она может открыть дверь, ведущую к религии, но только сам пациент, а не терапевт решает, хочет ли он пройти через эту дверь⁵³.

В любом случае нам не следует толковать религию исключительно как результат психодинамики, то есть на основании бессознательной мотивации, иначе мы упускаем ее суть и отрицаем истинность феномена. Либо мы уважаем свободу человека принимать решения за или против веры в Бога, либо религия – это действительно заблуждение, а воспитание – иллюзия.

Что пугает человека, так это его вина в прошлом и его смерть в будущем. Обе неизбежны, и с обеими надо смириться. Таким образом, человек сталкивается с фактом бытия в виде неизбежности ошибок и смерти. Но, правильно понятая и принятая, эта двойная ограниченность бытия увеличивает ценность жизни, поскольку только перед лицом вины имеет смысл совершенствоваться и только перед лицом смерти имеет смысл действовать.

Именно конечность человеческого бытия налагает на нас ответственность, в которой суть существования. Будь человек бессмертен, он был бы вправе откладывать дела на потом – какая необходимость предпринимать что-либо здесь и сейчас? Бренность бытия создает необходимость со смыслом использовать утекающее время. На самом деле единственными преходящими аспектами жизни являются возможности. Как только нам удается реализовать возможность, мы превращаем ее в действительность и таким образом спасаем ее от участи преходящего. Однажды актуализированная, возможность обретает вечность. Все в прошлом спасено от того, чтобы стать преходящим. Там все безвозвратно сохранено, а не безвозвратно потеряно. Прошедшее – это все еще форма бытия, возможно даже самая надежная.

Сделанное нельзя отменить. Я думаю, что это предполагает и активность, и оптимизм. Человек призван наилучшим образом использовать каждый момент жизни и сделать правильный выбор в любое время, зная, как поступить, кого любить или как страдать. Это и есть активность. Что же касается оптимизма, напомню вам слова Лао-цзы: «Исполнить свою судьбу – значит познать извечное»⁵⁴. Пожалуй, это относится не только к нашим деяниям, но и к переживаниям и, что не менее важно, нашим мужественным страданиям.

Образно говоря, пессимист подобен человеку, который со страхом и грустью наблюдает, как настенный календарь, с которого он ежедневно отрывает по листку, с каждым днем становится все тоньше и тоньше. Однако тот, кто воспринимает жизнь с позиции оптимиста, тщательно подшивает сорванные листки, делая из них дневниковые записи. Он с радостью и гордостью размышляет о богатстве, заключенном в этих заметках, – обо всей жизни, которую он уже прожил сполна.

Даже в преклонных годах не стоит завидовать молодости. Чему завидовать? Возможностям, которые открываются перед юными, их будущему? Не стоит, ведь вместо возможностей будущего у пожилого человека есть реальные достижения в прошлом: он созидательно работал, испытал любовь и перенес страдания. Последним можно гордиться сильнее всего, хотя вряд ли это вызывает зависть.

Эдит Вайскопф-Джоэлсон из Университета Дьюка пишет, что логотерапия помогает противостоять страху старения и страданий – нездоровой тенденции в современной американской культуре⁵⁵. Эта статья была бы неполной без цитаты еще одного человека, живущего по другую сторону Атлантики, – Мартина Хайдеггера⁵⁶, который счел мое учение достойным поддержки. Он обсуждал со мной оптимистическое отношение к прошлому, представленное здесь, и в знак солидарности оставил в моей книге для почетных гостей следующие строки:

Das Vergangene geht;

Das Gewesene kommt⁵⁷.

Представьте себе, сколько утешения принес бы такой логотерапевтический взгляд на прошлое вдове человека, погибшего на фронте, которая успела счастливо прожить с мужем всего две недели. Она бы чувствовала, что этот опыт у нее никто не отнимет. Он всегда будет храниться в ее прошлом как неприкосновенное сокровище. Ее жизнь никогда не лишится смысла, даже если женщина останется бездетной. Между прочим, предположение, что единственный смысл жизни заключается в рождении детей, противоречит себе: то, что само по себе является бессмысленным, никогда не станет наполненным смыслом только за счет увековечивания.

