Kitabı oxu: «Матерятся все?! Роль брани в истории мировой цивилизации»

© Владимир Жельвис, текст, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Владимир Ильич Жельвис – советский и российский психолингвист и антрополог, доктор филологических наук, профессор кафедры иностранных языков Ярославского педагогического университета.

* * *

Изучение ругательств народа – хороший путь к познанию его святынь.

Журналист и политический деятель

Григорий Ландау (1877–1941)

Беру на себя смелость утверждать: в мире нет ни одного народа, в языке которого не существовало бы бранных слов, которые в этой культуре считаются очень грубыми. В этом нет ничего удивительного: в мире есть любовь, но есть и ненависть, злоба, ярость, которая, даже будучи благородной, всё равно вскипает, как волна. Брань даже сравнивают с вулканическими извержениями, вырывающимися наружу из-под коры общественных запретов.

Для обслуживания всех этих ярких чувств существует целый арсенал слов и выражений. У этих слов есть одна особенность, которой нет у большинства других: их должны (!) знать буквально все члены коллектива. Ручаюсь, что нет ни одного русскоговорящего человека, который не знает мата. Про какой-нибудь там бином Ньютона он, в отличие от булгаковского Кота, может и не слыхать, но уж мат он точно знает.

И в то же время соответствующий словарь запрещён к употреблению! Настаиваю: нет ни одного другого языкового слоя, который одновременно всем известен и всем запрещён к употреблению. И хорошо бы у одного какого-нибудь экзотического народа, так нет, у всего человечества.

Вот такому необычному слою и посвящена эта книга. Хочется разобраться, зачем упорно в обществе существует то, что то же самое общество и запрещает.

Да, самые грубые из этих слов звучат не слишком-то эстетично, но для интересующегося языками это не резон их игнорировать. Сравните: следователь по уголовным делам или врач-венеролог тоже ведь обычно имеет дело не с самыми ему приятными людьми, но кто будет отрицать полезность их деятельности.

Так и в филологии и культурологии. В нашем веке всё больший интерес приобретает изучение языка не самого по себе, а его бытование в говорящем коллективе. Иными словами,нас больше интересует не речь человека сама по себе, а говорящий человек. Речь рассматривается как ещё одна разновидность деятельности человека, его взаимоотношение с помощью речи с окружающим его миром, в том числе и с другими людьми.

В этой конкретной книге нас будет интересовать не вся речевая деятельность человека, а преимущественно средства выражения человеческих эмоций. А одно из самых эмоциональных средств выражения – этобранные слова.

И, что очень важно, каждый народ создал для себя свой собственный запас нужных для этого слов. Бывает, конечно, что то или иное словечко совпадает в двух культурах, но очень редко сила эмоции, выражаемая этим словом, точно такая же.

Бранных слов очень много, больше, чем слов, выражающих нежность, любовь, благодарность, ласку. Это понятно: то, что нас раздражает и злит, больше заметно, чем то, что успокаивает и радует. Соответственно для обозначения плохого нужно и больше слов. В результате человеческий язык в целом зол и агрессивен, требует осторожности в обращении, он опасен, как острый нож в руках ребёнка.

К сожалению, сегодня в нашей стране изучать бранную лексику практически запрещено: ревнители нравственности, а точнее, невежды и ханжи считают, что такие «низкие» слова изучения не заслуживают.

Правда, в течение недолгого времени этот запрет ослабевал, и в нашей стране, как давно за рубежом, появлялись статьи и целые книги, посвящённые этой прежде запретной теме. Часть из них носила сугубо научный характер, часть просто развлекательный. Книга, которую вы держите в руках, основана на докторской диссертации её автора, но переписана автором так, чтобы она была понятна даже не специалисту, а просто любителю русской словесности. Автор надеется, что, прочитав эту книгу, читатель задумается о судьбах и задачах родного языка, поймёт сложность и противоречивость языковой деятельности.

Меньше всего автору хотелось бы пропагандировать употребление бранных слов. Его задачей было показать сложность всей этой проблемы, убедить читателя, что раз такая проблема есть, её необходимо изучать.

Почему именно сейчас возникла необходимость в обсуждении этой темы? Дело в том, что в целом ряде стран, прежде всего европейских, именно сейчас идёт бурный процесс снятия многих этических запретов (табу). В частности, снимаются запреты и на произнесение некоторых «опасных» слов. Славянские народы в этом смысле немного задержались, но сейчас и у нас в ход пошли слова и выражения, ещё вчера находившиеся под полным запретом «в приличном обществе».

Отсюда вытекает необходимость как-то определиться. Сказать самим себе, как следует относиться к этому явлению. Часто можно слышать и читать яростные протесты против сквернословия, но это всё чисто эмоциональные всплески, аргументации мы практически не слышим. Так что пришло время для более взвешенного анализа. Он нужен рядовому читателю, но не меньше – специалистам, например социологам, юристам, конфликтологам, языковедам. Материалы такого анализа способны помочь изучать эмоциональную атмосферу в производственном коллективе, чтобы выбрать наиболее благоприятную тактику поведения, умело контролировать возникший конфликт.

Серьёзных лингвистов убеждать в этом не надо. Раз есть такой языковой пласт, значит, надо его изучать, как же иначе? Опять же чувство юмора здесь оказывается очень кстати. Вот какая запись появилась как-то в Интернете:

«Рассказывает Авдотья Смирнова:

«…Я застала потрясающую беседу двух великих старух. Одна – Надежда Януарьевна Рыкова, которая была великим переводчиком со старофоранцузского и французского, ей мы обязаны классическим переводом «Опасных связей» Шодерло де Лакло, например. Ей было на тот момент года 92. Она жила в одной квартире с Софьей Викторовной Поляковой, выдающимся нашим византологом. Софья Викторовна была рядом с Надеждой Януарьевной молодуха.

И однажды я пришла к старухам и застала у них грандиозный скандал. Скандал был посвящён тому, какая часть речи слово «ху@к». Надежда Януарьевна утверждала, что это звукоподражание – бац и ху@к, это междометие и звукоподражание.

Софья Викторовна ей говорила: «Надя, вы выжили из ума, потому что это, безусловно, глагол! Он ей ху@к по голове!»

Вот это идеал старости!»

Нам надо попытаться преодолеть иные давно установившиеся стереотипы. Надо перестать воспринимать человека как стандартную функциональную единицу. Все мы разные, и выбор того или иного слова может характеризовать личность говорящего, обрисовать его внутренний мир, его идеалы и антипатии.

В ходе работы над этой книгой автор прочёл большое количество художественной литературы и научных работ на многих языках, опрашивал носителей множества языков. В результате он в принципе мог бы ругаться на европейских, азиатских, африканских языках, языках коренных народов Америки и так далее. Всеми этими языками автор, конечно же, не владеет, но при встрече с недружественным чужеземцем мог бы сказать ему несколько слов… Часть этого богатства читатель встретит в предлагаемой книге. Как ни старался автор по возможности избегать наиболее грубых примеров, сделать это ему в ряде случаев не удалось.

У классиков это иногда получалось. Вот как выходил из такого положения Гоголь в сцене, где мужик упоминает Плюшкина:

А! – заплатанный, заплатанный! – вскрикнул мужик. Было им прибавлено и существительное к слову заплатанный, очень удачное, но не употребительное в светском разговоре, а потому мы его пропустим. Впрочем, можно догадаться, что оно выражено было очень метко, потому что Чичиков, хотя мужик давно уже пропал из виду, и много уехали вперёд, однако ж всё ещё усмехался, сидя в бричке. Выражается сильно русский народ!

К сожалению, последовать примеру Николая Васильевича в этой книге невозможно. Поэтому автор приносит извинения тем, кто совершенно не переносит грубой вульгарной брани и не желает её слышать и тем более видеть в напечатанном виде. Автор может лишь посоветовать им закрыть книгу на этой странице.

Инвектива

Для начала нам придётся познакомиться с некоторыми научными терминами, без которых просто нельзя обойтись. И первым таким термином будет «инвектива», от латинского «invehor» – «бросаюсь, нападаю, наезжаю». Согласно словарям, так называют резкое выступление против кого-нибудь или чего-нибудь, оскорбление или обличение оппонента, «наезд». Инвектива не обязательно представляет собой непристойное, неприличное слово. Как известно, задеть, обидеть человека можно без единого грубого слова, было бы желание. Кроме того, есть в нашем распоряжении слова, которые скорее относятся к грубо разговорным, а не непристойным, но которые в качестве инвективы тоже вполне годятся: ну, какие-нибудь там «девка», «гадина», «гнида», «сволочь» и многие другие. Поэтому будет правильно делить инвективы на инвективы в широком и узком смысле. Нас в дальнейшем будет интересовать прежде всего инвектива в узком смысле, которую мы определим как такой раздел нашего с вами словарного запаса, который, с одной стороны, не разрешён к использованию в нормальной ситуации, а в крайней своей части даже категорически запрещён, табуирован. Но с другой стороны, этот пласт должен быть известен всем носителям данного языка.

Качество, «убойная сила» таких инвектив могут быть очень разными. Представьте себе этакую ленту, с одной стороны которой записаны слова, осуждаемые в абсолютном большинстве групп общества (субкультурах). Это инвективы в узком смысле. А с другого конца ленты – инвективы в широком смысле, слова, относительно приемлемые в некоторых ситуациях, например, «Глупец!». Между этими полюсами – неисчислимое количество всевозможных слов, тяготеющих то к одному, то к другому полюсу.

Есть и изощрённые способы только намекнуть на слова этого списка. Вот очень удачный пример. Поэту-сатирику XIX века Д. Д. Минаеву не понравилась на выставке картина «Сапожник». Используя бранное значение этого слова, поэт обругал художника, так сказать, описательно:

 
Сюжет по дарованью и по силам
Умея для картины выбирать,
Художник хорошо владеет… шилом, —
Тьфу! – кистью – я хотел сказать!
 

Наш современник И. Иртеньев для этой же цели избрал не называемое им слово «собака». Хотя, возможно, и «сукин сын». В стихотворении «Клеветнику» он разделывается со своим оппонентом так:

 
Тебе отпущено немного,
Так задирай, лови момент,
Свою завистливую ногу
На мой гранитный постамент!
 

Ну и, наконец, анекдот, в котором некий интеллигентный писатель отвечает набросившемуся на него грубияну:

«Я надеюсь, что когда вы сегодня вернётесь домой, ваша мать выскочит из подворотни и вас как следует искусает».

Вряд ли такой изящный вариант «сукина сына» произведёт большой эффект, но отказать ему в остроумии нельзя.

Однако распространённым приёмом такие вот «неинвективные инвективы» вряд ли когда-нибудь станут, они многословны и в действительно конфликтной ситуации обеим сторонам не до изысков, главное – как можно больнее ударить словом. Сказать «Твоя жена тебе изменяет!» – инвектива в широком смысле слова. Но итальянец, желая посильнее оскорбить, прибегнет к страшному слову «Cornuto!», означающему всего-навсего «рогоносец». Никогда, никогда не называйте так жителя Апеннинского полуострова, вы можете поплатиться жизнью. Перед вами явная инвектива в узком смысле, её смысл ещё и в утверждении, что вы не мужчина и, того хуже, все об этом знают.

Выстрел в воздух

Очень важно помнить, что чуть ли не у каждого слова в языке есть больше одного значения. Для нашей темы эта мысль очень важна. В самом деле: что означает восклицание «Блядь!»? Оно может относиться к распутной женщине, и тогда это непристойное называние, так сказать, реального объекта. Так можно обозвать любую не понравившуюся вам женщину, и тогда это тяжёлое оскорбление, инвектива в узком смысле слова, за которое вам может не поздоровиться. Но это может быть просто выражение досады и боли человека, ударившего себя молотком по пальцу. Кого он тут обругал? Никого, он просто сознательно нарушил табу, сломал социальный запрет, произнёс то, что не принято произносить.Именно потому, что это не принято произносить, он это произнёс. Ему доставило облегчение нарушение общественного запрета. «Выругался – и полегчало». Кто-то в такой ситуации разобьёт тарелку, кто-то пнёт ни в чём не повинную кошку – это уж в зависимости от его воспитанности и интеллекта – а кто-то от души выругается, и необязательно одним этим словом.

К этому слою относится то, что можно назвать «детонирующими запятыми», ничего не означающими грубыми словами, придающими, однако, речи говорящего своеобразный колорит. К ним обычно прибегают люди, словарный запас которых очень ограничен и бесцветен. Им очень хочется, чтобы их речь была ярко эмоциональной, но для этого надо знать много синонимов, слов, обладающих похожим значением, но с разными оттенками. Гораздо проще добавлять в речь через слово эмоционально нагруженную непристойность, создающую ощущение напряжённости и выразительности: «Я, блядь, иду вчера, блядь, по улице и вижу, блядь, идёт, блядь, мой кореш…»

Что побуждает человека обращаться к таким вот «детонирующим занятым?» Это может быть простая импульсивность человека, привыкшего открыто выражать свои эмоции, отсутствие самоконтроля, изменение сознания под влиянием алкоголя, слабая религиозность, умственное расстройство, даже тревожность за своё сексуальное здоровье.

Обратите внимание на последнее обстоятельство: сексуально полноценный человек, как правило, не задумывается о «таких» вопросах и, соответственно, о них вслух не упоминает.

Впрочем, есть ещё одна очень распространённая причина обращения к такому словарю в обыденной, не слишком эмоционально насыщенной речи. Это сквернословие как средство демонстрирования своей принадлежности к определённой подгруппе. Так сказать, по принципу Маугли, помните: «Мы одной крови, вы и я!» Яркий пример из рассказа В. Крупина:

Они разложили маленький огонь от комаров, вывалили на газету разваренную рыбу. По кругу гулял родимый гранёный. Говорили они, употребляя в десятках вариантов одно и то же слово. Меня они застеснялись, но я употребил ещё один вариант этого же слова и стал как бы свой.

Или военные воспоминания в газетном очерке:

И тут нас выручил один пожилой солдат, который спустился к самому берегу реки и принялся крыть часового отборными словечками. Только тогда часовой по-настоящему поверил, что на другом берегу свои.

Это свойство сквернословия было особенно востребовано в первые годы советской власти, когда надо было противопоставить восставшие малообразованные народные массы интеллигентам, дворянам, священникам, словом, «буржуям», в спокойной ситуации предпочитавшим, по возможности, обходиться без мата. Если человек не умел материться или избегал это делать – он «чуждый элемент» «Свои» опознавались по степени искусства и частоты использования бранного словарного запаса.

Другое дело, что и «чуждый элемент» мог при случае «выразиться». Об этом мы ещё поговорим.

Запретить нельзя использовать

Поговорим подробнее об одном из ключевых понятий нашей темы – так называемом табу. Это социальные коммуникативные запреты. Выживание любого человеческого общества держится на соблюдении ряда таких запретов. Запреты эти выработаны опытом тысячелетий совместной жизни людей. Яркий пример – библейские заповеди: нельзя убивать, нельзя красть, нельзя покушаться на чужую собственность и так далее. Есть и более мелкие правила, запрещающие, например, входить без разрешения в чужое жилище, выражать неуважение чужим святыням и тому подобное Какие-то из этих запретов соблюдаются очень строго, за их нарушение можно поплатиться свободой или жизнью, к каким-то отношение более снисходительное. Некоторые из них могут показаться обременительными, кажется, что они осложняют жизнь, но на самом деле без них не обойтись: они помогают сплочению данного коллектива, помогают избежать трений и так далее.

Соблюдению таких запретов нас учат, что называется, с младых ногтей. Нельзя на виду отправлять естественные потребности, необходимо уважать старших по возрасту и положению, запрещается употреблять в «приличном обществе» определённые слова и выражения, задавать малознакомым людям интимные вопросы и тому подобное.

Число таких запретов очень велико, но для темы настоящей книги особенно важно, что большое число их группируется вокруг идеи человеческого «верха», ассоциирующегося с духовностью, и человеческого «низа», символизирующего материальное, «земное» начало.

Другими словами, в значительной степени наша деятельность контролируется табу. Во-первых, табу на упоминание священных понятий. То есть осуждается упоминание «всуе», без особой необходимости, самых священных имён – названий божества, основных религиозных и общечеловеческих святынь и тому подобное Ниже об этом будет сказано подробнее. Нарушение этого табу называется кощунством или богохульством.

Во-вторых, не одобряется публичное упоминание слов, обозначающих человеческие органы, имеющие отношение к деторождению и выделению отходов жизнедеятельности. Но ведь органы эти существуют! Иногда упоминание этих объектов даже жизненно необходимо (например, в кабинете врача). Как тут быть?

