Kitabı oxu: «Остановка»

Остановка

****

Михаил Петрович любил вечернюю тишину своей двухкомнатной «хрущевки». В ней пахло старыми книгами, сушеной мелиссой и нагретым ламповым телевизором «Рекорд», который тихо бормотал в углу гостиной.

Старик сидел в глубоком кресле с потертыми подлокотниками. На нём была старая, фланелевая рубашка в блеклую клетку, аккуратно заштопанная на локте — Машка всё грозилась её выбросить, но он упрямо не отдавал. Из-под завернутых рукавов виднелись его руки: тяжелые, с узловатыми венами и въевшимися под кожу темными мозолями от сорока лет работы у токарного станка на заводе. На бледном, иссеченном глубокими морщинами лице застыло выражение привычной, мягкой усталости. Он медленно пригладил ладонью жидкие седые волосы, отросшие чуть длиннее обычного — всё никак не доходили ноги до парикмахерской на углу.

Он не спеша налил в фарфоровую кружку некрепкий чай. Пальцы слегка подергивались, когда он опускал на застеленный газетой стол два овсяных печенья. На комоде, рядом с кассетным магнитофоном, стояла фотография в скромной деревянной рамке. Михаил Петрович перевел на неё взгляд своих выцветших, но всё еще добрых глаз. С фотографии улыбалась его покойная жена Леночка — молодая, со смешными кудряшками, точно такая же, какой сейчас была их дочка Машка.

Тишину квартиры бесцеремонно разорвал тяжелый, дребезжащий звонок дискового телефона, стоявшего в коридоре. Михаил Петрович тяжело поднялся, придерживая рукой ноющую поясницу, немного постоял, ловя равновесие, и шаркающей походкой подошел к аппарату.

— Да, слушаю, — произнес он, снимая увесистую пластмассовую трубку.

— Пап! Пап, это я! Из автомата звоню, тут очередь, у меня всего две двушки остались! — из динамика пробился далекий, трескучий голос Маши, перекрываемый шумом весенней улицы и гудками машин. Она буквально задыхалась от счастья. — Папуль, мне категорию повысили! Всё, утвердили! Пашка от радости путевки в Крым достал, в санаторий, по горящей! Представляешь? На две недели к морю! Выезд уже завтра вечером, поезд в одиннадцать!

В груди у Михаила Петровича сладко и горячо разлилась гордость за своего ребенка. Его осунувшееся лицо мгновенно посветлело, а глаза увлажнились.

— Умница ты моя, Машенька, — искренне, с подступившими к глазам слезами сказал старик. — Как я за вас рад, Господи… Летите, то есть, езжайте, конечно, погрейтесь на солнышке. За Пашку твоего порадуюсь, а то он бледный совсем от этих своих чертежей.

— Пап, у нас тут просто суматоха жуткая, надо чемоданы собрать, Паше брюки погладить, ключи бабе Шуре из тридцатой квартиры оставить, чтоб за геранью присмотрела... Голова кругом! Но ты не переживай, мы обязательно к тебе заедем перед вокзалом. Хоть на пять минут, обнимем тебя, гостинцев оставим. Жди нас завтра вечером, хорошо? Ой, всё, копейки полетели, отключаюсь! Целую, пап!

В трубке раздались частые, равнодушные гудки. Михаил Петрович медленно опустил руку, бережно укладывая трубку на рычаг. Одинокая квартира снова замкнулась вокруг него, но теперь она казалась согретой её голосом. Он вернулся в комнату и посмотрел на фотографию жены.