Не последние задачи психотерапии – примирение и утешение: она помогает человеку принять свою конечность и тот факт, что все в жизни преходяще. Здесь психотерапия действительно затрагивает область религии – достаточно точек соприкосновения, чтобы взаимное сближение этих двух сфер было оправданным. Однако соединение не равно слиянию. Между целями психотерапии и религии есть существенные различия. Если для психотерапии, психиатрии и медицины в целом это здоровье, то для религии – нечто совсем иное, а именно спасение души. В этом и заключается разница. Достигнутые результаты – это другое дело, они могут и совпадать. Хотя религия не направлена на обретение психического здоровья, она может ему способствовать.

Психотерапия, в свою очередь, часто приводит к аналогичному побочному эффекту. Терапевт не заботится – да и не должен – о том, чтобы пациент вновь обратился к Богу, однако время от времени именно так и случается, пусть непреднамеренно и неожиданно.

Как же это происходит в реальной ситуации? Позвольте мне вернуться к сеансу психодрамы в логотерапевтической группе, о которой я упоминал ранее. Когда мы с пациентами обсуждали смысл страдания, я спросил у них, способна ли понять его обезьяна, которой много раз делали уколы в целях разработки вакцины против полиомиелита. Группа единогласно ответила: «Конечно нет! Ведь со своим ограниченным разумом обезьяна не может войти в мир человека, где ее страдания были бы понятны». «Но что же человек? – продолжил я. – Вы уверены, что человеческий мир – это конечная точка эволюции мироздания? Разве нельзя предположить, что есть другое измерение за пределами нашего – мир, в котором дан ответ на вопрос о конечном значении человеческих страданий?»

По своей природе этот высший смысл превосходит ограниченные интеллектуальные возможности человека. В отличие от писателей-экзистенциалистов, заявляющих, что человек принужден выносить крайнюю абсурдность бытия, я утверждаю, что он должен выносить только свою неспособность охватить умом и постичь высший смысл. Человек призван сделать выбор между альтернативами «конечная абсурдность или высший смысл» только на экзистенциальных основаниях, через тот способ бытия, который он выбирает. Я бы сказал, что в том, как существовать, заключен ответ на вопрос о том, зачем существовать.

Итак, окончательный смысл – это вопрос не интеллектуального познания, а экзистенциальных обязательств. Можно также сказать, что простой смысл поддается пониманию, но окончательный смысл надо истолковать. Меж тем истолкование включает в себя и решение. Реальность по сути неоднозначна, поскольку допускает множество интерпретаций. Выбирая одну из них, человек оказывается в ситуации, аналогичной проективному тесту. Чтобы было понятнее, позвольте рассказать о следующем опыте.

Незадолго до того, как Соединенные Штаты вступили во Вторую мировую войну, меня вызвали в американское консульство в Вене для получения иммиграционной визы. Мои престарелые родители ожидали, что, как только мне ее выдадут, я покину Австрию. Однако в последний момент я засомневался: меня мучило то, что придется оставить родителей. Я знал, что их могут отправить в концлагерь в любой день. Разве я не должен быть с ними? Размышляя над этой дилеммой, я почувствовал, что в таком случае человек рассчитывает получить подсказку с небес. Именно тогда я заметил кусок мрамора, лежащий дома на столе. Когда я спросил о нем отца, тот объяснил, что нашел камень на том месте, где национал-социалисты сожгли самую большую венскую синагогу. Отец взял обломок мрамора домой, потому что он был частью скрижалей, содержащих десять заповедей. На каменной поверхности была выгравирована позолоченная буква иврита, всего одна. Отец объяснил, что это обозначение только одной из заповедей. «Какой именно?» – нетерпеливо спросил я. «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле», – последовал ответ. Так что я остался с отцом и матерью и решил, что американская виза мне ни к чему.