В результате обществу приходится прибегать к иносказаниям, детскому языку, сугубо медицинским терминам и тому подобное Прямое бесцеремонное называние здесь считается исключительно грубым, осуждаемым даже законодательно. В русскоязычных словарях такие слова или не приводятся вовсе, или сопровождаются специальными пометами вроде «бран.», «вульг.». «груб.», «неценз.», «пренебр.» и другие подобные. Вспомним известную шутку, где человек возмущается «несправедливостью». Ему, видите ли, запрещают употреблять некое слово: «Как это так: жопа есть, а слова нет!»

То есть, как видим, обе разновидности табу подозрительно похожи: упоминание имени божества в молитве не только одобряется, но и приветствуется, но в быту, в ссоре или бытовом разговоре категорически запрещается. В отношении же человеческого «низа» придуманы отдельные слова для того же самого предмета: для разговора с врачом или ребёнком, с одной стороны и для бытового общения – с другой. Первые допускаются, вторые запрещаются.

Сходство здесь отнюдь не случайное. Давайте разберёмся в самом принципе табу.

Ничто человеческое нам не чуждо

Всё-таки почему люди испокон веку запрещали себе определённые вещи? Одно из объяснений – это страх человека перед таинственными тёмными силами. Ещё в первобытные времена люди верили, что, например, упоминание имени мёртвого человека в адрес живого могло привести к смерти этого последнего. Поэтому такое имя категорически запрещалось произносить. Говорят, что дети и сегодня могут верить, что если назвать человека «говном», он в это самое и превратится. То есть слово как бы имеет магический смысл, оружие нанесения вреда. Поэтому научиться владеть такими словами означает приобрести власть над окружающим миром. Есть сведения, что не так уж давно в России крестьяне специально обучали детей «таким словам».

О том, что слово якобы может иметь магический смысл, говорят обычаи племён, задержавшихся на первобытной стадии развития. У племени тонга в Полинезии существует специальный язык «капе-капе», содержащий слова, в буквальном переводе соответствующие непристойностям в европейских языках. Так вот, на тайных, исключительно мужских вечеринках он считается обязательным! Но в официальной обстановке, например, в стенах правительственного учреждения, он строжайше запрещён.

Сила табу бывает разная: какие-то из них надо соблюдать чуть ли не под страхом смертной казни, на нарушение других общество смотрит довольно снисходительно. Отсюда ясно, что ощущения человека, нарушающего табу, тоже будут разные: чем сильнее табу, тем сильнее соответствующая эмоция. Попросту говоря, воскликнуть «Чёрт побери!» или выматериться означает выпустить наружу разные по силе ощущения.

Отсюда историчность некоторых табу. В Средние века в Европе больше всего осуждалось богохульство, прежде всего – клятвы Телом Господним и различными Его частями, ибо все были уверены, что богохульнику грозит за это обречение на вечные адские муки. Поэтому нарушать такой запрет было делом весьма рискованным, и сам сквернослов это тоже хорошо сознавал. Правда, сознавал и… тем не менее сквернословил!

Общество было в этом отношении особенно безжалостным. Первые наказания в Европе за нарушение словесных табу были наказаниями именно за богохульство, например, за поношение Мадонны. За них могли вырвать язык, бить шомполами и тому подобное Позже, с уменьшением роли религиозности в цивилизованном обществе, сквернословие стало более «светским», и наказания были автоматически перенесены на пользующихся новыми слоями оскорбительной лексики. Теперь одно из ведущих мест закрепилось за табу на вопросы интимной жизни человека и телесной нечистоты, которые до этого мало или совсем не табуировались. Общеизвестно, что первобытный человек, находившийся к природе гораздо ближе нас с вами, не знал стыда в современном понимании слова и, следовательно, не мог выделять какие-то особые «стыдные» части тела. А уж о физической чистоте, о гигиене, как мы её сейчас воспринимаем, не могло быть и речи.

Но вот сегодня у немцев соблюдение телесной чистоты – чуть ли не религиозное понятие. Поэтому, как мы ещё увидим, самые сильные оскорбления у них – обвинения в нечистоплотности. Зачем им материться, если «Ты – грязная свинья!» вызывает такой же оскорбительный эффект!

А у чукчей и эскимосов точно так же можно оскорбить словами «Ты неумёха!». Северные народы живут на грани выживания человека, и тот, кто не умеет выполнять определённые житейские операции, сам обречён на гибель или может погубить другого человека. Если охотник попал в полынью, вымок, пришёл домой, а у жены нет во что его переодеть, он может назвать жену неумёхой, и это будет очень тяжёлое оскорбление. Смысл «неумёхи», по-видимому, здесь сводится к «Чтоб ты сдохла!».

Ничто не вечно под луной

Но дело не ограничивалось спокойным отношением к вещам, которые мы сейчас воспринимаем исключительно эмоционально. Совершенно свободные отношения полов могли рассматриваться как в высшей степени высокоморальные. Ни о какой «безнравственности» говорить было нельзя. Правильнее говоря, нравственность тогда тоже имела место, только нравственность существенно отличная от современной. Для человека, выросшего в условиях первобытных культов, многочисленные понятия, связанные со смертью и рождением, а значит – едой, питьём, отправлением естественных потребностей, совокуплением, зачатием, родами и так далее. Суть лишь явления одной непрерывной цеписвященных событий.

Особое место во всех древних верованиях занимают так называемые фаллические культы, связанные с почитанием богов плодородия. Слово «фаллический» образовано от слова «фаллос», или «фаллус», или просто «фалл», а это мужской половой орган в возбуждённом состоянии. Надо ли пояснять, что этот орган уж никак не считался чем-то неприличным, стыдным, наоборот, он повсеместно служил символом физического благополучия, процветания рода, всего живого.

Те или иные следы этих культов обнаруживаются не только в Европе, но и в религиях Японии, Китая, Индии, Тибета, Египта, североамериканских индейцев, Мексики, Центральной и Южной Америки, Африки. Индийский бог Шива носит научное название Deus Phallicus, то есть фаллическое божество. Тесно связанными с фаллическими культами были культы Осириса в Египте, Адониса в Финикии, Диониса в Греции. Всем, хоть немного знакомым с историей Древнего мира, эти имена известны, но все ли знают, с чем они ассоциировались, что называется, на полном серьёзе?

Изображения дионисийских фаллических торжеств часты на древних вазах. Подобные изображения, появись они на современных предметах, были бы безоговорочно признаны порнографическими. Герой одной пьесы Аристофана поёт гимн фаллосу в честь Диониса. Нечто похожее встречалось у шумеров: название гимна «дифирамб» возводится некоторыми учёными к шумерскому слову, означающему «песнь, возбуждающая мужской орган». В Риме существовала специальная церемония «фаллофория», когда по улицам проносили многометровые изображения фаллоса. Известны соответствующие изображения фаллоса в Александрии (52 метра) и в Финикии (два изображения по 48 метров). В древней Этрурии такие изображения ставили вертикально на месте погребения как символы бессмертия души. Позже натуралистические изображения были заменены обелисками – с тем же значением. А теперь, надо надеяться, никто не думает о сексе при виде какой-нибудь художественно выполненной стелы.

Чем можем, тем поможем

Одной из особенностей нравственности древнего человека было убеждение, что от него требуется посильная помощь в деле творения. Такая помощь рассматривалась как величайшая миссия, наиболее значительное деяние индивида, священный (сакральный) акт.

Возможен и чуть иной, более спокойный взгляд. Согласно одной из самых ранних древнеиндийских философских систем, человек обладает десятью внешними органами: пятью общеизвестными органами восприятия и пятью «органами действия»: это рот, руки, ноги, орган выделения и орган размножения. Как видим, органы, которые послужили основой для возникновения современных наиболее неприличных слов, спокойно перечисляются наряду с руками и ногами.

Рот и нос занимают в этом списке промежуточное положение, так как в ряде культур (например, мусульманских, требующих ношение масок (паранджа, чадра, хиджаб и другие подобные), закрывающих лицо (прежде всего женское), они рассматриваются ближе к «неприличным» отверстиям человеческого тела.

Приличное – неприличное

Из сказанного очевидно, что названия того, что сегодня кажется стыдным, неприличным, в своё время явно такими не были и назывались свободно в любой ситуации. Такие слова звучали нейтрально или даже торжественно.

В этой связи отметим одну распространённую ошибку исследователей древних культур: они невольно смотрят на давние обычаи с позиции человека нашего времени. Например, некоторые древние торжественные ритуалы сегодня именуются «храмовая проституция», «оргия», «вакханалия», что заставляет их понимать в резко отрицательном смысле. Между тем очевидно, что те же оргии, с одной стороны, и ритуальные воздержания – с другой представляли собой всего лишь два противоположные средства для достижения одной и той же священной цели – зачать вместе с природой или вместе с природой сохранить силы для воспроизводства в дальнейшем. Другими словами, оргии – столь же достойное действие, что и воздержание, против которого, однако, ни один моралист как будто бы ещё не выступал.

В Италии фаллические культы пережили период христианизации и возродились уже в Средние века в виде так называемых мистерий, спектаклей, где, однако, эти культы уже выглядят как праздник адовых сил. То есть культ остался, но сменил «плюс» на «минус».

А как тут у нас? Оказывается, и в Древней Руси происходило что-то похожее. Естественно, что при таком раскладе, взгляде на деторождение как на священный акт, названия детородных органов и совокупления никак не могли осуждаться и запрещаться. Поэтому дошедшие до нас их древние обозначения имеют совершенно невинное происхождение: слово «хуй» образовано от слова со значением «хвоя», то есть что-то колкое. Кстати в английском – то же самое – одно из названий мужского органа – «prick», производное от глагола «to prick» (колоть, укалывать). Русское «пизда» – от «пИсать», «ебать» – от «бить», «ударять». Русское современное «трахать» образовано по тому же принципу и тоже звучит довольно приемлемо. Так что традиция сохраняется!

Само слово «мат» возводится рядом учёных не к понятию матери, а громкому крику – сравните «кричать благим матом». Есть ещё мнение, уводящее корень «мат» к арабскому языку, где есть корень «мтт» «тянуть», от которого «маттат» – «сильно ругать». Так полагает Н. Н. Вашкевич в «Системных языках мозга». Такая трактовка позволяет относить к мату не только выражения, включающие «мать», но и другие самые грубые слова и сочетания.

Другие учёные (например, В. И. Зазыкин), напротив, полагают, что слова «мат» и «матерщина» восходят к периоду матриархата, когда эта самая матерщина и возникла. Первоначально под словом «мать», считает Зазыкин, имелась в виду глава рода, матриарх. В этой связи вспомним, что в мате слово «отец» используется очень редко.

Так что едва ли не все нынешние неприличные слова в древности совсем неприличными не считались. Это видно ещё и из пришедших к нам из тьмы веков географических названий.

Одна небольшая речка называлась когда-то Пиздомо́й, надо полагать, она была популярна у женщин. Исследователь В. Д. Назаров перечисляет русские географические названия XV–XVI веков, среди которых обнаружились речки Блядея, Еботенка, Наебуха и Ненаебуха, целая волость Елда, пустоши Пердилово, Пердухино, Пердунова, Хуярово, Пиздино, деревни Пердуново, Пизденково, Пиздюрино, Хуйково и так далее. Насмешка? Вряд ли. Надо думать, жители сих мест вряд ли обижались на такие названия и спокойно соглашались называть себя какими-нибудь пердуновцами или хуйковцами.

Конечно, с изменением этических воззрений изменилось и отношение к таким словам, «стыдные» названия ушли. Но кое-какие соответствующие обычаи остались, хотя, как правило, соблюдающие эти обычаи не ведали, что творили. Просто соблюдали традиции.

Ещё в XX веке кое-где сохранялся древний крестьянский обычай катать священника по земле в процессе молебна о плодородии. Этнографы связывают этот обычай с древним языческим обрядом совокупления жреца с матерью-землёй. Ещё дольше продержался обычай сеять репу ночью и непременно в обнажённом виде.

Вот интересный текст, найденный в Интернете. По-видимому, это какая-то покаянная молитва. Орфография изменена на современную:

Во осуждении всех человек погибаю, окаянный, и мняся нечто быти, прямое говно, а кал и гной есмь, отовсюду воняю, душою и телом.

Как видим, автор как-то различает кал и говно, признаёт за тем и за другим вонь, но, вероятно, только «говну» придаёт инвективное значение.

Из сказанного очевидно, что распространённое мнение, будто вежливым и обходительным русским мат принесли грубые и невоспитанные татаро-монголы, никакой критики не выдерживает.

Всюду символы

В народном сознании фаллические культы долгое время сохранялись и в виде огромного количества предметов или животных, считавшихся мужскими или женскими символами, то есть как-то напоминающими явные половые признаки. Вот примеры мужских символов, характерных для разных стран: высокие камни, пальма, сосна, дуб, фиговое дерево, плющ (благодаря тройной форме листа), мандрагора (благодаря форме корня, напоминающего человеческое тело), большой палец, вообще любой палец – символ древних божеств Вела, Ашера или Махадева. Гриб, рыло свиньи или черепаха (её голова) до сих пор мыслятся японцами как фаллические символы.

Женские символы не менее разнообразны. Это могли быть дырка в земле, расщелина в скале, глубокая пещера, миртовое дерево (благодаря форме листа), дельфин или лобан (по издаваемому крику), бобы, персики, вообще любой тёмный уголок, затемнённый густыми кустами. В античные времена в некоторых странах соответствующие изображения носили на своей одежде. А простые крестьяне в Италии носят их до сих пор.

Есть и символы союза полов: меч и ножны, стрела и цель, копьё и щит, плуг и борозда, лопата и канава, столп у источника и многое другое.

Вот как озорно обыгрывается ещё одно такое сочетание в древнерусской былине о Ставре Годиновиче. Вариант этой былины приводит знаменитый филолог Б. А. Успенский. По ходу былины жена переоделась богатырём, «грозным послом Васильюшкой», да так удачно, что её не узнаёт её собственный муж. Жена подаёт ему такой вот «тонкий» намёк:

 
А не помнишь ли, Ставер да сын Годинович
А мы с тобою свечечкой поигрывали,
А моё было колечко золочёное,
Твоя-то была свечечка серебряна,
Ты попадывал всегды всегды,
А я попадывал тогда сегды?
 

Правда, бестолковый муж всё равно не понимает нескромного намёка, и мнимому Васильюшке приходится прибегнуть к последнему, самому убедительному средству:

 
Тут грозен посол Васильюшко
Вздымал свои платья по самый пуп:
И вот молодой Ставер сын Годинович
Признал кольцо позолоченное.
 

Начало христианской эры не сразу положило конец фаллическим культам и оргиастическим празднествам. В частности, пережили они и утверждение христианства императором Константином. В Средние века культ фаллоса был ещё распространён по всей Западной Европе. Это видно из целого ряда церковных запретов таких культов. Понятно, что раз такие запреты многократно повторялись, значит, было что запрещать. А запрещали их даже по XIV век. То есть мы видим, что, с одной стороны, церковная верхушка уже эти культы запрещает, но с другой – они всё ещё занимают достаточно заметное место в духовной жизни Европы.

Это видно и из различных фаллических интерпретаций. Известно, что крест как религиозный символ появился задолго до христианских времён. Согласно же одной из христианских трактовок, вертикальная линия изображает мужское начало, горизонтальная – женское. Перекрещиваясь, они образуют Эрос – как его понимали платоники и фрейдисты, то есть как стремление к единению, плодородию, благосостоянию жизни.

Имеются и соответствующие интерпретации понятия Троицы. Возводят к фаллическому культу также Т-образный крест, который в дохристианские времена выражал идею созидания и возрождения. Принятие христианской церковью креста как символа спасения было очень удачным жестом, который облегчал усвоение этого символа верующими.

Встречаются также попытки возвести к тому же древнему культу изображения различных плодов – символов плодородия, змею, рыбу, крест на полумесяце, мальтийский крест, королевскую лилию, глаз, колонны и их капители, иудейскую шестиконечную звезду и многие другие. Существует много доказательств, что христианские (иудейские) образы не отличаются принципиально в этом плане от образов, принятых в других религиях.

Кстати, утверждают даже, что пресловутый змей якобы предлагал Еве вовсе не яблоко, а гранат, всегда являвшийся символом плодородия…

В бой идут аскеты

Однако наряду с подобным почтительным и даже священным отношением к производительному циклу в мире развивается и противоположная тенденция. Обратите внимание: эти две тенденции не резко сменяют друг друга, а уже в недрах древнего общества зреет аскетическая оценка взаимоотношения полов. В греческой философии она заметна уже во времена жизнерадостных фаллических дионисийских культов. И медленно, но верно всё жёстче проявляется аскетическая линия.