Я вполне мог принять этот кусок мрамора за знак свыше, потому что уже задолго до этого в глубине души знал, что останусь. Я лишь спроецировал это решение на предмет, который его выразил. Точно так же он служил бы самовыражению, если бы в нем увидели карбонат кальция – и только. Хотя в этом случае я говорил бы скорее о проекции экзистенциального вакуума…

Человеку не избежать необходимости принимать решения. Реальность неизбежно заставляет определяться. Человек постоянно делает выбор, порой невольно, неосознанно или против воли. Через эти решения он определяет себя. Постоянно, непрерывно он создает и формирует себя. Сказав Agere sequitur esse⁵⁸, Фома Аквинский был прав лишь наполовину: человек не только ведет себя в соответствии с тем, что он собой представляет, – он также становится тем, что он есть, в зависимости от того, как себя ведет. Человек не вещь среди других: вещи определяют друг друга, а человек в конечном счете определяет себя сам. То, чем он становится, используя свои возможности и окружение, он делает самостоятельно. В живых лабораториях концлагерей можно было видеть, что одни вели себя как свиньи, тогда как другие были подобны святым. Оба эти потенциала заключены в человеке. Какой из них реализовать, зависит от его решения, а не от условий. Пришло время включить это свойство бытия в определение человека. Наше поколение узнало человека таким, каков он есть: и тем, кто создал газовые камеры Освенцима, и тем, кто входил в эти газовые камеры, не склонив головы, с молитвой «Отче наш» или «Шма Исраэль» на устах.

III. По ту сторону самоактуализации и самовыражения

⁵⁹

Согласно Мак-Грегору⁶⁰, «все поведение человека направлено на удовлетворение потребностей»⁶¹. Мурелиус отождествляет удовлетворение потребностей с ослаблением напряжения⁶². Таким образом, когда Никербокер говорит, что «существование можно рассматривать как постоянную борьбу за удовлетворение потребностей, снижение напряжения, поддержание равновесия»⁶³, мы можем сделать вывод, что и удовлетворение потребностей, и ослабление напряжения способствуют поддержанию равновесия, или гомеостаза. Этот вывод подтверждает Шарлотта Бюлер⁶⁴: «От самых ранних формулировок принципа удовольствия, данных Фрейдом, до самой последней, современной версии принципа снятия напряжения и принципа гомеостаза (например, представленной в модели Рапопорта⁶⁵) неизменная конечная цель всей деятельности человека понимается как восстановление равновесия»⁶⁶.

Однако Гордон Олпорт возражает против такого взгляда на человека: «Мотивация рассматривается как состояние напряжения, которое заставляет нас стремиться к равновесию, покою, адаптации, удовлетворению или гомеостазу. С этой точки зрения личность есть не что иное, как наши привычные способы снижения напряжения. Эта формулировка не отражает природу личных устремлений, для которых характерно сопротивление равновесию: напряжение скорее поддерживается, чем редуцируется»⁶⁷. Мне кажется, что критицизм Маслоу⁶⁸ направлен в ту же сторону, когда он говорит: «Гомеостаз, равновесие, адаптация, самосохранение, защита и приспособление – это негативные понятия, которые должны быть дополнены позитивными»⁶⁹.

Однако, на мой взгляд, подобная критика не заходит достаточно далеко. Она даже не затрагивает сути или, лучше сказать, заметных недостатков точки зрения на человека как создания, для которого реальность служит просто средством для «удовлетворения потребностей, ослабления напряжения и/или поддержания равновесия». В этом контексте человек рассматривается с точки зрения, которую я называю монадологической⁷⁰, и игнорируется его связь с миром, в котором он существует.

При монадологическом взгляде не остается места реальному столкновению и взаимодействию между человеком, с одной стороны, и миром со всеми его объектами – с другой. Объекты этого мира больше не воспринимаются в их объективной сущности, а расцениваются лишь как более или менее полезные инструменты для поддержания гомеостаза. Не остается места таким понятиям, как приверженность делу ради дела или отношения с партнером ради него самого. Вместо этого дела и партнеры низводятся до уровня простых средств, которые используются для достижения цели – восстановления определенных состояний в психической системе субъекта. Как средства они не имеют для субъекта ценности сами по себе, а лишь должны быть ему выгодными для использования.

Это напоминает хорошо известный феномен, наблюдаемый при сексуальном неврозе. Мы часто слышим, как пациенты говорят о «мастурбации на женском теле», подразумевая, что иногда они «используют» своих партнерш просто для снятия сексуального напряжения. Как мы видим, это полностью соответствует тому взгляду на человека, который выше назван «монадологическим». Однако не будем забывать, что здесь мы имеем дело с невротическим, а значит, патологическим случаем. В нормальном отношении к миру человек никогда не отталкивается прежде всего от того, что окружающие – это лишь средства для достижения целей.

Скорее, такая модель поведения свойственна животным, помещенным в искусственные условия. Я имею в виду эксперименты по самостимуляции, которые описали Олдс и Милнер, Брэди⁷¹ и Вернер. Они вживляли в мозг крыс электроды, которые были локализованы в определенных нервных центрах гипоталамуса и обонятельного мозга. Электрический разряд вызывал реакцию, которая явно свидетельствовала о получении удовольствия. Когда же крысам позволили самостоятельно нажимать на рычаг, который замыкал цепь, они вскоре стали делать это непрерывно. Но больше это исследование впечатляет меня тем, что ради электростимуляции животные стали полностью игнорировать еду и реальных сексуальных партнеров. Таким образом, экспериментаторы показали: когда объекты мира человека воспринимаются только как средства для удовлетворения потребностей, ими можно пренебречь или даже вовсе отказаться от них. Человек больше не должен обращать на них внимания – достаточно просто замкнуть электрическую цепь.

Как обоснованно отмечает Юнг, все сказанное справедливо только для экспериментов с подопытными животными, которые находятся в особой искусственной, а не естественной среде. Это доказывает, что даже животное обычно не заинтересовано или, по крайней мере, не в первую очередь заинтересовано в восстановлении психического состояния, вызывающего удовлетворение, – что уж говорить о людях. Согласно концепциям логотерапии, человек не в первую очередь заинтересован в своем психическом состоянии, скорее он ориентирован вовне, на мир потенциальных смыслов и ценностей, которые, так сказать, ждут, чтобы человек их актуализировал и исполнил. В логотерапии мы говорим о воле к смыслу⁷², противопоставляя ее принципу удовольствия (который можно назвать и волей к удовольствию) и воле к власти.

Как принято считать, принцип удовольствия предполагает избегание неудовольствия. Таким образом, он почти совпадает с принципом снижения напряжения. Однако мы должны спросить себя: действительно ли существует в человеке что-то подобное воле к удовольствию в качестве первичной тенденции? По моему мнению и по некоторым наблюдениям Канта и Макса Шелера⁷³, первоочередное удовольствие, как правило, не цель, а следствие, своего рода побочный эффект выполнения задачи. Другими словами, удовольствие возникнет автоматически, как только человек осуществит смысл или реализует ценность. Более того, если человек поставит себе целью наслаждение, ничего не выйдет, поскольку он упустит то, к чему стремился. В этом легко убедиться на примере невроза, при котором пациенты не получают сексуального удовольствия именно потому, что пытаются достичь только его. Чем больше мужчина стремится продемонстрировать потенцию, а женщина – способность испытывать оргазм, тем реже им это удается. Осмелюсь предположить, что немало случаев сексуальных неврозов связаны именно с установками.

Здесь можно провести аналогию и с некоторыми другими проявлениями человеческой натуры, например с тем, что указано в заглавии знаменитого бестселлера Peace of mind («Душевный покой»)⁷⁴. Мы можем пойти еще дальше, утверждая, что скрытое противоречие есть и в «погоне за счастьем»: чем больше мы к нему стремимся, тем меньше его ощущаем. Спокойствие разума тоже должно довольствоваться участью побочного эффекта, поскольку в качестве намерения оно разрушительно. Возьмем для примера то особое состояние душевного покоя, которое ассоциируется с чистой совестью. Человек, стремящийся к состоянию, в котором он сможет с полным правом сказать «Моя совесть чиста», представлял бы собой пример фарисейства. По-настоящему чистая совесть не у того, кто хочет ее заполучить, а у того, кто действует ради какого-то дела, другого человека или Бога. Вот тогда и возникает это ощущение, неожиданно, как случайный побочный эффект, и исчезает оно в тот момент, когда его пытаются вызвать намеренно. (Представим себе человека, который до фанатичности одержим заботой о здоровье. Но он уже болен, если расходует на это все свои силы, – такое нервное расстройство называется ипохондрией.) Формула проста: как в гедонистической философии эпикурейцев, так и в квиетистской⁷⁵ философии стоиков счастье и душевный покой (или атараксия, по выражению древних греков) априори не могут быть реальными целями человеческого поведения. Причина в том, что они ускользают от человека по мере того, как он пытается их достичь.