Постепенно те же греки всё более категорически отделяют «плоть» от «духа», отдавая предпочтение началу духовному. Телесный низ начинает мыслиться как нечто менее ценное, буквально «низшее» начало. Телесные функции этически подчиняются функциям духовным. Плотские радости рассматриваются как «загрязнение».

Подвергаются осуждению даже эротические сны. Дионисийские культы теперь категорически отвергаются. В Древнем Риме сенат выносит смертные приговоры поклонникам вакханалий, чьи алтари разоряются. Больше того, осуждаются невинные слова, если они своим звучанием всего лишь напоминают части человеческого низа.

И уж конечно, неприличными по самой своей природе объявляются сами эти части. Сам Цицерон оправдывал такое отношение тем, что природа даже поместила соответствующие органы в скрытом месте.

До тех пор искусство мимов использовалось как раз для того, чтобы повеселить публику за счёт обыгрывания интимных частей тела и соответствующих действий. Теперь именно это искусство стало вызывать негодование ревнителей нравственности. Русские скоморохи, активно использовавшие в своих спектаклях «солёные» шутки, подвергались безжалостным гонениям или убивались. Но как-то умудрялись выживать и потешать зрителей.

Такая борьба шла долгое время, и ещё века в Римской империи сосуществовали жизнерадостное язычество и аскетизм. Но в конце концов утверждающееся христианство возвело жёсткое неприятие фаллических культов на уровень всенародной и единственно допустимой этики.

Вот и древнерусские языческие обряды обильно использовали матерщину. А пришедшая на смену язычеству христианская церковь объявила их бесовскими и связывала с нечистой силой. В народном сознании установилось мнение, что если вы хотите вызвать чёрта, надо было ему свистнуть, а чтобы от него избавиться – его выматерить. То есть свист и мат считались бесовским языком. Матом, видите ли, разговаривали бесы. Поэтому и материться означало всё равно что беседовать с нечистой силой.

Но избавиться от присутствия бесов можно было как матом, так и с помощью молитвы и крестного знамения. Вот так и возникла парадоксальная пара – богохульство, нечистая божба благополучно уживалась с молитвой. Одно другому не мешало, даже наоборот: ведь считалось, что болезни на нас насылает нечистая сила, а значит, именно с ней надо как-то договориться, чтобы излечиться. И бесовский язык как нельзя лучше для этого годился.

Но шло время, связь нечистой силы с матерным языком ослабла. Ряд учёных считает, что так и появилась «безадресная ругань», «в воздух». Люди забыли, что когда-то они адресовали мат дьяволу, но яркая эмоциональная сила мата свою популярность сохранила. Тем более что в таком виде мат всё-таки частично потерял свою обидность. Долгое время безадресный мат среди мужчин вообще не порицался.

Правда, церковь не отступала. Матерщинник – это язычник, он не признавался христианином. Матерясь, он оскорбляет мать сыру землю, собственную мать и Богородицу. За мат можно отлучить от церкви, с выругавшимся матом нельзя садиться за стол. Такому человеку Богородица отказывает в своём покровительстве.

Следует ли удивляться, что с наступлением «безбожных» большевистских времён именно мат стал знаменем богоборцев. Мат не просто процветал, он служил доказательством вашей лояльности пришедшей атеистической власти. Он укоренился настолько, что даже с некоторым оживлением православия его распространение никуда не делось. Сегодня сотнями строятся новые церкви, но мата в нашей речи меньше не становится.

Печальная история бога Приапа

В результате такой борьбы нравов возникают явления, иногда даже противоположные ожидаемым. Примерно с 300 года н. э. высшая точка древнехристианского аскетизма совпадает с колоссальным развитием половой распущенности. Возникает своеобразная двойственность восприятия определённых явлений, когда в одну и ту же эпоху на одном и том же (европейском) пространстве крайняя степень половой свободы сосуществовала с призывами к аскетизму, умерщвлению плоти, характерными для отцов христианской церкви. В храмах без конца осуждали разврат, а в средневековом Лондоне на одной маленькой улочке стояло несколько десятков публичных домов!

Особенно наглядно это переосмысление прослеживается на развитии образа Приапа. Древнегреческое божество по имени Приап, у которого были аналоги и в других религиях, олицетворял творческую, созидательную силу Природы. А чтобы подчеркнуть эту его задачу, Приапу придавался огромный фаллос. У скульптурных изображений Приапа фаллос мог даже отсоединяться, его можно было носить на специальных древках во время фаллических празднеств.

Предполагается, что в период его наибольшей славы сам Приап и его орган могли выполнять ещё одну важную задачу: служить в качестве оберега от сглаза и злых духов. Фактически, как видим, перед нами тот же мат, только в виде материального объекта.

Однако одновременно – и такой период выглядит довольно естественно – Приап мог играть роль оберега и от прожорливых вредителей – птиц, с каковой целью его изображения выставлялись в садах и огородах. Другими словами, он попросту выполнял роль современного пугала, хотя и с другим внутренним содержанием. Употребляясь как средство от сглаза, порчи, то есть как амулет, он постепенно превращался в пугающего демона, чему содействовала уменьшающаяся слава древних богов вообще. В общем, священное всё больше вытеснялось обыденным, пугающее божество всё больше походило на простое пугало.

Кстати, исследователи предполагают, что современная фига, кукиш происходит именно из той эпохи: сложенные в виде кукиша пальцы интерпретируются как мужской орган в пугающей роли. Кукиш мог служить оберегом от нечистой силы. С тех пор и осталась сопровождающая фигу фраза: «А это ты видел?»

Вот так боги и феи отмирающих религий постепенно превращаются в дьяволов и ведьм пришедшего на смену им христианства, а священные ритуалы перерастают в запретные шабаши. Теперь даже самое обычное упоминание чего-либо, связанного с фаллическими культами, зазвучало как непристойность.

Из соображений благопристойности цензуре подвергались даже переводы из Библии. Вот отрывок из книги Исхода (32: 6–7):

На другой день они встали рано и принесли всесожжения, и принесли жертвы мирные: и сел народ есть и пить, а после встал играть. И сказал Господь Моисею: поспеши сойти (отсюда); ибо развратился народ твой, который ты вывел из земли Египетской.

Не правда ли, это событие выглядит странно: почему Господь разгневался на то, что люди стали «играть»? Специалисты объясняют нам, что в подлиннике имелось в виду не «играть» в современном смысле слова, а «вступать в интимные отношения», то есть предаваться оргиям, что было обычным актом, завершающим жертвоприношение в процессе фаллических церемоний. Другими словами, народ израилев на какое-то время вернулся к исполнению языческих обрядов.

Наглядным примером усилий христианской церкви по дискредитации язычества являются иллюстрации к Хлудовской Псалтыри (книга издана в Греции в IX веке). Изображения древних языческих божеств прочно связываются здесь с адом, грешниками, религиозными противниками и тому подобными. Так, изображение Силена, наставника и спутника Диониса, олицетворяет ад. В других рисунках осуждается языческий праздник Весенние Дионисии, кстати, сохранившийся кое-где до Х века.

Как справедливо указывал наш знаменитый культуролог Юрий Михайлович Лотман:

Мир нечистой силы – мир, по отношению к обыденному, перевёрнутый, а поскольку свадебный обряд во многом копирует в зеркально перевёрнутом виде обряд похоронный, то в колдовском гадании жених часто оказывается подменённым мертвецом или чёртом.

Таким образом, в противопоставлении «Бог – дьявол» уже по самой своей природе заложена возможность их ритуального взаимообмена. Запомним эту мысль, она пригодится нам в дальнейшем.

Дискриминация низа

Для целей настоящего изложения процесс «дискриминации язычества» важен не сам по себе, а прежде всего в той мере, в какой он связан с дискриминацией всего, имеющего отношение к человеческому низу и соответствующей системе названий.

Сам же факт такой дискриминации сомнений не вызывает. В послании апостола Павла Галатам среди наиболее предосудительных «дел плоти» перечисляются в числе первых различные грехи интимных отношений:

[…] прелюбодеяние, блуд, нечистота, непотребство. […] Предваряю вас, как и прежде предварял, что поступающие так Царствия Божия не наследуют (Гал. 5: 19–21).

Вступление в брак объявлялось, правда, делом, угодным Богу. Вместе с тем состояние безбрачия полагалось более высоким:

…Хорошо человеку не касаться женщины. Но во избежание блуда, каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа. […] Впрочем, это сказано мною как позволение, а не как повеление. Ибо желаю, чтобы все люди были, как и я… Безбрачным же и вдовам говорю: хорошо им оставаться, как и я […] Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться (1 Кор. 7: 1–9).

То есть, как видим, в данном случае перед нами расчленение определённого «стыдного» процесса на естественное начало и на табуированный аспект: соитие не рекомендуется, но разрешается, иначе прекратится род человеческий. Но близость не ради продления рода, а ради наслаждения – грех.

Собственно, и само важное христианское понятие первородного греха часто связывается напрямую с «грехом» интимных желаний. Известный историк XIX века Н. Костомаров отмечал:

Народный благочестивый взгляд шёл в этом случае далее самого учения Церкви, и всякое сближение полов, даже супружеское, называлось грехом: известно, что до сих пор многие из народа толкуют первородный грех Адама и Евы половым сближением, хотя такое толкование давно отвергнуто Церковью. Тем не менее, безбрачная жизнь признаётся самой Церковью выше брачной и семейной.

Хотя суть грехопадения, согласно учению церкви, заключается просто в нарушении послушания Богу, в списке появившихся в результате грехопадения основных грехов интимные желания стоят всегда на первых местах.

Священное + обыденное

Итак, в процессе исторического развития мировая этика развивает две тенденции, выглядящие на первый взгляд как полностью противоположные. Перед нами сложный сплав обыденного, приземлённого восприятия фаллических символов и сохраняющееся в подсознании священное отношение к ним. И что особенно важно для понимания исследуемой темы – восприятие второго типа точно так же приводит к табуированию тех же самых понятий, а нарушение соответствующих табу – к точно такому же ощущению шока.Превращение священного имени в грубую инвективу не изменяет, таким образом, эмоциональную нагруженность используемого слова. Моральное требование, внешне выглядящее тем же самым, в разных условиях может трактоваться то как выражение священного, то как выражение обыденного отношения.

Именно это обстоятельство, то есть возможность двойной и противоположной трактовки формально одного и того же морального требования, приводит к поразительно аналогичным результатам: если можно так выразиться, инвективизации средств выражения священно-обыденного.

Ход такого развития, в общем, понятен: взгляд на отношения полов как на священный акт фактически означал очень строгий запрет на противоположный, пренебрежительный или насмешливый взгляд. Инвективное (богохульное) словоупотребление и есть один из вариантов нарушения этого запрета.

Рассмотрим в очень сжатом виде процесс превращения священных понятий в обыденные. Уже отмечалось, что в недрах древнего общества зреет аскетическая оценка взаимоотношения полов. С приближением к нашему времени аскетизм становится активнее. Неудивительно, что в Средние века возникает и пышным цветом расцветает самая изощрённая инвективизация речи. По афористически блестящей формулировке М. М. Бахтина, для Средневековья характерен«безмерный разрыв между словом и телом», когда религия воспевала победу духа над телом, отрицала и поносила тело как нечто противоречащее святым идеалам, мешающее их исполнению. Тело объявлялось «тюрьмой духа».

И естественно, что физическая сторона бытия, лишённая духовности, стала восприниматься как нечто бесконечно грязное и порочное.Боги плотской радости стали дьяволами похоти.

Но соответствующее отношение нуждалось в словах, его выражающих. Эти слова должны были, обязаны были противоречить словам официальной идеологии. Так и произошло. Бесплотности неземной, «святой» любви была противопоставлена любовь плотская, которая безоговорочно изгонялась из церкви. Средневековье, как никакая другая эпоха, содействовало разделению понятия «любовь» на два: священное и обыденное.

Существенно, что крепость и количество наиболее резких инвектив издавна находились в прямо пропорциональной зависимости от религиозности народа. У такого очень религиозного народа, как древние евреи, грубые религиозно ориентированные инвективы получили столь широкое распространение и воспринимались столь ярко, что специальными законами за них полагалась смертная казнь.

Для сравнения стоит отметить, что у древних греков, которые были менее религиозны, инвектив было меньше и их сила и изощрённость не могли сравниться с древнееврейскими. Ирландцы же в Новые времена известны своей набожностью. И именно у них сквернословие приняло вот уж поистине гомерические размеры. Знаменитый ирландский сатирик Джонатан Свифт в одном эссе даже саркастически предлагал обложить ирландских сквернословов налогом с целью серьёзно поправить государственные финансы!..

Любовь свободна, мир чаруя

В результате такого взаимодействия священного и обыденного начал в культуре любого народа уживаются карнавальное мироощущение, с его подчёркнутым акцентированием телесного, даже животного начала и поэтическое восприятие мира. Последнее особенно ярко проявилось в Европе в эпоху «куртуазной любви», воспетой трубадурами Прованса в XIII веке.

Можно предположить, что само понятие куртуазной любви развилось и укрепилось как реакция на грубость карнавального восприятия мира. (Подробнее о карнавальном мироощущении смотрите ниже.) Христианская религия не могла не оказать здесь своего влияния.

Но, в сущности, и карнавальное, и куртуазное мироощущения являют собой довольно сходное при ближайшем рассмотрении реагирование на, в общем, одну и ту же ситуацию: невозможность физического контакта и необходимость словесного выражения естественных желаний.

Другое дело, что словесное выражение куртуазной любви может принять форму лирического сонета или нежной серенады: поэт или менестрель, как правило, воспевают божественную красоту своей возлюбленной и страдают от невозможности с ней соединиться. В то же время какой-нибудь балаганный петрушка не стеснялся в выражениях, облекая ту же мысль в форму грубой инвективы или сальной шутки.

Разные социальные слои предпочитают какой-нибудь один вариант. Те, что выбирают карнавальный тип, редко обращаются к поэтическому языку. Иначе говоря, грубиян редко упивается лирической поэзией. И наоборот, воспитанным на лирических стихах редко нравится похабная ругань. Хотя в принципе, конечно, не исключён и симбиоз этих двух форм выражения.

Следующая шутка построена как раз на малой вероятности сочетания в сознании одного человека двух таких тенденций:

На концерте симфонической музыки растроганный слушатель поворачивается к соседу слева:

– Простите, это вы сказали сейчас «Ёб твою мать!»?

– Нет, конечно, что вы!»

Слушатель поворачивается к соседу справа:

– Может быть, тогда это вы сказали «Ёб твою мать!»?

– Нет!

Слушатель в раздумье:

– Странно… Ну что ж, наверно, это мне музыкой навеяло…

Табу бывают разные

Целесообразно разделить все словесные нарушения табу на три группы. К первой группе можно отнести нарушения слабых табу. Речь идёт об осуждении употребления литературно разрешённых слов, которые редко могут выступать как резкие инвективы. Разумеется, при всей их слабости, такие словоупотребления всё же рассматриваются как нарушение приличий.

Вспомним в этой связи приведённую знаменитым философом Б. Расселом триаду: «I am firm – you are obstinate – he is pig-headed», то есть что-то вроде «Я твёрд в своих убеждениях – ты упрям – он тупоголовый осёл». Все три высказывания выражают одну и ту же мысль, но как же по-разному! Себе мы, как правило, нравимся, к собеседнику, если не ссоримся, снисходительны, к отсутствующему знакомому можем себе позволить бесцеремонную оценку. Таких триад можно себе представить сколько угодно: я стройная – ты худощавая – она сущий скелет; я человек свободных взглядов – ты сексуально неразборчива, она – просто шлюха.

Вторую группу образуют резкие, грубые инвективы, нарушающие сильные табу. Ругатель прибегает к ним чаще всего тогда, когда у него появляется необходимость в основательной разрядке эмоционального напряжения. Таков русский мат. Сюда же можно отнести употребление грубых слов в качестве несильных вульгарных восклицаний. Слово «Блядь!» может быть очень оскорбительным, будучи обращено к конкретному человеку во время ссоры, и звучать довольно нейтрально в дружеском разговоре («Я сегодня так, блядь, устал, что едва до дома дошёл!»).

Именно эта группа и является предметом особого внимания в настоящем исследовании. Она наиболее велика по объёму в большинстве национальных культур.

К третьей же группе относятся немногочисленные словоупотребления, нарушающие настолько сильные запреты, что сам факт их нарушения – явление экстраординарное, почти недопустимое. Ярким признаком соответствующих инвектив является единодушное мнение коллектива, что употребляющий подобные слова сам заслуживает презрения, так как, произнося их, унижает самого себя. Произношение подобных слов осуждается, как правило, даже завзятыми сквернословами. В русском и многих других языках самым непристойным словом всего национального словаря считается грубое наименование женских гениталий.

Естественно, что конкретная инвектива в одних социальных слоях может быть отнесена к слабым, в других – к наиболее резким и недопустимым выражениям.