Мне кажется, что набирающая силу тенденция к зависимости от лекарств-транквилизаторов связана с тем, что современный человек все больше соблазняется иллюзией, будто счастья или душевного покоя можно добиться. Он не может даже стремиться к «миру в душе», ибо это мир, который, по-видимому, означает обретение чистой совести, ускользает от него, как только он становится объектом намерения, вместо того чтобы оставаться результатом.

В психодинамической интерпретации человек стремится к нравственному поведению лишь затем, чтобы избавиться от раздражителя – угрызений совести, или, в терминах психодинамики, неудовлетворенного супер-эго. Очевидно, что здесь упущена из виду суть истинной нравственности, возникающей, когда человек начинает действовать ради чего-то или кого-то, а не самого себя, то есть не за тем, чтобы обрести чистую совесть или избавиться от дурной.

Возвращаясь к вопросу о том, руководствуется ли человек единственно принципом гомеостаза, мы можем сослаться на простой и хорошо известный факт, который, по моему мнению, показывает, что равновесие никогда не бывает конечной целью жизни. Что бы получилось, будь у нас возможность полностью удовлетворить все потребности и влечения? Несомненно, после такого эксперимента человек ни в коем случае не испытал бы глубочайшее удовлетворение. Напротив, им завладело бы отчаянное, разочаровывающее чувство внутренней пустоты, или, в логотерапевтической терминологии, экзистенциальный вакуум. Это результат упомянутой выше фрустрации воли к смыслу. Поскольку все, что связано не только с человеческим существованием, но и со смыслом существования, можно определить как экзистенциальное, то мы вправе рассуждать об экзистенциальной фрустрации, которая является ключевым понятием логотерапии.

Экзистенциальный вакуум – первейшая проблема современной жизни, и ее значение все возрастает. Это можно понять, если вспомнить о двойной утрате, которую мы понесли с тех пор, как по-настоящему стали принадлежать к человеческому роду. Я имею в виду, что на заре своей истории человек лишился основных инстинктов, обусловливающих поведение животных и обеспечивающих безопасность. Даже такое защищенное место, как рай, оказалось навсегда потерянным. К этому добавилась еще одна, относительно недавняя утрата. Значение традиций, на которые человек долгое время опирался, теперь стремительно ослабевает – по крайней мере в том, что касается моральных обязательств. Сегодня среднестатистический человек едва ли считает, что обязан им следовать.

В Венской поликлинической больнице мои сотрудники провели перекрестное исследование пациентов в двух амбулаторных отделениях, неврологическом и психотерапевтическом, а также среди врачей и медсестер. Выяснилось, что 55 % в той или иной степени испытывали экзистенциальную фрустрацию и/или вакуум. Более половины из них не видели смысла в жизни.

Согласно логотерапии, экзистенциальный вакуум наряду с другими причинами может привести к невротическим заболеваниям, которые в этой системе координат называются ноогенными, в отличие от психогенных (то есть неврозов в более узком смысле слова). Ноогенные неврозы имеют другую этиологию, поскольку возникают в другом личностном измерении – ноэтическом, а не психическом. Иными словами, мы имеем дело с психологическими расстройствами, которые, в противоположность психогенным, коренятся не в конфликтах между различными влечениями или в столкновениях психических компонентов, таких как ид, эго и супер-эго. Они, скорее, коренятся в столкновениях различных ценностей или в невознаграждаемой тоске и поиске человеком иерархически высшей ценности – конечного смысла его жизни. Проще говоря, мы имеем дело с фрустрацией человека, который борется за смысл своего существования, – с фрустрацией его воли к смыслу. Само собой разумеется, что во всех случаях, когда невротические симптомы можно проследить до уровня экзистенциальной фрустрации, логотерапия будет подходящим методом лечения.