«Выругался – и полегчало»

Прежде всего нам надо разобраться в понятии «карнавального мироощущения», разработанного великим учёным Михаилом Михайловичем Бахтиным. Сразу оговоримся, что этот термин не имеет в виду обязательно карнавал как таковой, то есть весёлый праздник, гуляние и тому подобные. «Карнавализация жизни», по Бахтину, это ещё и всевозможные праздники, маскарады, розыгрыши, шутовство, но также громкий скандал, перебранка, ссора. И не в последнюю очередь – это обращение к инвективной, резко сниженной лексике.

В самом кратком виде сущность карнавального мироощущения можно изложить следующим образом. Очевидно, что жизненный цикл человека представляет собой сплав священного и обыденного начал. Постоянные и вечные будни невыносимы, работа, работа, ничего, кроме работы 365 дней в году – так можно с ума сойти или даже умереть.Установленный стереотип монотонного труда должен время от времени обязательно ломаться. И тут дело даже не только в том, что мы устаём, это само собой. В данном случае ломка стереотипов сама представляет собой своеобразный стереотип. В выходные дни хочется заниматься совсем не тем, чем мы были заняты в будни: поехать на рыбалку, отправиться в путешествие, встретиться с друзьями, да хоть просто поваляться на диване. Нет-нет, наша работа нам по-прежнему мила, но, как поёт Виктор Цой, «мы ждём перемен», «перемен требуют наши сердца».

И в результате ломки монотонного стереотипа будней устанавливаются связи особого типа. В основе их лежит отступление от социальных правил и норм, даже в какой-то степени моральных, этических. Такая модель поведения как способ разрядки отмечается историками, этнографами, исследователями практически всех национальных культур. Так что никакого криминала тут нет. Даёшь карнавал!

Перед участниками карнавального действа открываются возможности фамильярного обращения с самыми священными понятиями и нормами, принятыми в коллективе. В обстановке такого действа в контакт могут вступать абсолютно несочетаемые предметы и символы; самые почитаемые вещи и явления могут оказаться в шокирующем соседстве с самыми обыденными и низменными. В результате нарушаются строгие, обязательные для некарнавальных будней запреты, в том числе – и не в последнюю очередь – запреты на употребление определённых слов.

Фактически карнавал создал свой собственный язык, построенный на опрокинутых стандартах будничного словоупотребления. В нашем случае это означает, что на время карнавала снимаются все цензурные ограничения на употребление богохульств, упоминание сексуальных функций человека и отходах его жизнедеятельности.

В это трудно поверить, но есть сведения, что во время карнавала (только во время карнавала!!!) в Западной Европе епископ с амвона мог отпускать похабные шуточки в адрес любых священных персонажей. Но в первый же послекарнавальный день о чём-то подобном страшно было даже помыслить.Оковы постоянного благочестия становятся крепче, если их время от времени снимать.

Потребность человека в подобном карнавальном клапане исключительно велика и продолжает увеличиваться. Имеются экспериментальные клинические данные, согласно которым невозможность или неспособность выразить овладевшие человеком чувства могут мешать ясности мышления, ухудшать межперсональные отношения и даже приводить к психологическим расстройствам. Некоторые психологи говорят в таких случаях о «направленном внутрь взрыве», вроде взрывчатки, заложенной в дом, предназначенный для уничтожения.

В данном случае неважно, например, заслуживает ли какое-то препятствие вашей бурной реакции. Облегчение наступит, если вы увидели, что «обидчик наказан». Не обязательно его стукнуть, иногда такое «наказание» может выглядеть как обзывание конкретного человека, а иногда как чертыхание, когда вы уронили тарелку с супом. Другими словами, ощущение «выругался – и полегчало» достаточно обосновано психологически. Ниже об этом подробнее.

Когда зрителей не бывает

Вот ещё что важно: карнавальное мироощущение создаёт особую атмосферу всеобщей вовлечённости. Это значит, что в любом варианте карнавального общения – например, в праздничном карнавале, обряде вызывания дождя или деревенской свадьбе – принципиально не может быть деления на участников и зрителей, в карнавальном действе участвуют абсолютно все присутствующие.

Так вот именно такое положение наблюдается и в процессе развёртывания шумного скандала или ссоры, сопровождающейся грубыми оскорблениями. Вы оказываетесь в центре эмоционального возбуждения, даже если вы только присутствуете при взаимном оскорблении двух враждующих сторон.

Строго говоря, в этом и заключается основное отличие инвективы в узком смысле слова, то есть инвективы, осуществлённой запрещёнными средствами, от любого другого словесного агрессивного действия. Дело, таким образом, не столько в запрещённом характере употребляемых средств, сколько в создании (с помощью этих средств) особой эмоциональной атмосферы. Остановимся здесь чуть подробнее, это очень важно.

В результате взламывания социальных табу с помощью грубой лексики ругатель и его оппонент обнаруживают себя в атмосфере попранной гармонии окружающего мира. Ну как если бы в вашем присутствии в спокойную гладь пруда кто-то швырнул огромный кусок зловонной грязи. Только что всё было хорошо и мирно, и вдруг – БАХ! и вы присутствуете при серьёзном нарушении норм, которые сами обычно признаёте.

Обратим внимание на то, что не только оскорбляемый, но и оскорбляющий ощущают при этом некоторое устрашение.

Вот вам ещё один важный тезис, к которому стоит прислушаться: «самоустрашение» ругателя – один из самых характерных параметров инвективного общения.

Дело в том, что оскорбление будет воспринято как таковое только при одном условии: оба говорящих должны разделять взгляд на нарушение того или иного табу. Если индеец племени мохави скажет белому собеседнику «Шурин!» или «Зять!», белый может принять это обращение за вежливое поименование типа русского «Дяденька!»; между тем, мохави имел в виду тяжёлое оскорбление с сексуальным подтекстом. Иностранец и мохави оказались как бы в разных ситуациях, и обиды не получилось.

Известны многочисленные анекдоты, где невинные девушки-гимназистки видят написанные на заборе непристойные слова, которые им неизвестны и которые они потом охотно повторяют в приличном обществе. Совершенно очевидно, что для человека, который не знает значения инвективы, она как инвектива просто не существует.

Вот забавная история, якобы происшедшая с юными дочерьми императора Александра Третьего. За её подлинность ручаться трудно, но для нашей темы она очень показательна. За обедом, на котором присутствовали сам император, его дочери и их воспитатель, известный филолог, девочки спросили:

– Папá, мы сегодня, когда ехали в карете, увидели на заборе слово «хуй». Что оно значит?

Папаша, сам завзятый матерщинник, заржал и обратился к воспитателю:

– Ты филолог, вот и объясни им!

Учёный языковед быстро нашёлся:

– Это повелительное наклонение от слова «ховать». Сравните: совать – суй, ховать – …

Папá долго хохотал, потом вынул из кармана золотой портсигар и протянул его воспитателю:

– Хуй в карман!…

Поверим, что воспитатели царских дочерей и в самом деле сумели уберечь их от знания непристойных слов. Однако вернёмся к более близкой нам ситуации, когда некто намеренно оскорбляет оппонента. Очевидно, что ругатель, выкрикивая своё оскорбление, как бы примеряет его на себя, сознавая опасность нарушения такого сильного табу. В известном смысле он отождествляет себя со своей жертвой: в этот момент они оба находятся в осквернённом пространстве инвективного общения.

Можно представить себе инвективу в виде бесформенного мятущегося между собеседниками отравленного облака, которое необходимо скорее оттолкнуть от себя и направить в сторону противника. Если подобное удалось, говорящий испытывает облегчение, а его оппонент, соответственно, выступает пострадавшей стороной.

Разумеется, это не относится к случаю, когда инвектива превращается в обычное грубое восклицание «в воздух». В таком случае об устрашении кого бы то ни было говорить не приходится, хотя и здесь может сохраниться некоторое слабое ощущение неправомерности такого способа общения. И это ощущение тем сильнее, чем явственнее осознание говорящими факта нарушения нормы.

Ну, а там, где говорящие считают непристойную лексику нормой, карнавальное мироощущение исчезает.

От святого к непристойному

Из сказанного выше читатель уже понял, что «приземление» окружающей действительности с помощью инвективы, с одной стороны, вредит, а с другой – содействует процветанию священного начала.

Дело в том, что карнавальное действо любого рода помогает утверждать ряд вечных и незыблемых истин. Карнавализация помогает лучше понять основные проблемы «нормальной», некарнавальной жизни. Это как свет и тень: одно просто не может существовать без другого. Хочешь света – мирись с тенью. Познать, что такое добро, можно только познав зло.

Хороший пример – выбор «короля шутов» на средневековом карнавале, когда на время празднества народ избирает «королём» самого грязного и оборванного нищего. Ему воздают королевские почести, разрешают самое разнузданное поведение, чтобы таким образом оттенить величие подлинной королевской власти. Праздник закончился, и «король» возвращается в своё прежнее жалкое существование.

Понятия «король» и «нищий» при таком раскладе подсознательно сливаются в единое понятие, не разделяемое на священную и обыденную составляющие.

Объяснение этому феномену видится в следующем. В жизни общества очень рано возникает понятие «божественного» и «святого», а значит – неприкасаемого, даже опасного: во всех религиях божество не только милосердно, но и грозно. Пусть по разным причинам, но остерегаться стоит не только демонов, но и Бога.

Понятие же божественного легко переходит в понятие священного, то есть исключительного по важности: близость понятий ощущается уже в общности корня «святой» и «священный».

Священное же именно в силу своей исключительной важности объявляется запретным, неупоминаемым всуе, иногда и неприкасаемым. Другими словами, священное по некоторым признакам (его опасности и поэтому – неприкасаемости) как бы уравнивается с божественным и святым.

Но соблюдение правил запретности подразумевает попытки их нарушения: естественно, что сначала кто-то посягал на священное, а уж потом появились запреты на подобные действия, а не наоборот. И совершенно очевидно, что уже в силу, так сказать, «феномена запретного плода», чем строже становились запреты, тем больше появлялось нарушителей. Соответственно запреты усиливались, процесс выглядит бесконечным.

И разве удивительно, что в результате запретное легко получало значение опасного: опасность проистекала как «сверху», от карающих высших сил, так и «снизу» от накладывающего запреты общества. Красть опасно и потому, что Бог накажет, и потому, что под суд попасть можно.

Прежде чем перейти к следующему звену возникающей таким образом цепочки, полезно вспомнить общеизвестный факт: в борьбе религий и идеологий старое обычно подвергается осквернению и осмеянию: чтобы ниспровергнуть священное старое, необходимо показать, что оно вовсе не священное, а, наоборот, достойно презрения.

Легче всего это сделать, обвинив старое в нарушении какого-либо общепринятого запрета. Так, чтобы свергнуть правителя, удобно обвинить его в коррупции или нарушении демократии. Вспомним старую шутку: говорят, что каждый новый приходящий к нам электрик умнее предыдущего, потому что обязательно спрашивает: «Какой идиот прошлый раз ремонтировал вам проводку?»

Все подобные обвинения можно объединить в условное понятие нечистоты, необязательно просто в смысле неопрятности, но нечистоты помыслов и поступков. Так табуированное опасное постепенно превращается в нечистое. Нечистыми объявляются отвергаемые обряды, традиции, нормы. В силу же прочных общенародных традиций нечистое – это уже почти непристойное (ведь непристойное это, то, что «не пристало» делать порядочному человеку).

Так вот и завершается движение по предлагаемой внешне, казалось бы, парадоксальной схеме: святое – священное – опасное – нечистое – непристойное. Прежние священные термины и ритуалы – такие, например, как связанные с сексом, приобрели резко непристойное, вульгарное значение; соответственно слова, имевшие прежде высокий священный смысл, превратились в грязные ругательства, произнесение которых строго табуируется.

Важная оговорка: описанная схема носит более или менее умозрительный характер. На практике в ходе такого превращения исторически вряд ли можно назвать момент, когда, скажем, имя божества или святого было бы начисто лишено нюансов, привносимых другими звеньями этой цепочки. Фактически в подсознании могут сохраняться все звенья. Это помогает, в частности, понять, почему табуированию подлежат как слова, обозначающие священные, так и слова, обозначающие обыденные понятия: произнесение как тех, так и других нарушает запрет на а) произнесение всуе священных имён и б) на употребление имён «загрязняющих».

Из сказанного можно сделать очень важный вывод: если два слова обладают противоположной знаковой оценкой (то есть одно означает священное понятие (+), а другое обыденное (—) и оба одновременно вызывают одинаковую реакцию (например, табуируются), то это заставляет предположить, что противоположный характер оценки скорее связывает эти слова и понятия, чем разъединяет их. Диалектика!

Диалектическая связь священного и обыденного начал – необходимый признак человеческого бытия.

«Что наша жизнь? – Игра!»

Интересно сравнить инвективное словоупотребление с феноменом игры, как её определяет известный учёный Й. Хёйзинга. Вот как он это делает. По его мнению, игра:

Это – некое поведение, осуществляемое в определённых границах места, времени, смысла, зримо упорядоченное, протекающее согласно добровольно принятым правилам и вне сферы материальной пользы или необходимости. Настроение игры – это настроение отрешённости и восторга, священное или праздничное, в зависимости от того, является ли игра священнодействием или забавой. Такое поведение сопровождается ощущением напряжения и подъёма и приносит с собой снятие напряжения и радость.

Замечательно точное определение. Оно как нельзя лучше подходит и для бранного поведения. В самом деле:

Игра протекает по определённым правилам и не приносит материальной выгоды. Ограничение брани правилами сомнений не вызывает: можно говорить об уместности или неуместности сквернословия, допустимости или абсолютной неприемлемости её в той или иной ситуации и так далее. Именно правила, соответствующие месту и времени, делают инвективу инвективой или, наоборот, лишают её «взрывчатой силы». Мы об этом уже говорили.

О материальной выгоде, достигаемой с помощью брани, говорить, правда, трудновато – если не учитывать того, что брань может сопровождать некие действия, направленные на достижение выгоды.

Из сказанного выше о карнавальном характере инвективного общения тоже вытекает его игровая суть: в целом ряде случаев сквернословие вызывает у слушателей весёлый освобождающий смех.

Крыть или не крыть?

Общеизвестно, что словами иной раз можно добиться даже большего, чем соответствующим физическим действием, например, ударом, не говоря уже о том, что физическое воздействие на оппонента может ведь оказаться невозможным или слишком уж опасным. Таким образом, в определённых ситуациях инвектива способна создать видимость активного поиска выхода из эмоционального напряжения.

Более того, учитывая силу нарушаемого запрета, можно даже считать, что это не поиск выхода, а непосредственно самый выход.

Иначе говоря, на шкале «пассивное принятие ситуации – активное противодействие» инвектива занимает место ближе к правому члену этого противопоставления, откуда и облегчающее ощущение. Возьмите в этой связи известную сцену из романа Р. Роллана «Кола Брюньон». Кола, талантливый резчик по дереву в средневековой Франции, выполнил крупный заказ для местного феодала и по истечении времени обнаружил, что хозяин его шедевра забавы ради варварски изуродовал произведение. Наверное, ему очень хотелось бы как следует вздуть невежественного богача, но куда там! Пришлось прибегнуть к облегчающей душу брани:

Я стонал, я глухо сопел. Я долго не мог ничего вымолвить. Шея у меня стала вся багровая, и жилы на лбу вздулись; я вылупил глаза, как рак. Наконец несколько ругательств вырвались-таки наружу. Пора было! Ещё немного, и я бы задохнулся. […] раз пробку выбило, уж я дал себе волю, бог мой! Десять минут кряду, не переводя духа, я поминал всех богов и изливал ненависть (Перевод М. Лозинского).

Приведённая цитата заставляет более внимательно отнестись к мнению тех, кто считает, что в определённых жизненных ситуациях обращение к инвективе фактически оправданно. В случае с Кола брань явно спасла его от инфаркта.

Вот ещё две цитаты, исходящие одна от филолога, а другая даже от медика. Американский филолог A. W. Read оправдывает сквернословие солдат на поле боя:

В состоянии, когда его нервы натянуты до предела орудийным огнём, противоестественным образом жизни, близостью ненавистной смерти, солдат может выразить овладевшие им чувства только таким путём, который, как его учили всю жизнь, с самого детства, есть путь грязный и мерзкий.

Добавим к этому, что, по свидетельству русских солдат, идущих в штыковую атаку в Великую Отечественную войну, никто не кричал, как это любили писать журналисты, «За Родину, за Сталина!». Кричали просто «А-а-а!» или матерились.

А вот свидетельство знаменитого хирурга Н. М. Амосова:

Совсем не ругаться на операциях гораздо труднее для психики. Высказаться – значит ослабить напряжение, поймать спокойствие, столь необходимое в трудных ситуациях хирургов. Понимаю, что такая позиция уязвима и уж никак не полезна для «объектов» высказывания. А что сделаешь? Когда позади почти сорок лет напряжения. Приходится потом извиняться. К вопросу о слежении: ни один хирург, что ругается на операциях, не теряет контроля над собой. Он сознательно ругается. Уж можете мне поверить.

Подобные возгласы в критической ситуации по-английски называются «F-bombs», где F первая буква от непристойного «fuck». В печати проскочило упоминание о другом хирурге, у которого развился целый ритуал: перед сложной операцией он, обычно не сквернословящий, говорил себе: «Don’t fuck up!», то есть что-то вроде «Не ёбнись!». По его словам, он сам не понимал, почему это ему помогало сосредоточиться. Но помогало же! Его сын-спортсмен усвоил отцовский приём и тоже успешно его применял. В нужный момент «сбрасывал матерную бомбу».

Правда, имеются сведения, что здесь не стоит переходить известную границу. Слишком усердное обращение к брани, говорят нам экспериментаторы, снижает эффект.

Экспериментальное подтверждение имеет гипотеза, что те, кто имеет обыкновение резко осуждать ситуацию, в которой находится, то есть те, кто предпочитает жаловаться на судьбу, неудачи и так далее, обильно уснащая речь инвективами, как правило, обнаруживают меньшую тенденцию к повышению кровяного давления, чем те, кто в той же ситуации предпочитают «пережигать» свои эмоции молча.

Иногда речь может идти не столько о разрядке, сколько о достижении максимальной раскованности: если вслух можно говорить «такое», то можно всё. Известно, что С. Эйзенштейн во время съёмок знаменитой картины «Иван Грозный» разрешал актёру Жарову, игравшему Малюту Скуратова, самую непристойную брань. В кадр она не входила, но освоить роль помогала.

Когда «зла не хватает»

На первый взгляд, бесспорно, что чем больше стресс, и, стало быть, потребность «отвести душу», тем крепче и обильнее инвектива. Так оно, собственно, и есть, но при одном важном условии. При чрезмерном усилении стресса зависимость может стать обратно пропорциональной: напряжение или депрессия оказываются настолько сильными, что «даже выругаться нету сил», «зла не хватает».

В таком случае инвективизация речи исчезает и заменяется полным молчанием. Можно смело предположить, что хирург сквернословит на операции, пока операция протекает более или менее благополучно, во всяком случае, имеет ожидаемую динамику. Если, не дай бог, пациент на операционном столе погибает, хирург, скорее всего, прекращает инвективизацию речи, а затем и вовсе замолкает.

В случае ослабления кризиса события развиваются, как правило, в обратном направлении, то есть сперва возвращается стрессовая, а затем и социальная инвективизация. Попросту говоря, после того, как напряжение спадает, человек может «с облегчением выругаться».

Это наблюдение заставляет прийти к несколько парадоксальному выводу: против ожидания, обращение к инвективной лексике может свидетельствовать не столько о крайне эмоциональном напряжении, сколько лишь онекотором раздражении и малой или средней напряжённости. Можно сказать, инвективизация речи показывает, что ситуация ещё не вышла из-под контроля, что сквернослов пока в состоянии её переносить.

Таким образом, можно говорить о следующей обычной стратегии человека, привыкшего снимать стресс с помощью инвективы. При очень слабом стрессе он прибегает к инвективе социального типа, роднящего инвективу с жаргоном. В данном случае речь идёт скорее об использовании инвективных выражений в междометном смысле, как «детонирующих запятых».

При усилении напряжения этот тип уступает место стрессовой инвективе. Именно в подобном случае инвектива является эффективным средством «выпускания пара», аварийным вентилем, позволяющим снять напряжение, снизить его до безопасного для психического здоровья минимума.

Одновременно на этом этапе инвектива достигает максимума оскорбительности для окружающих и самого ругателя; стало быть, её негативная роль здесь также максимальна.

Особенно важно, что положительная роль инвективы и её негативный аспект находятся в прямо пропорциональной зависимости: чем грубее и оскорбительнее инвектива, тем лучше она служит целям снятия напряжения. Поэтому мысль получить «розу без шипов», то есть добиться полноценного эмоционального облегчения мягкими средствами, малоплодотворна.

Мало, но много

Многократно отмечалось, что, как правило, наиболее грубая инвективная речь строится на очень небольшом количестве корней. В русской практике это несколько названий гениталий, выводящих органов и полового акта. В английском языке есть даже специальное название для инвективного ядра: «dirty dozen», то есть «грязная дюжина». Строго говоря, таких корней даже меньше дюжины что в английском, что в русском языках. Другое дело, что от этих корней образовывается неисчислимое количество производных.

Ограниченность основного инвективного набора явно не случайна и требует объяснения. Но сначала отметим два факта: очевидную древность этого слоя в становлении человека как вида и раннее развитие его в процессе формирования психики отдельного человека. Дописьменный период развития инвективного общения огромен, и исследователи утверждают, что первобытный человек научился браниться раньше, чем говорить. В определённом смысле можно даже говорить о дочеловеческом развитии инвективы: вспомним угрожающие звуки, издаваемые животными. У ребёнка же обзывания появляются ещё в дописьменный период. А это естественно приводит к сохранению самых примитивных грамматических форм и тем.

Не забудем также об особых условиях функционирования инвективы в устной речи. Во время перебранки, обмена угрозами и тому подобному необходима особенно быстрая реакция, когда на обдумывание ответа и выбор нужного слова просто нет времени.

Кроме того, справедливо, что положительные эмоции как правило, требуют более точных средств выражения, нежели отрицательные. Конечно, любого хорошего и любого плохого человека можно назвать словом, предельно широким по значению, каким-нибудь там «голубчик» или «гад». И всё же того, кто нравится, хочется обозначить поточнее. Отрицательные эмоции заставляют воспринимать оппонента более стереотипно, ибо ненавидящий или возмущённый человек в большей степени замкнут на собственных переживаниях.

Можно выразить эту мысль более афористично:все наши друзья – разные, все наши враги – на одно лицо. Близких друзей хочется назвать каждого по-своему, для врагов же достаточно очень ограниченного бранного набора. «Дураком» можно назвать человека, которого вы обвиняете совсем не в глупости, а, скажем, нечестности. Это особенно характерно для общения детей.

Отметим, наконец, что в изощрённости инвективы нет практической необходимости ещё по одной причине. Мы уже знаем, что эмоциональная разрядка наступает в результате взламывания табу, причём для того, чтобы произвести желаемый шокирующий эффект, необходимо и обычно достаточно просто обнаружить намерение нарушить тот или иной этический запрет. Неважно, как запрет нарушен, важно, что он нарушен. В таких обстоятельствах чрезмерная изощрённость инвективного словоупотребления часто производит впечатление некоторой выспренности, надуманности, неподлинности чувств.

Виртуозная брань порой вызывает просто комический эффект, что мгновенно снижает её агрессивность.

Сравните в этой связи известный отрывок из «Трёх товарищей» Э. М. Ремарка:

Было уже довольно темно, когда я отвёл Патрицию Хольман домой. Медленно возвращался я назад. На душе у меня стало вдруг одиноко и пусто. […] Чёрт побери! Меня круто развернуло, потому что я налетел на кого-то толстенького человечка. «Эй! – прорычал толстяк, кипя от бешенства. – Протри глаза, неуклюжий пук соломенный!» Я не отвёл глаза. «Ты что, не привык людей встречать, а?» – продолжал он гавкать. Он попался мне как нельзя более кстати. «Людей-то я встречал, – ответил я, – но вот не видал, чтобы по улице ходили пивные бочки». Толстяк ни минуты не помедлил с ответом. Он застыл, раздулся и прошипел: «Знаешь что? Иди-ка ты в зоопарк! Нечего сонным кенгуру на улице делать!» Я сообразил, что имею дело с ругателем высокого класса. Ну что, несмотря на моё угнетённое состояние, нельзя было ронять своё достоинство. «Ступай своей дорогой, ты, полоумный семимесячный недоносок!» – сказал я и поднял руку в благословляющем жесте. Он пропустил мой совет мимо ушей. «Пусть тебе в башку хоть бетон жидкий зальют, павиан ты бесхвостый!» – пролаял он. Я запустил в него плоскостопым декадентом. Он в меня – линючим какаду. Я его двинул безработным мойщиком трупов. На это он уже с некоторым уважением обозначил меня как коровью голову, поражённую раковой опухолью. Тогда я, чтобы уж на том и закончить, назвал его бродячим кладбищем бифштексов. И тут лицо его просияло. «Бродячее кладбище бифштексов – это здорово, – сказал он. – Я такого ещё не слыхал. Включу в свой репертуар. Ну, а пока…» Он приподнял шляпу, и мы расстались, преисполненные взаимного уважения. Перебранка меня освежила.

Как видим, у Ремарка перебранка превратилась в самостоятельную деятельность. Авторов подобных высказываний в значительной степени интересует не цель добиться унижения адресата, а сам процесс творчества, блеск демонстрируемых стилистических приёмов сам по себе. В приведённом примере об этом сказано прямо: «…мы расстались, преисполненные взаимного уважения». Такой результат был бы невозможен, если бы цветистые обзывания действительно воспринимались собеседниками как оскорбления.

Впрочем, не стоит забывать, что обращение к инвективе как к привычному средству общения – безразлично в каком качестве – больше характерно для людей с очень бедным словарём, неспособным выражать обуревающие их эмоции. В частности, ещё и поэтому виртуозная брань воспринимается рядовыми членами группы как недоступное большинству искусство. В книге Н. Раскина «Энциклопедия хулиганствующего ортодокса» есть такая запись.

Юрий Петрович Любимов вспоминал:

«Мне Вольпин рассказывал, как спасся с Эрдманом в лагерях, когда туда к уркам попали. Блатняга к ним подходит. «Ну что, дать тебе в долг? Дать? Ну?» – пена у него уже изо рта шла. Сейчас пришьёт. И вдруг Вольпин выдаёт ему на двух страницах зарифмованную матерщину. И блатняга обалдел. И идёт у них отвал. Театр. А они это любили. И Вольпина с Эрдманом сразу зауважали. Места на нарах уступили. И попросили матерщину на бис повторить.

Скорее всего, речь там шла о бессмысленных рифмовках, состоящих только из самых грубых русских инвектив, обычно бытующих под сомнительными названиями «Большой загиб Петра Великого», «Малый загиб Петра Великого» и прочих. Вот одна такая. Её сообщил автору Л. М. Городин, политзаключённый с двадцатилетним стажем:

…Мне с тобой не сговориться. Поцелуй лисицу в пиздицу, зайца – в яйца, собаку – в сраку, антилопу – в жопу, волка – в хуй и больше со мной не толкуй. Мать твою ети на сухом пути, тётку – в глотку, гувернанку – наизнанку. Дяде твоему в течь то, что ты ешь, матери твоей в сраку – мёрзлую собаку, чтобы она стыла, выла, лаяла, скребла, ебла и выебла такого сукиного сына, как ты. Хуй тебе жеребячий в рот вставлячий да потише вынимачий, чтобы стал ты понимать, как ебу я твою мать.

Вы заметили, что в рассказике «художественная матерщина» называется именно театром? И повторяется она не как-нибудь, а «на бис»?

Важное уточнение. Сказанное выше о любви к сквернословию людей с бедным словарным запасом, конечно, остаётся в силе. Но вот какой текст появился в Интернете. Назывался он «Любовь к алкоголю и мату: странные признаки высокого интеллекта»». Начинается он так:

Поздно ложитесь в постель, ругаетесь, как сапожник, и хаос на рабочем столе проводит в ужас? Не расстраивайтесь. Просто вы, скорее всего, очень умный человек. Так, по крайней мере, рассудили видные психологи сразу из нескольких главных университетов мира.

Группа учёных из университета американского штата Миннесота, утверждается в этом тексте, якобы заявляют, что сплошь и рядом люди с высоким интеллектом «матерятся, аки деревенский Ванька». И ограниченность словарного запаса тут ни при чём. Одним из главных свойств умного человека, говорят специалисты канадского университета Лейкхед, является проекция возможных неприятностей. В результате они вынуждены жить в состоянии перманентного стресса. Мат у них – своеобразная реакция и попытка разрядки.

К подобным сведениям из непроверенных источников следует относиться осторожно. Но если задуматься…

Что «пристало», а что «не пристало»?

Как мы можем добиться наибольшей оскорбительности? Разумеется, разнообразными способами, но один из самых нами излюбленных – приданием инвективе непристойного характера.

Прекрасно, но что такое «непристойный характер»? Вроде бы мы все это понимаем, но никто ещё не дал определения непристойности. И никогда не даст, потому что такого определения просто не может существовать. Понятие непристойности сильно менялось с течением времени – это раз. А два – оно носит национально-специфический характер. Выше мы уже говорили о том, что в одну эпоху непристойное обозначалось теми же словами, что пристойное – в другую, причём и совершаемое действие, и называемый предмет оставались теми же самыми.

Не существует ничего непристойного для всего человечества. Непристойным может быть только то, что в данной национальной культуре и в данный момент определено как непристойное.

Сколько авторитетных учёных спотыкалось об определение непристойности! Даже знаменитая «Британская энциклопедия» пишет:

Это то, что оскорбляет общественные представления о приличиях.

Как видим, перед нами повторение того же самого другими словами: непристойное – это то, что не пристойно. Понимая уязвимость такого определения, его автор добавляет:

Подобно красоте, явление непристойности зависит от личных пристрастий, что видно из невозможности дать ей удовлетворительное определение.

Очень удачно здесь сравнение непристойности с красотой: для кого-то идеал красоты – это бюст царицы Нефертити, но, скажем, Мерилин Монро оставляет совершенно равнодушным, а для других – например, для президента Кеннеди, всё было как раз наоборот. В статье из «Британской энциклопедии» даже говорится, что пятьдесят стран мира подписали международное соглашение о контроле за непристойными публикациями, однако действует это соглашение без определения, что это такое. Страны-подписанты договорились, что это понятие носит национально-специфический характер.

Специально изучающий проблему А. У. Рид определяет непристойность как такой способ упоминания о некоторых телесных функциях, который вызывает у адресата шок испуга или стыда, обычно возникающий, когда мы видим, делаем или говорим что-то «грязное». Для сравнения: нормальной реакцией на простое («пристойное») упоминание о грязи, экскрементах или телесных функциях является безразличие или отвращение. Реакция же на инвективу, всё это называющую, выглядит как «щекочущее нервы возбуждение». Как видим, исследователь попытался объяснить непонятное слово «непристойность» через столь же необъяснимое понятие «грязное», но всё же показал, что реакция на «непристойную» инвективу в основном – эмоциональная, по силе намного превосходящая ту, которая могла бы возникнуть от буквального понимания смысла сказанного.

Свою трактовку понимания непристойного предлагает известный учёный Эрик Берн. Он считает, что ощущение непристойного уходит корнями в детство, когда только и возникает восприятие тех или иных понятий как непристойных. Именно поэтому англичанина не шокирует ни немецкое «Scheisse!», ни французское «Merde!», и он может произнести их, не смущаясь, в любом обществе: усвоенные в позднем возрасте, слова эти лишены для него первичной образности, выглядят более абстрактными, чем своё английское «Shit!» (все эти три слова соответствуют русскому «говно»), которое сегодня хотя и получило права гражданства в образованных слоях англоязычного общества, но всё же воспринимается как определённая грубость или фамильярность.

Правда, если человек овладевает новым языком в совершенстве, какая-то часть подобных слов из чужого языка способна постепенно проникнуть на первичный уровень и зазвучать непристойно, подобно их английским соответствиям. Однако можно с уверенностью утверждать, что даже для очень неплохо знающих английский язык русских слово «fuck» звучит несравненно менее вульгарно и грубо, чем для тех, для кого это слово является родным. Традиционно воспитанная девушка-англичанка невозмутимо может произнести русское матерное слово, английское соответствие которому она не произнесла бы ни под каким видом. (Справедливости ради заметим, что последние десятилетия такие воспитанные англичанки – в большом дефиците.)

Таким образом, по Берну, ощущение непристойности изначально присуще человеку. Слово становится непристойным, если оно сопровождается отвратительной первичной образностью, идущей от детских ощущений. В основе своей такие слова имеют отношение к запаху и вкусу, а также к скользкому прикосновению.

Трактовка интересная, но небесспорная. Многочисленные исследования указывают на отсутствие стыда у животных и у совсем маленьких детей. Так что есть все основания считать стыд, а стало быть, ощущение стыда в «непристойной» ситуации, понятием благоприобретённым, социально воспитанным. Спокойное же восприятие иноязычной непристойности, соответствующее данной инвективе, можно легко объяснить особенностями восприятия иноязычной культуры вообще.