Когда мы говорим о смысле чьего-либо существования, мы имеем в виду именно конкретный смысл существования конкретного индивида. Точно так же мы можем говорить о жизненной миссии человека, подразумевая, что у каждого человека есть свое предназначение в жизни, которое нужно выполнить. Каждый человек уникален как в своей сущности (Sosein), так и в своем существовании (Dasein) и, следовательно, не может быть ни расходным материалом, ни заменяемым ресурсом. Другими словами, это неповторимая личность со своими, только ей свойственными чертами, и она проживает уникальный исторический опыт в мире с предназначенными только для нее возможностями и обязательствами.

Конечно, задача терапевта ни в коей мере не состоит в том, чтобы определить смысл жизни пациента. Тот сам должен понять, в чем смысл его бытия. Терапевт просто помогает ему в этом стремлении. Когда я говорю «найти смысл», я подразумеваю, что пациент должен открыть его, а не изобретать. Из этого следует, что смыслу жизни человека свойственна объективность.

К сожалению, этой объективностью часто пренебрегают некоторые авторы, называющие себя экзистенциалистами. Неустанно, ad nauseam⁷⁶ твердя о «существовании человека в мире», они, похоже, забывают, что смысл тоже есть «в мире» и, следовательно, он не относится к субъективным факторам. Смысл больше, чем простое самовыражение или проекция себя в мир.

Здесь мы касаемся аспекта «я», на который в настоящее время часто ссылаются в психологической литературе, а именно самоактуализации. По мнению Пиотровски⁷⁷, К. Гольдштейн⁷⁸ «спорит с господствующей теорией мотивации, предполагающей, что основным мотивом является ослабление напряжения, которое приводит к восстановлению равновесия. Он выдвигает аргументы против гомеостаза как теории мотивации и возражает против идеи, что цель влечения состоит в том, чтобы устранить вызываемое им раздражающее напряжение. Таким образом, он отвергает фрейдистский принцип удовольствия и теорию напряжения-расслабления… По мнению Гольдштейна, если индивид стремится лишь поддержать уровень своей адаптации, это симптом заболевания… Высший мотив, определяющий состояние здоровья, – это самовыражение, или самоактуализация»⁷⁹. Шарлотта Бюлер утверждает: «Концепция самоактуализации много раз варьировалась от Ницше и Юнга до Карен Хорни, Эриха Фромма, Курта Гольдштейна, Фриды Фромм-Райхманн, Абрахама Маслоу, Карла Роджерса⁸⁰ и других, кто пытался выстроить всеохватную теорию конечной цели жизни. И снова с другой коннотацией эта концепция разрабатывается в духе экзистенциализма»⁸¹.

Элкин⁸² в своей оценке Хорни и Фромма критически замечает, что «у их концепций есть мистический подтекст. Это напоминает идею самости у Юнга, мистические коннотации которой близки и созвучны восточной религии»⁸³. Однако я в своей критике стою на другой позиции. Главная ошибка концепции, которая предлагает нам самоактуализацию в качестве «конечного мотива», в том, что мир с его объектами снова низводится до уровня обычных средств на пути к цели. А. Х. Маслоу фактически утверждает, что «среда – не более чем средство для достижения человеком самоактуализации»⁸⁴.

Итак, теперь надо задать решающий вопрос: справедливо ли описать первичное намерение человека или даже его конечное предназначение как самоактуализацию? Рискну дать однозначно отрицательный ответ. Мне кажется совершенно очевидным, что самореализация – это следствие, она не может быть объектом намерения. Этот факт отражает фундаментальную антропологическую истину, что самотрансценденция есть одно из основных качеств человеческого существования. Только когда человек выходит за пределы самого себя, освобождаясь от эгоцентричного интереса и внимания, он обретает подлинный способ бытия. На практике это правило действует (и подтверждено клинически) в логотерапевтических техниках дерефлексии и парадоксальной интенции⁸⁵.