Поясним сказанное на примере любого иноязычного слова. У русскоязычного человека слово «лимон» вызывает слюноотделение, у него сразу возникают ощущения, связанные с опытом использования этого фрукта. А вот от английского слова «lemon», скорее всего, такой же реакции не последует, или она будет много слабее. Хотя английским этот человек может владеть на вполне приличном уровне. «Лимон» в его сознании всё-таки находится «глубже», чем «lemon».

Исходя из сказанного, целесообразно считать непристойным некий поступок или название этого поступка (действия, качества, предмета), если они способны вызвать у адресата благоприобретённое ощущение своей крайней неуместности. При упоминании этого предмета и тому подобного возникает шок испуга или стыда, то есть ярко выраженные негативные эмоции.

Определение объёма непристойного носит ярко выраженный исторический и национально-специфический характер, хотя, по-видимому, во всех культурах понятие непристойного связывается прежде всего с сексуальной и выделительной сферой жизнедеятельности.

Американский учёный Тимоти Джей советует различать два понятия:оскорбительность и оскорбляемость. Оскорбительность – это когда в слове объективно содержится значение отрицательное или вызывающее отвращение. Чем оскорбительнее слово, тем сильнее оно табуируется, запрещается к употреблению. Таким образом, «оскорбительность» есть свойство самого слова, изначально присущий ему оскорбительный смысл. Русский мат в «приличном обществе» оскорбителен сам по себе, безотносительно к личности говорящего или слушающего.

Оскорбляемость же есть реакция слушающего на оскорбление в его адрес, ощущение обиды или оскорблённости. Как видим, разница здесь значительная, потому что объективная оскорбительность слова ещё не обязательно вызывает субъективную оскорблённость: за тот же самый мат кто-то оскорбится и обратится в суд, а кто-то презрительно или равнодушно отмахнётся: «Собака лает, а ветер носит». Вспомним презрительную реплику: «Ты меня оскорбить не можешь!» или у истинно верующего человека: «Бог поругаем не бывает!»

Необходимая оговорка. Последнее время в России получило распространение движение, если можно так выразиться, псевдоверующих, религиозных фанатиков, активно ищущих, чем бы оскорбиться, видящих оскорбление их религиозных чувств там, где их нет и в помине. Оскорбляемость подобных личностей явно выходит за рамки общепринятых понятий.

Табу-семы

Слово «табу» многократно упоминалось выше и, надо надеяться, уже достаточно понятно читателю. Введём ещё одно необходимое для понимания дальнейшего понятие – «сема». Сема – это минимальная единица смысла слова. Редкое слово имеет только одну сему. У слова «девушка» – минимум три семы, это: «женского пола», «молодая», «незамужняя». На самом деле их больше, но для нашей темы достаточно.

Но семы бывают эмоционально разные. Филолог В. А. Булдаков предложил выделять так называемые «табу-семы», то есть такие единицы смысла, назначение которых – шокировать участников общения. Табу-сема может присутствовать в осмысленном слове, например, в слове «хер» вместо «мужской половой орган». Но то же самое слово может добавляться в, так сказать, чистом виде, исключительно для придания высказыванию шокирующего непристойного характера: «Я туда, на хер, не пойду!» Здесь это «чистая» табу-сема. «Я туда не пойду!» и «Я туда, на хер, не пойду!» – разные высказывания по производимому впечатлению и категоричности.

Здесь напрашивается аналогия с так называемыми «пустыми генами». Это такие гены, которые не отвечают ни за какую функцию организма, но без них «ответственные» гены не могут функционировать. Простое добавление слов, содержащих табу-сему, делает всё высказывание резко сниженным, шокирующим и, безусловно, более эмоциональным, хотя информативность вроде бы не меняется.

Несколько примеров. Сначала – изанглийского языка, где вполне литературное «stark naked» – «полностью обнажённый» можно сделать непристойным просто за счёт добавления «bollocks», вульгарного обозначения тестикул («яиц»), то есть сказать «stark bollocks naked», что ни йоту не прибавит смысла, но резко усилит вульгарную выразительность. Английское «absolutely» точно так же можно превратить в грубость, вставив в середину (!) слова вульгарное «bloody»: «absobloodylutely». Это так называемые «слова-сэндвичи»: «of-bloody-course», «hoo-bloody-rah», «im-bloody-possible», «irrefuckingsponsible. Вызов на драку типа русского «А ну-ка выйдем!»: «Outside, mister. Out bloody side. What time is it? – It is half-pat fucking four». В следующем примере из американского телефильма звучит угроза: «If you embarrass me like that again, I’ll fucking kill you!»

Врусском языке создавать подобные сочетания затруднительно, просто из-за особенностей русского словосложения. Тем не менее, возможно сказать что-нибудь вроде «совсем, блядь, голый», «я тебя, на хрен, убью». Можно представить себе и сэндвич типа «невозблядьможно». Но ближе к английской модели у С. Довлатова:

Я художник, понял? Художник! Я жену Хрущёва фотографировал! Самого Жискара, блядь, д’Эстена!

Или из книги В. Буя «Русская заветная идиоматика»:

А внучек занимается по шахматно-музыкальной линии во Дворце пионеров, что на Ленинских, мать их, горах.

Пример изфарерского языка: «Koma lort furi», где «koma furi» – составное слово «попадать», а lort – винительный падеж от «говно». То есть получается что-то вроде «попаговнодать».

Появление в высказывании «слова-сэндвича» немедленно включает эмоциональный механизм создания карнавальной атмосферы, обязательного атрибута инвективного употребления.

В приведённых примерах показательна утрата первоначального значения грубых слов. Однако значение исчезло, а грубость осталась, что и делает высказывание сниженным, непристойным.

Следующий пример слишком ярок, убедителен и вдобавок комичен, чтобы его можно было опустить, при всей его предельной нецензурности. Это рассказ американского моряка о времени, проведённом на берегу:

I had a fucking good time. First I went to a fucking bar where I had a few fucking drinks, but it was filled with de-fucking degenerates. So I went down the fucking street to another fucking bar and there I met this incredibly fucking good-looking broad and after awhile we went to a fucking hotel where we rented a fucking room and had sex.

В очень приблизительном переводе:

Провёл время я шикарно – ёб твою мать! Сперва пошёл в какой-то ёбаный бар, выпил там пару ёбаных стаканов, но там было полно каких-то полуёбаных кретинов, так что я пошёл дальше по той же самой ёбаной улице, нашёл другой ёбаный бар и в том баре встретил жутко симпатичную ёбаную блядь. И чуть погодя мы с ней пошли в какой-то ёбаный отель, сняли там ёбаную комнату и в той комнате занялись сексом.

Как видим, слово «fucking» совершенно не осознаётся говорящим в его подлинном значении – собственно, как и «ёбаный» в русском переводе. Иначе моряку не потребовалось бы выражаться так элегантно «занялись сексом», когда речь зашла уже о непосредственно половой близости.

Несколько иной пример – когда грубое слово просто заменяет нейтральное и эмоционально отличается от него исключительно наличием табу-семы, ради которой и совершается замена. В русском языке это что-нибудь вроде: «Чтобы я из-за такого говна расстраивался? Да ни за что!» Немцы употребили бы для такого случая «Furz» – непристойный звук.

Взгляните в этой связи анекдотический рассказик, который, впрочем, вполне мог бы состояться на самом деле.

Представь: стоит там какая-то хуёвина, подошёл к ней какой-то хуй, крутанул какую-то хуенцию, а она «хуяк! хуяк!» и на хуй отсюдова улетела.

Можно согласиться, что, несмотря на шестикратное повторение одного и того же непристойного корня в коротком предложении, сказанное, в общем-то, понятно.

Показательно, что табу-семы в составе просто добавляемых вульгаризмов могут приобретать в речи настолько естественный вид, что эмоционально нагруженным оказывается как раз неиспользование соответствующих сем. Так, если сержант в британской армии крикнет своим солдатам: «Get your fucking rifles!» (Приблизительно: «В ружьё, ёб вашу мать!»), его призыв будет воспринят как нечто само собой разумеющееся. Но если тот же самый приказ последует без вульгаризма «fucking» (То есть просто «Get your rifles!» – «В ружьё!»), немедленной реакцией будет ощущение опасности и необычности ситуации.

В ряде случаев табу-сема может присутствовать в слове, за которым в другой культуре трудно заподозрить непристойность, вульгарность или грубость. Французские глаголы «foutre» и «ficher» означают всего-навсего «делать», иногда «давать», но «foutre» в словаре даже сопровождается пометой «вульг.» У «ficher» репутация тоже не намного лучше. Эти слова настолько грубы, что переводить их, например, на русский или английский языки приходится с добавлением вульгаризмов. «Qu’est-ce que tu fois?» Можно перевести: «What the hell are you doing?», а на русский, вероятно: «Что ты, блядь («ёбаный-в-рот»), делаешь?» Точно так же: «Mon frangin ne fout rien en classe» = «My brother doesn’t do a damn thing in class» = «Мой братан ни хуя в школе не делает».

Но если тот же «хуй» или французские «foutre» и «ficher» всё-таки имеют, кроме табу-семы, и вполне определённые другие смыслы, есть слова, у которых кроме табу-семы вообще больше ничего нет. То есть они даже больше опустошены, чем «хуй» в вышеприводимом «Он ни хуя не делает». Пример: сравните «Куда девалась эта книга?» и «Куда девалась эта блядская книга?» Слово «блядский» решительно не имеет смысла ни в этом, ни в любом другом высказывании. Здесь важна исключительно его связь с вульгарным «блядь», что и даёт ему право «работать» в качестве табу-семы. «Блядская книга» – это та же книга, но с дополнительным значением резко отрицательного к ней отношения, много хуже, чем какая-нибудь там «ненавистная книга».

Инвективный градусник

Вероятно, можно было бы попытаться составить этакий национальный инвективный список, расположив соответствующие слова по их накалённости от «нуля» до «ста градусов». Задача была бы трудная, а отчасти даже не вполне выполнимая, потому что разные слои общества пользуются инвективами по-разному. Для кого-то это слово кажется очень резким, отчего оно если употребляется, то очень редко, в крайних случаях, а для кого-то, наоборот, то же самое слово настолько мягко, что вообще не котируется. То, что очень сильно для средних классов в общении с друзьями или равными себе, может считаться очень слабым в общении с теми, кто ниже: с более молодыми, младшими по положению и так далее. Очень сильные инвективы для среднего класса в среде низших классов считаются вполне приемлемыми для общения с равными себе и так далее.

С другой стороны, очень многое зависит и от более мелкой подгруппы: другу можно адресовать инвективу, недопустимую с малознакомым человеком, в своей компании можно сказать то, что невозможно произнести за её пределами. Вот замечание американца, процитированное Рейнгольдом Аманом, редактором интереснейшего журнала «Маледикта», целиком посвящённого проблемам сквернословия:

В наших краях мы зовём друг друга «hicks» и «hillbillies» (приблизительно «деревенщина». – В.Ж.), и это воспринимается нормально. Но если сюда приезжает калифорниец и зовёт нас так, мы обижаемся.

Известен случай, когда в 1934 году за подобное оскорбление один американец застрелил другого. То есть обида здесь нешуточная.

Существуют (правда, редко) такие подгруппы, в которых престиж и власть в обществе ассоциируются только с полным отказом от грубых выражений. В высших классах общества, говорящего насуахили, даже ударив себя молотком по пальцу или обнаружив, что у машины лопнула камера, неудачник-мусульманин лишь процитирует строки из Корана: «Поистине Господь над сущим властен всем!» В христианском варианте это звучало бы как традиционное «На всё воля Божья!»

И наоборот, те суахили-говорящие, кто не пользуется влиянием и особым уважением (женщины, старики, иждивенцы, молодёжь, не обладающая собственностью), бранятся много и охотно. Особенно характерно, что, по наблюдениям исследователей, если человек в юности прибегал к инвективам, то, приобретя общественный вес, он полностью отказывается от инвективизации речи.

Вот похожий пример изИрана, приведённый путешественником:

Что бы ни произошло – ненормативной лексики не будет. Тегеранец, доведённый до крайней степени возмущения, может в сердцах бросить в лицо собеседника фразу: «Извините меня!» – и только. Философское спокойствие и вера в предопределённость судьбы – черта национального характера.

Справедливости ради надо отметить, что в языке фарси, на котором говорят в Иране, достаточно весьма грубых инвектив. Так что автор вышеприведённого наблюдения, скорее всего, имел в виду, что иранцы предпочитают обходиться без непристойностей не всегда, а лишь в определённых условиях.

В некоторых культурах даже признаться в том, что вы знаете непристойные слова, означало бы потерю лица. Хотя, разумеется, все их знают и соответственно на них реагируют. Вот пример из журнала «Маледикта»:

Однажды пьяный индеец племени оджибва, утверждавший в разговоре со мной, что в его языке нет оскорбительных слов, едва не прикончил меня, когда я, эксперимента ради, обозвал его «жёлтой собакой».

Получается, что даже на одном и том же языке потребовалось бы много таких «градусников».

Кто без греха…

Выше было сказано, что низшие классы, малообразованные слои населения прибегают к инвективным «флагам расцвечивания», потому что без этих «флагов» их речь кажется им недостаточно эмоциональной. Это правда, но правда и то, что порой такие «флаги» вывешивают все классы общества, выражаясь словами поэта, и академик, и герой, и мореплаватель, и плотник. В этот список входят императоры, вожди и люди «свободных профессий».

Остановимся на этом подробнее. Дело в том, что одним из распространённых заблуждений неспециалистов является мнение, будто полемика в «высоких сферах» политики или философии должна вестись и обычно ведётся в цивилизованных рамках академического спора, где главным оружием являются факты и их интерпретация.

Практика же показывает, что как политические деятели, так и учёные философы достаточно часто пренебрегают чинными правилами ведения научного диспута. В ходе полемики, политического или даже научного диспута в ход могут идти ложь, площадная брань, прямые оскорбления, грязные намёки.

Ученик Ю. М. Лотмана А. Плуцер-Сарно пересказывает пример своего учителя:

Однажды Горький приехал в гости в Ясную Поляну к Льву Толстому. Во время разговора Толстой обильно уснащал свою речь нецензурными выражениями. Горький, которому хотелось выглядеть в глазах великого писателя не босяком, а русским интеллигентом, очень обиделся: он подумал, что Толстой, разговаривая таким образом, подделывается под народную речь. Но Горький, – заканчивал свой рассказ Юрмих, – ошибался. Толстой этим, наоборот, хотел показать ему, что он свой, потому что он говорил, как говорят в высшем обществе.

Плуцер-Сарно добавляет:

Действительно, точка зрения, в соответствии с которой употребление матерной лексики – прерогатива низких слоёв общества, совершенно неадекватна. Можно сказать, что мат поляризован в своём употреблении – он употребляется без ограничений либо ворами и пьяницами, либо рафинированными интеллектуалами. Обычно матерной речи боится обыватель, воспринимающий мат не как обогащение языка, а как нечто неприличное, чего нельзя произносить при дамах.

Бесцеремонная бранная традиция имеет очень древние корни. Вот Иоанн Креститель обращается к своим идейным противникам, фарисеям и саддукеям:

Порождения ехиднины! Кто внушил вам бежать от будущего гнева?

В современном языке эта инвектива, вероятно, соответствовала бы чему-нибудь вроде «Сучьи вы дети!»

В «Деяниях Святых Апостолов» читаем:

Но Савл, он же Павел, исполнившись Духа Святого и устремив на него взор, сказал: «О исполненный всякого коварства и всякого злодейства, сын диавола, враг всякой правды! Перестанешь ли ты совращать с прямых путей Господних? (Деян.13; 9-10).

Справедливости ради стоит отметить, что в Нагорной проповеди Христос резко осуждает брань в любом виде:

Кто же скажет брату своему: «Рака» (В.Ж. – в переводе – «пустой человек», в современных английских переводах это «fool», «дурак»), – подлежит синедриону, а кто скажет «безумный» – подлежит геенне огненной (Мф 5; 22).

Швейцарские протестанты-кальвинисты, как известно, строго запрещали брань среди единоверцев; однако сам Кальвин, защищая свои религиозные постулаты, употреблял в адрес оппонентов такие выражения, как «свиньи, ослы, подонки, собаки, идиоты и вонючие скоты». В том же веке в другой стране, Англии, реформистский епископ Джон Бейл называл своих католических оппонентов «грязными блудниками («flithie whoremongers»), убийцами, ворами, грабителями, лжецами, идолопоклонниками, собаками, свиньями и воплощениями дьявола».