Шарлотта Бюлер была, на мой взгляд, совершенно права, утверждая, что «они [представители принципа самоактуализации] на самом деле имели в виду поиск возможностей»⁸⁶. Поскольку самоактуализация предполагает осуществление имеющихся возможностей или потенциала субъекта, это можно вполне назвать потенциализмом. Жизненная задача человека понимается здесь как актуализация возможностей, благодаря которым он наиболее полно реализуется как уникальная личность. Поэтому степень самоактуализации зависит от количества использованных возможностей. Но что, если человек просто реализует заложенный в нем потенциал? Чтобы ответить на этот вопрос, можно вспомнить Сократа. Он признавал, что у него был потенциал преступника и, сумей он его развить, вместо поборника правосудия он стал бы нарушителем закона!

Жизненные возможности не индифферентны, их следует рассматривать в свете смысла и ценностей. В любой момент времени только один из вероятных вариантов выбора соответствует конкретной задаче, стоящей перед человеком. В этом заключается вызов каждой жизненной ситуации – вызов ответственности. Человек должен выбрать из массы имеющихся возможностей – одни канут в небытие, другие осуществятся и останутся в вечности. Решения окончательны, преходящи в жизни только возможности. Когда потенциал реализуется, он реализуется навсегда и никогда не будет уничтожен. Следовательно, человек должен нести ответственность за свои бессмертные «следы в песках времени». К счастью или нет, он должен решить, что останется памятником его бытию.

Потенциализм предполагает попытку избежать бремени ответственности. Под давлением времени и перед лицом бренности жизни человек часто обманывает себя, полагая, что делать взвешенный выбор необязательно. Однако его усилия напрасны: куда бы он ни двигался, он везде сталкивается с экстремальными жизненными требованиями и необходимостью брать на себя осмысленные, ценностные и, следовательно, экзистенциальные обязательства.

В то же время здесь непременно возникает вопрос оценки, так как из многих рассматриваемых возможностей нужно выбрать единственную, которая стоит актуализации. Настоящие затруднения начинаются, когда заканчивается потенциализм. Приверженец потенциализма пытается избежать этой аксиологической проблемы, но, хотя он и может ее отсрочить, на самом деле ему никогда от нее не избавиться.

При ближайшем рассмотрении такого эскапизма оказывается, что потенциалист находит невыносимым напряжение между тем, что есть (Sein), и тем, что должно быть (Sein-sollen). Однако это напряжение невозможно искоренить даже с помощью потенциализма, ибо оно присуще нашему бытию. Немыслимо состояние, при котором человек освободился бы от напряжения между тем, что он уже сделал, и тем, что он должен был или еще должен будет сделать. Как бренное существо человек никогда не выполняет свою жизненную задачу до конца. Когда он желает и может нести груз этой незавершенности, он признает свою конечность. Смириться с ней – значит заложить основу психического здоровья и личностного прогресса, в то время как неспособность принять свою бренность ведет к неврозу. Таким образом, упомянутый принцип гомеостаза – это, безусловно, не нормальное, а невротическое явление. Именно невротик не может выносить нормальное напряжение жизни, физическое, психическое или моральное.

Кроме этого неискоренимого разрыва бытия между тем, что есть, и тем, что должно быть, следует учитывать еще одну полярность. Речь идет о пропасти между субъектом и объектом познания. Этот разрыв также неустраним, хотя многие авторы говорят о его «преодолении». Такое утверждение сомнительно, ибо подобное достижение было бы равносильно преодолению la condition humaine⁸⁷ – неотвратимой конечности человеческого бытия. Даже Хайдеггер, один из главных вдохновителей экзистенциальной философии, не проповедовал – и даже не помышлял, – что истинное познание может быть достигнуто за пределами дуальности субъекта и объекта. Я не теолог и не собираюсь в связи с этим говорить о гибрисе⁸⁸, но считаю, что человек должен не бороться с двойственным напряжением бытия, а пройти через него. Это можно кратко описать удачной, хотя и грубоватой метафорой: современная философия не должна выплескивать ребенка (объект познания) вместе с водой (картезианским дуализмом⁸⁹).

Безусловно, в процессе познания субъект способен достигать объектов в мире и устанавливать с ними ту познавательную близость, которую я назвал «со-бытием» (Beisein) с объектом⁹⁰. Замечательно, когда субъект достигает объекта через разделяющую их пропасть. Однако объект, достигаемый субъектом, все же остается объектом и не становится в процессе познания частью самого субъекта⁹¹. Любая теория, затемняющая объективность объекта и игнорирующая его внутреннюю уникальность, – простое самовыражение, не что иное, как проекция субъекта, теория, которая упускает суть.

Даже если субъектно-объектную дифференциацию можно было полностью устранить, это вряд ли полезно. В каждом познавательном акте неизбежно присутствуют полюса субъекта и объекта, между которыми возникает напряжение. Именно это напряжение между человеком и «миром», «внутри» которого он находится (в популярной терминологии экзистенциализма), и задает динамику познания. В логотерапии она, в отличие от психодинамического подхода, называется ноодинамикой.

Игнорировать ноодинамическое напряжение между субъектом и объектом – значит отрицать объективность мира. Любые направления философии или психологии, которые изучают психические явления во всем их богатстве и полноте и заслуживают названия феноменологических, должны отталкиваться от того, что любой акт познания предполагает объективность объекта. Следовательно, то, что называется объектом или, шире, всем миром, гораздо больше, чем простое самовыражение субъекта. Говорить о мире как о простом «проекте» познающего субъекта – значит неверно оценивать феномен акта познания, который представляет собой самотрансценденцию бытия по отношению к миру как к объективной реальности. Верно, что человек не способен охватить познанием больше, чем субъективный сегмент, или, другими словами, он способен сделать только субъективную выборку из всего спектра, предоставляемого миром. Тем не менее его субъективная выборка происходит всегда из объективного мира.

Однако мнение некоторых экзистенциалистов размывает объективность объекта. Это можно назвать калейдоскопической эпистемологией. Нельзя рассмотреть что-то через калейдоскоп – мы видим только узоры из цветных стеклышек внутри него. Напоминает эпистемологическую теорию таких авторов, верно? Для них человек – это существо, которое, несмотря на все познавательные акты и усилия, никогда не постигнет реальность. Его мир – всего лишь модель, спроектированная им самим и отражающая структуру его бытия. Как картинка в калейдоскопе зависит от сочетания кусочков стекла, так и в калейдоскопической эпистемологии мироустройство (Weltentwurf) целиком зависит от «заброшенности в мире» человека (Geworfenheit), то есть отражения его субъективного состояния и структуры.

Чтобы представить, насколько такой субъективизм пренебрегает тем, как по-настоящему устроено человеческое познание, достаточно вспомнить одну фундаментальную истину. Человек может понять что-либо в мире и о мире только в той степени, в какой он способен забыть о себе. Когда он смещает фокус внимания со своей персоны, он начинает в должной мере осознавать окружающие его объекты. Так при некоторых дефектах зрения (например, mouche volante⁹²) глаз начинает замечать что-то в себе, и чем чаще это происходит, тем меньше различает мир и предметы в нем. Способность глаза видеть зависит от его неспособности рассмотреть себя. Конечно, человеческое познание ограничено субъективными моментами, присущими его деятельности, и не свободно от них. Но это не отменяет того факта, что чем больше познание превращается в самовыражение и проекцию структуры познающего субъекта, тем выше вероятность ошибок. Другими словами, познание истинно настолько, насколько оно противопоставлено самовыражению, и лишь в той мере, в какой оно предполагает самотрансценденцию.

Таким образом, при ближайшем рассмотрении представления о человеке, опирающиеся на снижение напряжения (как в теории гомеостаза) или на осуществление максимального числа имманентных возможностей (как в самоактуализации), оказываются неполноценными. Мы заявляем, что адекватный взгляд может быть сформирован, только когда он выходит за пределы гомеостаза и самоактуализации, в ту сферу бытия, в которой человек сам выбирает, что делать и кем быть, в объективном мире смыслов и ценностей⁹³.