Ситуация была той же и в России. Процитируем некоторые письма Ивана Грозного к Андрею Курбскому (это вторая половина XVI века):

Ты […] собацким изменным обычаем преступил крестное целование […] положил еси яд аспиден под устами своими […] бесовским обычаем яд отрыгаеши. […] Что же, собака, и пишешь, и болезнуеши, совершив такую злобу? […] Посему во всём ваша разумеется собачья измена. […] Почто хвалишься, собака, в гордости, такожде и инех собак, и изменников бранною храбростию?

А вот отрывки из сочинения протопопа Аввакума (XVII век):

Знаю всё ваше злохитрство, собаки, бляди, митрополиты, архиепископы, никонияне, воры, прелагатаи, другия немцы русския.

А выблядков тех ево (В.Ж. – дьявола) уже много, бешанных собак.

Ох, блядин сын, собака косая, страдник!

Короче говоря, в предшествующие эпохи весьма образованные мужи мало стеснялись в выражениях по части оппонентов, и брань нередко заменяла им аргументы. Великий немецкий поэт Генрих Гейне достаточно точно изобразил «учёный» спор между средневековыми раввином и христианским монахом францисканцем в сатирическом стихотворении «Диспут». Вот небольшой отрывок:

 
О евреи, вы гиены,
Кровожадные волчицы,
Разрываете могилы,
Чтобы трупом насладиться.
О евреи – павианы
И сычи ночного мира,
Вы страшнее носорогов,
Вы – подобие вампира.
 
 
Вы – мышей летучих стаи,
Вы – вороны и химеры,
Филины и василиски,
Тварь ночная, изуверы.
 
 
Вы гадюки и медянки,
Жабы, крысы, совы, змеи!
Гнев Господен, без сомнения,
Покарает вас, злодеи![…]
 

Раввин не замедлил с ответом:

 
Чтоб в моей душе бесплодной
Вырастить Христову розу,
Ты свалил, как удобренье,
Кучу брани и навозу. […]
 
 
За раввином францисканец
Вновь завёл язык трескучий:
Слово каждое – не слово,
А ночной горшок пахучий.
 

(Перевод А. Дейча)

Вот небольшой список переводов бранных выражений из политических и экономических трудов и писем Маркса и Энгельса. Так именуют своих противников уважаемые классики:

Жаба, чванливая обезьяна, скотина, упрямая лошадь, подлая эмигрантская свинья, собака («лавры кровавой собаки»), «последний вой лондонских ослов», банда ослов, валаамова ослица, куколка навозного жука и даже вошь с головой, вздутой от водянки.

Не брезговали эти учёные теоретики и насмешками над реальными и воображаемыми физическими и иными недостатками оппонентов:

Карлик, огромная гора мяса и жира, заика, эпилептик, над его уродливой головой скоро разразится настоящая гроза, Бруно Бауэр, заикаясь, лепечет, …форму, которая характеризует этого возвышенного карлика как настоящего дурака, старая баба, низкий блюдолиз, пройдоха, старый плут, плебей, шут, арлекин, паяц, лживый комедиант, коронваный шулер, чудовищный выродок, высокопарный негодяй, мерзкая дрянь.

Похоже, что классики были ещё и порядочными ксенофобами. В их трудах можно встретить «венгерскую дрянь», «жалких итальянцев», «надменных хорватов», «поганую Швейцарию» и… «русских каналий».

Закончить этот внушительный список можно примерами, которые напоминают нам, что оба вождя – воспитанники немецкой культуры, где самые грубые инвективы – из «туалетной лексики»:

…получить грубый пинок в самое мягкое место, подложить под зад несколько горячих углей, религиозные запоры, литературный понос, испарения чумной демократической клоаки, … которой «Кельнише Цайтунг» ещё недавно лизала зад.

И при всём при том сквернословие Маркса и Энгельса, при всей его грубости и цинизме, значительно уступает сквернословию их политических последователей, живших в иную эпоху и использовавших форму изложения своих учителей в совершенно других политических и культурных условиях. Наши отечественные последователи вечно живого учения стремились и по форме придерживаться первоисточников.

Меньшевичка Л. И. Аксельрод писала по этому поводу:

Полемика Ильича (Ленина – В.Ж.) всегда отличалась в то же время крайней грубостью, оскорбляющей эстетическое чувство читателя […] Не соответствуют истине и потому именно грубы и возмутительны эпитеты, которыми Ильич награждает мыслителей из позитивистского лагеря: Авенариус – кривляка, Корнелиус – урядник на философской кафедре. […] Уму непостижимо, как это можно нечто подобное писать, написавши не зачеркнуть, а зачеркнувши не потребовать с нетерпением корректуры для уничтожения таких нелепых и грубых сравнений!

Мнение известного поэта В. Ходасевича

Ленин был великий огрубитель и опошлитесь. […] Мысль Ленина всегда сильна и всегда вульгарна. […] Стремление к огрублению, презрение к эстетике (может быть, незнание о ней), полемическая хлёсткость невысокой цены – вот главнейшие черты ленинского стиля.

Вот лишь несколько примеров из полемических трудов вождя мирового пролетариата:

Мошенник, сладенький дурачок, кабинетный дурак, с кашей в голове, разжижение мозга, ренегат, слепой щенок, ослиные уши, мерзавец, блудливый сплетник, лакей, наймит, лоботряс, сволочь, жалкий комок слизи, говно, коронованные манекены, кадетские подголоски, либеральные лакеи, инквизиторы в зипуне, капризный барин, старая бюрократическая крыса, сторожевой пёс самодержавия.

Особенно доставалось от Ильича русской интеллигенции, которую он неоднократно называл «говном»:

Кучка ноющей интеллигентской дряни, сомнения дряблой буржуазной интеллигенции, «Общество» и интеллигенция – просто жалкий, убогий, трусливо-подленький прихвостень этих верхних десяти тысяч.

Но особенно бурные эмоции вызывает у Ленина специфический слой не разделяющих его взгляды:

Учёно-философская тарабарщина, профессорская галиматья, невежество, безграмотность, верх бессмыслицы, языкоблудие, претенциозный вздор, чудовищно глупые выводы, абсурдное мнение, чистейший вздор, одна сплошная фальшь; Мах – путаник, Авенариус – кривляка. На то они и моськи, чтобы лаять на пролетарского слона.

Впрочем, соратники тоже попадают под раздачу:

Если Маша оказалась такой, то я лично очень рад, что эта сука отказалась идти в наш журнал. Радек держит себя в политике как тышкинский торгаш, наглый, нахальный, глупый. Если Радек не понимал, что он делал, тогда он – дурачок. Если понимал, тогда – мерзавец. Пятаков – «поросёночек», у которого ни капли мозгов. Дурак я был, что советовал смягчить против этого мерзавца Плеханова!!

Не уступал Ленину по грубости и Л. Д. Троцкий. Его инвективы более живописны, что доказывает его несомненный журналистский талант и богатый словарный запас:

Каутский ползал на четвереньках перед Вильсоном, Азеф был и оставался прохвостом, Сыромятников – тупая и злая недотыкомка, который снова жуёт гнилыми зубами вопрос о «волках»-социалистах и «овцах»-рабочих, Николай II – коронованный урод, вырожденец по всем признакам, со слабым, точно коптящая лампа, умом, у него преступно-дрянная натуришка из мусорного ящика человечества, Пуришкевич покрыт плевками общественного презрения.

К этому можно добавить негодяя, рептилию, лакея, сивого мерина, преступного бродягу, шута, труса, конокрада, шулера и многое другое.

Не стало Ленина и Троцкого, но стиль общения руководителей нашего государства не изменился. Из воспоминаний внука Н. С. Хрущёва:

В советском руководстве было много людей, которые не тольько говорили, но и мыслили по-матерному. Ворошилов, Будённый, да и Сталин оставляли резолюции с нецензурными словами на документах. Молотов, отклоняя одно из прошений о помиловании, написал на полях, что осуждённый – ублюдок и блядь. По-моему, одна из самых ярких в этом смысле резолюций – та, которую Сталин наложил на донесения разведки НКВД от 16 июня 1941 г. с предупреждением о готовящемся нападении Германии на СССР: «Можете послать ваш источник из штаба германской авиации к ёбаной матери». На крупном селекторном совещании секретарей райкомов в середине 50-х годов Л. Каганович разъяснял его участникам, что «вопрос не хуй, сам не встанет». Как вспоминал переводчик высокопоставленных лиц, Ворошилов, Каганович и другие товарищи не стеснялись материться даже в присутствии лидеров зарубежных стран (например, резидента Индонезии Сукарно, в свите которых были люди, понимавшие по-русски). Среди слов и выражений известного рода руководители хрущёвского периода, а позднее и Л. Брежнев предпочитали такие, как «мудак» и «ёб твою (его, их и т. д.) мать».

Можно согласиться с мнением, что почти все первые руководители советского государства происходили из низов общества, были малограмотны и получили соответствующее воспитание. Однако и СМИ советского периода практически не отличались в языковом плане от своих вождей. Вот характеристики уничтожаемых вчерашних соратников:

…белобандиты, предатели, мерзавцы, выродки, потерявшие всякий человеческий облик, шакалы, сволочи, чудовищные ублюдки, змеиная вражья порода, подлая банда убийц и шпионов, их гнусный лай из помойной ямы истории и многое другое

В создании таких текстов принимали участие, в частности, М. Горький, М. Исаковский, М. Шагинян, Джамбул, М. Козаков и просто безвестные авторы передовиц «Правды», «Огонька», «Комсомольской правды», «Крокодила» и другие.

Цитаты из передовых статей «Правды» за 1936–1937 годы:

Иуда-Троцкий, гнусная шайка, троцкистские бандиты, оголтелый и презренный союзник фашизма, презренные агенты фашистских охранок, звериное выражение ненависти, гады, убийцы и поставщики убийц, гнусные трижды презренные троцкистские выродки, троцкистская падаль, бешеные троцкистские псы, троцкистская нечисть и тому подобное

Не следует думать, что подобная риторика прекратилась с осуждением культа личности. Вот примеры выражений, которыми награждала своих оппонентов Коммунистическая пресса во время президентских выборов 1996 года:

Педерасты, гады, долбанутые, хапуги, сучьи дети, уродины, лягушки, гнойные стрептококки, грязные человекообразные обезьяны, суки, вам бы бульдогами служить на свиноферме, мерзопакостные извращенцы, шлюхи подзаборные, грязные свиньи, мразь, поганые твари и тому подобное

Антикоммунистическая газета, приводящая этот список, оговаривается, что самые грязные ругательства ею всё-таки опущены. Со вздохом придётся признать, что и здесь, как всегда и всюду, коммунисты – впереди.

Из воспоминаний Э. Неизвестного:

Когда Хрущёв подошёл к моей последней работе, к автопортрету, он уже куражился: «Посмотри-ка лучше, какой автопортрет Лактионов нарисовал. Если взять картон, вырезать в нём дырку и приложить к портрету Лактионова, что видно? Видать лицо. А эту же дырку приложить к твоему портрету, что будет? Женщины должны меня простить – жопа». И вся его свита мило заулыбалась.

Из газеты «Аргументы и факты»:

Некоторое удивление вызвала у меня особенность Черномырдина ругаться. […] У Виктора Степановича мат был нормальным языком общения. Горбачёв, кстати, без мата даже на Политбюро фразы произнести не мог.

Н. С. Хрущёв:

Сталин […] сделал примерно такое заявление: […] Ленин нам оставил пролетарское государство, а мы его просрали. Он буквально так выразился, по словам Берии.

Газета «Золотое кольцо» (Ярославль):

Ссора вспыхнула тяжелейшая, с матерщиной и угрозами. Сталин материл Тимошенко, Жукова и Ватутина, обзывал их бездарями, ничтожествами, ротными писаришками, портяночниками. […] Тимошенко с Жуковым тоже наговорили сгоряча немало оскорбительного в адрес вождя. Кончилось тем, что побелевший Жуков послал Сталина по матушке и потребовал немедленно покинуть кабинет и не мешать им изучать обстановку и принимать решения.

Впрочем, сторонники партии Жириновского и Лимонова тоже могут в печати опускаться до площадной брани.

Только несколько цитат из газеты «Лимонка» за 1998 г.:

Независимые профсоюзы, мать иху, Дания – говно, европейцы хуевы, херня, которая не стоит цены билета, зарплата за октябрь хуй знает где, просрали всё, его рыжий ебальник надоел всем смертельно и тому подобное

Примеры тому встречаются в изобилии на страницах мемуаров, художественной литературы, писем и так далее. Выше уже приводился пример-признание выдающегося хирурга Н. М. Амосова. По словам композитора Н. Каретникова, музыканты Большого театра, отказываясь играть не нравившиеся им сочинения,

…протест выражали на полях оркестровых партий, и не какими-нибудь нотами, а настоящим боевым матом.

Вот набор наиболее ярких цитат из газет и журналов.

Из литературных произведений:

В дивизии днём в уборную выйти – страшное, немыслимое дело! Мне рассказывали: начальник штаба у Людникова плюхнулся в блиндаж, крикнул: «Ура, ребята, я посрал!» Поглядел, а в блиндаже докторша сидит, в которую он влюблён.

(В. Гроссман)

Писатель. Я – писатель.

Читатель. А по-моему, ты – г…но!

(Писатель стоит, несколько минут потрясённый этой новой идеей, и падает замертво. Его выносят.)

(Д. Хармс)

 
Чтобы известным стать,
Не надобно горенье,
А надо обосрать
Известное творенье.
 

(Б. Окуджава)

 
До усеру испугались смельчаки Головкиной.
 

(М. Плисецкая)

 
Вовсе я не иностранец и сижу не средь мутак.
Я обычный наш засранец, неврастеник и мудак.
 

(С. Юрский)

Справедливости ради отметим, что русский ареал в данном отношении – отнюдь не исключение. Имеются многочисленные свидетельства, что, например, элита британского общества тоже не брезгует соответствующим словарным запасом. Со времён короля Генриха VIII в Великобритании утвердилось выражение «Ругаться, как лорд».

Впрочем, лорды здесь не едины. Знаменитый филолог Анна Вежбицка справедливо отмечает, что в английской культуре бранные выражения вполне допустимы и рассматриваются обществом всего лишь как проявление этакой мужественности. От англичан не отстают американцы, ирландцы и австралийцы. При этом не отмечается особых различий в плане образования или социального положения.

Другое дело, что речь здесь главным образом идёт не столько о выражении гнева, сколько о дружеском общении. Профессор Т. В. Ларина подчёркивает, что такая тенденция стала заметнее в самое последнее время. Англоязычные народы всё охотнее пользуются даже такими ещё недавно абсолютно недопустимыми словечками, как «fuck» и его производные.

Примеры из книги Т. В. Лариной «Категория вежливости и стиль коммуникации» (автор каждый раз указывает, что говорящие – вполне интеллигентные образованные люди, в том числе женщины:

Let me make you a coffee, for fuck’s sake!

‘Brilliant’ he said to my breasts. ‘Absolutely fucking brilliant.’

You, my darling, are an absolute fucking brilliant.

What the fuck is wrong with you?

How’s life, little bastard?

What the bloody hell are you talking about?

You look shit, my friend.

Перевести все эти фразы буквально абсолютно невозможно: в русскоязычном «приличном обществе» женщина пока ещё не может сказать что-нибудь вроде: «Давай я тебе приготовлю кофе, мать твою ети!» В большинстве случаев «fucking», «hell» и др. – простые эмоциональные усилители типа русских «чертовски (красивый)», «чёрт побери!» и прочие. «Bastard» (ублюдок, выблядок) – доброжелательное обращение.

Правда, и русский может выдать какое-нибудь дружелюбное «Привет, ёбаный-в-рот, ты где это пропадал?», но услышать такое в обществе, принадлежащем к среднему классу, пока маловероятно.

Сочетанием «непарламентские выражения» обычно характеризуют грубую брань, но практика показывает, что самые что ни на есть подлинные «парламентские выражения» также могут не отличаться особой деликатностью. В своей монографии немецкий исследователь Ф. Кинер приводит данные протоколов парламентских слушаний во Франции. За один только год (лето 1949 – лето 1950 гг.) зафиксировано, что коммунисты обзывали своих противников 110 раз канальями, 205 раз свиньями и скотами, 180 раз ослами, 270 раз фашистами и 80 раз провокаторами. Социалисты 50 раз отзывались о своих врагах как о грабителях трупов, 50 раз как о пожирателях икры. Народная католическая партия и некоторые партии поменьше не стеснялись в употреблении таких выражений, как «Поросёнок!» (120 раз), «Бестолочь!» (65 раз), «Шарлатан!» (20 раз), «Провокатор!» (90 раз), «Неумёха!» (12 раз).

Небольшая выдержка из дилога двух парламентариев британской палаты представителей 1975 года:

Dr. R.t. Gun (Labor). Why don’t you shut up, you great poofter?

Mr. J. W. Boutchier (Liberal). Come round here, you little wop, and I’ll fix you up.

В приблизительном русском переводе этот диалог мог бы звучать так:

Д-р Р. Т. Ган (лейборист): Почему ты не заткнёшься, сутенёр ты поганый?

Г-н Дж. У. Бурчиер (либерал): Иди сюда, ублюдок, и я врежу тебе.

Газетное сообщение: наследный принц Чарльз, выступая перед австралийскими школьниками, выронил листок с записанной речью и в сердцах воскликнул: «Oh God, my bloody bit of paper!» Дословный перевод здесь невозможен, потому что «God!» («Боже!») в английской практике – богохульство, а «bloody» и вовсе непереводимо; вероятно, по-русски более или менее адекватно всё это можно было бы передать как «Ах ты, блядь! Ёбаный листок!»

Правда или нет, но газета утверждает, что в листке, вызвавшем такую реакцию принца, было якобы аписано: «Сквернословие – привычка презренная и глупая».

Депутаты Государственной Думы России признают, что в кулуарных обсуждениях они вполне в состоянии посоревноваться с их зарубежными коллегами. Газета «Известия» в 1995 году писала:

Крепчает парламентский язык. […] Ю. Д. Черниченко поведал, что мат стал официальным парламентским языком дискуссий в Думе и высших эшелонов власти. Как французский – у былой аристократии. Это новояз новой политэлиты. По словам депутата, не употребляют только Э. Памфилова и Е Гайдар. За что и погорели.

В монументальном исследовании «Этика политического успеха» читаем:

И всё же можно говорить о предпочтении или непредпочтении общения с помощью инвективной лексики в различных социальных группах. Особенно заметна разница в употреблении инвектив в зависимости от конфессиональной принадлежности. По некоторым наблюдениям, католики-мужчины обращаются к инвективе чаще, чем протестанты, православные в Хорватии и Боснии – чаще, чем католики, христиане – чаще, чем мусульмане, причём эти последние прибегают к инвективном плане к именам Иисуса, Божией Матери, католическим постам, Папе Римскому, кресту и тому подобное, но никогда не поносят свои собственные святыни.

Стоит упомянуть об анализе инвективных предпочтений умственно отсталых людей. Такое исследование было проведено в США. Выяснилось, что умственно отсталые считают наиболее грубыми инвективы, связанные с интеллектом, характером и национальной принадлежностью или внешностью оппонента.

Устами младенца

Исследователи называют самые разные цифры носителей русской культуры, активно использующих инвективную лексику, которую некоторые из них называют «ненормативной» или «нестандартной». В большинстве случаев речь идёт о более чем 70 процентах населения. Если принять эту цифру, придётся согласиться, что такие термины неудачны, ибо получится, что «нормативных» и «стандартных» граждан меньше, что абсурдно по определению.

Не вызывает сомнения существование своеобразных детских инвектив. Инвективы сопровождают человека практически «с младых ногтей». Характерные инвективные возгласы встречаются у детей чуть ли не с первых попыток заговорить. Большей частью дети выражают своё неудовольствие словесно. С возрастом инвективные возможности увеличиваются, появляются самые разнообразные саркастические замечания, обзывания, дразнение, невыгодные сравнения, сплетни, клеветнические заявления и другие способы выражения неприязни.

Стратегия инвективного общения взрослых обнаруживает удивительное сходство с детскими дразнилками. Среди функций дразнилок – несколько полностью совпадающих со словесной агрессией взрослых.

Т. Джей подсчитал, как часто пользуются бранным словарём американские дети с 1 года до 12 лет. До одного года дети просто повторяют услышанные ими слова (например, «fuck»). В первые два года жизни соответствующий словарь вырастает до двух-трёх слов, к школьному возрасту их становится около двадцати. К подростковому возрасту таких слов примерно 30, затем это количество резко возрастает и достигает пика. Однако после этого всё зависит от социальных условий. Для сравнения: публично звучащий инвективный словарь взрослого американца может колебаться от 20 до 60 слов.

Во многих культурах дети всё чаще просто усваивают взрослый инвективный репертуар, причём непристойность инвективы порой не приходит детям в голову, они просто считают инвективу нормальным средством выражения своих эмоций. Пример из книги писателя В. Крупина:

Жена его положила сына в хомут, а я, кажется, пятилетний, пришёл с мороза погреться и вытереть сопли, увидел такое дело и, считая нормой русского языка все матерные слова, восхищённо сказал: «Ну, Анна, в такую мать, ты и придумала!»

Надо сказать, что во многих странах и культурах взрослые относятся к сквернословию детей без излишней драматизации. Известный американский психотерапевт, автор книги по семейному воспитанию H. Ginott, почти полвека тому назад предлагал матерям следующим образом реагировать на использование бранной лексики в их присутствии:

Такие слова мне очень не нравятся, но я знаю, что мальчики ими пользуются. Мне бы не хотелось их слышать. Прибереги их для раздевалки в спортзале. В нашем доме они запрещены.

Обратите внимание: абсолютного запрета на соответствующую лексику здесь нет, её использование всего лишь территориально ограничивается.

Исследователи детского фольклора отмечают как прямые заимствования инвективной лексики взрослых, так и более или менее «самодеятельное» творчество. Примеры из статьи о детской бранной лексике филолога О. Ю. Трыковой:

Дразнилки:

Борис – на яйцах повис; Света – звезда минета; Янка – лесбиянка; Максим, Максим, у тебя из жопы дым.

Загадки с подвохом:

Между ног дрягается, на «х» называется (Хобот у слона);

Красная головка работает ловко (Дятел)

Молчанка (проигрывает тот, кто заговорит первым):

Кто родился в жопе негра – отзовись!

Считалка:

 
Пида – раз,
Пидар – два,
Пидар – три,
Пидарасом будешь ты!
 

Частушка, явно заимствованная у взрослых. Алёша П. 14 лет:

 
Раньше были времена,
А теперь мгновенья.
Раньше поднимался хуй,
А теперь давленье.
 

Современного читателя может удивить, что сравнительно недавно деревенские жители специально учили детей матерной лексике. Специалисты объясняют это древней традицией, идущей от времён, когда мат ещё сохранял священный смысл. Помимо мата, для того, чтобы уберечь ребёнка от злых демонов, ему в колыбельных песнях желали смерти и присваивали «плохие имена» вроде Негодяй, Дурак, Косой, Рябой, Хворощ, Беда, Смерть, Могила или Некрас.

Примеры колыбельных:

 
Баю-баиньки,
Спи, маленькая,
Люли-люли,
Ух, коза этакая!
Спи, говорю, засранка!
 

 
Ой, куны, куны, куны,
Даша с Колей сикуны,
Даша с Колей сикуны,
Обоссали все штаны!
 

От обидных прозвищ и кличек могли образовываться неприличные фамилии вроде Огрызок, Сиська, Харя, Гнида и другие: Дебилов, Пентюхов, Сукин, Дристунов, Пердунов, Жопецкий, Говнов. Ясно, что создатели этих фамилий не имели в виду обидеть их носителей, и все эти Дристуновы и Жопецкие до поры до времени относились к своим именам спокойно.

Кстати, некоторые, на современный взгляд, вполне приемлемые фамилии могли родиться из намёка: Булдаков, Балдин, Шишкин. Вот они дожили до наших дней и уж подавно никого не смущают.

Особую роль инвектива играет в подростковом возрасте, возрасте становления личности и серьёзных попыток самоутверждения. Инвектива, внешне полностью идентичная «взрослой», призвана вписать подростка в общество старших и одновременно – служить средством защиты от характерных для этого возраста страхов сексуального или иного толка. Именно поэтому в подростковой среде инвективное общение популярнее, нежели во многих взрослых подгруппах.

Обратил ли читатель внимание на то, что вот уже довольно давно надписи, исполняемые подростками на заборах и стенах зданий, полностью изменили своё содержание: непристойности сперва вытеснились названиями любимых музыкальных ансамблей или жанров, а также спортивных команд («Спартак – чемпион!»), а позже и вовсе орнаментами и почеркушками самой разной степени художественности. Можно связать это изменение с возросшей свободой половых отношений, в результате чего подростку уже не надо самоутверждаться за счёт того, что он, дескать, «всё уже знает», и ему приходится искать другие пути доказывать свою мужественность.

«Мужики и бабы»

До сравнительно недавнего времени в России можно было с уверенностью говорить, что грубая инвектива – это чисто мужской способ общения. Разумеется, за женщиной оставалось право выражать в своих словах агрессивные чувства, но исключительно своими, «не-мужскими» средствами. Б. А. Успенский цитирует мнение, записанное в Полесье: «Бабы праклинают, мужики матерацца». Использование же женщинами непристойной брани ощущалось почти повсеместно как некая измена своему половому статусу: «Баба, а матерится, как мужик».

Откуда такая разница? Одно из возможных объяснений – связь между сквернословием и степенью доминантности личности. Главный признак доминантности – право приказывать, а значит, подавлять. Принято считать, что в обществе доминируют руководитель предприятия, армейский офицер, глава семьи, в ряде ситуаций – просто мужчина. Соответственно инвектива направлена, так сказать, «сверху вниз». Обратное движение принимается как открытый вызов, стремление вызвать конфликт. Сравним у Маяковского, где царский офицер жалуется на падение нравов в армии:

Сегодня с денщиком: ору ему – эй, наквась штиблетину, чтоб видеть рыло в ней! – и конешно, – к матушке, а он меня к моей, к матушке, к свет к Елизавете Кирилловне!

Обратите внимание: собственный мат офицер считает само собой разумеющимся, нормальным способом общения с денщиком, но вот такая же реакция со стороны простонародья – это неслыханное нарушение всех правил!

Что же касается женщин, то их стремление избегать слишком резкого инвективного словоупотребления имеет как минимум два объяснения. Первое из них – меньшая, по сравнению с мужчинами, возможность социального доминирования: как правило (разумеется, знающее исключения), в ситуации общения «женщина – мужчина» социально доминирует мужчина.

Правда, сегодня ситуация довольно быстро меняется. Как показали эксперименты американских исследователей, женщины, повысившие свой статус (например, феминистки, борющиеся за равноправие с мужчинами), вместе со статусом приобретают и соответствующий инвективный словарь, попросту говоря, «ругаются, как мужики».

Второе объяснение коренится в самом мужском характере древних табу и соответствующем их словесном выражении. Общеизвестно, что обращение к табуированным словам и понятиям (в современном обществе к инвективной лексике) особенно осуждается, если имеет место в присутствии женщин и детей («Мужчина, перестаньте выражаться, тут же женщины/дети!»), не говоря уже о почти повсеместном запрете на использование инвектив самим женщинам и детям.

Так вот, полезно по этому поводу вспомнить, что в первобытном обществе именно женщины и дети, как правило, исключались из обрядов ритуальной деятельности, прежде всего тех, что были связаны с генеративным (порождающим) циклом. Присутствие на таком чисто мужском ритуале грозило женщинам и детям немедленной смертью. Равным образом запрет распространялся и на соответствующий словарь.

Можно считать, что такой запрет был оправдан. Согласно взглядам некоторых исследователей, сквернословие изначально физиологически связано с мужским полом, и если к такой лексике постоянно прибегает женщина, у неё начинают преобладать мужские гормоны, она «маскулинизируется», даже внешне приобретает некоторые мужские черты, у неё грубеет голос и так далее.

Правда, всё не так просто. Существуют и такие группы, в которых акценты направлены диаметрально противоположным образом, то есть инвектизированная речь изначально принадлежит прежде всего женщинам. Таковы, например, китайский ареал или ряд подгрупп на территории бывшей Югославии. Употребляемые женщинами инвективы в Китае с европейской точки зрения очень грубы, носят сексуальный, матерный характер и вовлекают наименование самого оппонента или его родственников обоего пола. В принципе китаянки избегают сквернословить в обществе мужчин.

Есть подобные сравнительно небольшие женские подгруппы и в развитых европейских странах. Наиболее грубыми сквернословами в Англии всегда считались базарные рыбные торговки. На Фарерских островах и мужчины не без оснований опасаются острого языка работниц рыбных фабрик.

Объяснение этому феномену видится в совершенно ином взгляде на изначальную роль инвективы в обществе, а именно – в возможности использовать инвективу не как символ социального доминирования, а, наоборот, как оружие слабых, как некое подобие компенсации за невозможность ответить обидчику более ощутимыми средствами («Не могу ударить, так хоть обругаю!»).

Именно такая ситуация прослежена на материале языка суахили, где, как было показано ранее, инвектива не характерна для тех, кому нет особой необходимости доказывать своё социальное превосходство. Женщины суахили, безусловно, стоят социально ниже мужчин, и поэтому их обращение к инвективе психологически оправданно.

Однако в последние десятилетия и во многих других ареалах наблюдается серьёзное изменение акцентов подобной «половой предпочтительности». В современной вьетнамской традиции инвектива вполне возможна во всех половых и возрастных группах, в то время как сравнительно недавно она была «привилегией» исключительно мужчин. Также и почти все опрошенные американки сквернословят вслух или про себя, то есть не отличаются в этом отношении от мужчин. Правда, большая их часть предпочитает воздерживаться от сквернословия при детях.

Большинство опрошенных американцев заявили, что сквернословие в их присутствии лиц противоположного пола не вызвало бы у них возмущения. Характерно, что шестеро из семерых, кто всё же возражал против такого поведения, были мужчины. Другими словами, сегодня в США женщины относятся к собственному сквернословию или к сквернословию мужчин в их присутствии спокойнее, чем мужчины к сквернословию женщин в такой же ситуации. Но в целом пока мужчины-американцы сквернословят в полтора раза чаще, чем женщины.

Это заметно уже на детях. По подсчётам Т. Джея, проанализировавшего 663 инвективных высказывания американских детей от одного года до десяти лет, 496 из них принадлежали мальчикам и только 167 – девочкам. Вероятнее всего, в России результаты такого опроса были бы приблизительно такими же.

Есть данные, что в письменной речи, то есть когда инвективы менее спонтанны, к инвективе чаще обращаются женщины. То есть женщины в этом плане более рассудочны.

Это последнее обстоятельство наводит на интересные размышления о разной роли брани в зависимости от пола говорящего. В большинстве случаев женская брань более агрессивна и изобретательна. Психологи и педагоги, работающие в женским тюрьмах, отмечают особую яростность и живописность женской брани. Очевидно, что если для мужчин, по крайней мере их части, брань нередко становится привычной и маловыразительной, женщина, освоившая «мужской язык», осваивает его «по-женски», очень эмоционально воспринимая буквальное содержание инвективы. Женские инвективы нередко носят творческий характер и гораздо более изощренны и даже злобны.

Позволим себе аналогию. Общеизвестно, что женский организм более чувствителен к алкоголю, чем мужской. Точно так же он болезненнее реагирует и на инвективизацию речи: эмоциональная и этическая травма матерящейся женщины явно больше, нежели у мужчины.

«Свобода, свобода, эх, эх, без креста!»

Сравнивая отношение к сквернословию в России и в США, можно отметить интересные различия. Об огромной популярности брани в англоязычных странах разговор ещё впереди, но здесь отметим парадоксальное влияние борьбы населения за свои гражданские права. В современной Америке гражданские права понимаются иногда предельно широко, как право делать всё, что вздумается, если это всё не посягает на права другого человека. Школьный учитель вправе остановить сквернословящего ребёнка в школьных стенах, но не имеет права требовать от него избегать брани дома: это право исключительно родителей, и соответствующее требование означало бы посягательство на их гражданские права.

В русскоязычном ареале свободное употребление любой инвективной лексики в любой половой или социальной группе ещё невозможно, но определённые послабления по половому признаку дают себя знать. Уже достаточно давно приходится говорить о том, что в малообразованных слоях общества вульгарная инвективная речь перестала считаться чисто мужским делом. Вот пример из романа В. Астафьева:

«О-о-о-й Васька! – коровой взревела Варюха. – Ты разрываешь моё сердце. Вот жили люди, а! А тут?» – Она с недоумением оглядела кухню и послала её со всем своим грубым скарбом в такое место, какого у неё, как у женщины, и быть не могло.

Столь же описательно, но не менее понятно переданы слова Катюши в юмористическом стихотворении И. Иртеньева:

 
И, направив прямо в сумрак ночи
Тысячу биноклей на оси,
Рявкнула Катюша что есть мочи:
– Ну-ка брысь отсюда, иваси!
 
 
И вдогон добавила весомо
Слово, что не с ходу вставишь в стих,
Это слово каждому знакомо,
С ним везде находим мы родных.
 
 
Я другой такой страны не знаю,
Где оно так распространено.
И упали наземь самураи,
На груди рванувши кимоно.